Бессмертная любовь | A Deathless Love

Третья часть — Ретт, милый, вы со Скарлетт, случайно, не собирались уехать сегодня, не удосужившись поставить меня в известность? — поинтересовалась Элеонора, входя в столовую, где уже был накрыт завтрак. Ретт следил, как мать опустилась в кресло напротив и развернула салфетку, аккуратно положив её на колени. Вглядываясь в её лицо, пока она ждала ответа, он заметил, что морщины у глаз сегодня словно стали глубже. Мать либо плохо спала из-за вчерашних событий, либо тревожилась о том, что принесёт новый день, либо была сердита на вчерашний переполох. — Нет, мама. Элеонора поставила чашку кофе обратно на стол, даже не пригубив. Её глаза прищурились, а тонкие губы сжались в прямую недовольную линию. Через мгновение она повторила: — Нет? Тогда, возможно, Манниго ошибся, когда сообщил, что вы приказали отправить чемоданы на вокзал? Спрошу ещё раз: вы куда-то собираетесь, Ретт? Его мать была явно раздражена. Ретт тяжело вздохнул: — Сегодня утром я отвёз Скарлетт и детей на вокзал. — Зачем? — По ряду причин, мама. — Например? — Мама, я не хочу это обсуждать, — Ретт поднялся из-за стола. — Сядь, Ретт. Её слова прозвучали резко, и Ретт сразу узнал властный тон своего детства. Разница лишь в том, что обычно так говорил его отец, а не сидевшая сейчас напротив женщина. Ретт снова опустился в кресло и посмотрел, как мать делает глоток кофе, прежде чем продолжить: — Жаль, но обсуждать мы всё равно будем, Ретт. Что бы ни произошло прошлой ночью, это оказалось унизительно и для твоей сестры, и, судя по всему, для твоей жены. Да и я не в восторге от того скандала, что ты устроил, — холодно заметила Элеонора. — Роберт сказал Скарлетт нечто такое, что я не стану повторять. Но это не главная причина её ухода, — признал он. — С Робертом я разберусь позже, — спокойно поставила чашку Элеонора, не издав ни звука. — Но хочу знать, как ты собираешься исправлять последствия. Вы со Скарлетт демонстративно покинули приём у Розмари, и теперь весь город будет говорить об этом. — Мне всё равно, что будут говорить о вчерашнем инциденте, мама. — Тебе — может быть. А мне нет, Ретт. Мне жить здесь, среди этих людей. Мне пить с ними чай за одним столом. Мне встречать их на улице по дороге на рынок. Ретт перевёл взгляд на мать и невольно вспомнил последний миг на перроне. Скарлетт не позволила поцеловать себя на прощанье, нарочно не взяла его за руку, поднимаясь в вагон. Когда дети устроились в отдельном купе и вещи были уложены, Скарлетт бросила на него взгляд с платформы. Из всех вспышек её гнева за прошедшие годы эта была самой страшной: в её глазах горела настоящая ненависть. — Ты собираешься вернуться в Атланту? — наконец спросила его мать, и в её лице проступило некоторое смягчение. — Нет. Не думаю, что в ближайшее время присоединюсь к Скарлетт, — равнодушно ответил он, изучая выражение лица матери. — Но это значит, что я останусь в Чарльстоне. Руки Элеоноры дрогнули. Она наклонилась вперёд, её взгляд пронзил сына: — Этот дом оплачен тобой, Ретт, но после вчерашнего ты здесь больше не желанный гость. Глаза Ретта на миг расширились, но тут же сузились в ярости. — Ты глупец, Ретт, когда речь заходит о твоей жене. И мне надоело оправдывать твои выходки перед подругами. — Моя жена? — с презрением усмехнулся Ретт. — Мама, я и не думал, что вы вообще питаете к Скарлетт хоть какую-то симпатию. — Ретт, я едва знаю эту девушку. И ты сам постарался, чтобы так и оставалось. — Я не мешал ей… — Прошу, не перебивай меня, Ретт. Впервые я встретила твою жену, когда ей было всего семнадцать. Она уже была молодой матерью и вдовой. В моём доме тогда она показалась неотёсанной, эгоистичной девчонкой. Второй раз я увидела её лишь несколько месяцев назад, когда умерла ваша дочь, — его мать сложила руки на столе и внимательно посмотрела на него. Под этим взглядом Ретту стало не по себе. — Но моё мнение о ней не ограничивается этими встречами. За последние недели я узнала её немного ближе. Передо мной предстала женщина тихая, сдержанная и настороженная. Словно боится сделать шаг или сказать слово, которые выставят её в глупом свете. Она постоянно наблюдает за тобой, словно пытается разгадать сложнейшее уравнение. Когда-то Элеонора, став матерью, поклялась никогда не вмешиваться в жизнь взрослых детей. Но это обещание давно осталось в прошлом. Сын, сидевший сейчас напротив, был упрям и своенравен; женщина, сбежавшая на поезде, — не менее. С самого детства Ретт не умел просить о помощи: предпочитал скорее потерпеть поражение, чем обратиться к кому-то. В Атланте она наблюдала трагедию, разворачивавшуюся прямо у неё на глазах, но не сделала ничего. Она чувствовала, что скрыто больше, чем бросается в глаза, и приписывала это горю. Элеонора всегда умела читать тёмные настроения сына, и уезжала из Атланты с тяжёлым знанием: он скатывается в отчаяние. Теперь же она узнала ужасающую правду. Элеонора не одобряла изгнание Ретта его собственным отцом, но что оставалось жене и матери? Она подчинилась — и сердце до сих пор болело от того, что это сломало Ретта. Слухи, что доходили до неё в Чарльстоне годами, а затем подтвердились и самим Реттом, и его женой — о раздельных спальнях, неверности и жестокости, — оставляли её в полном бессилии. Его жизнь в Чарльстоне тревожила её всё сильнее. — Ретт, я твоя мать, — голос Элеоноры зазвучал мягко, но непреклонно. — И несмотря на все свои решения, я люблю тебя и хочу лишь лучшего для тебя. Эта молодая женщина — именно то, что тебе нужно. А я видела, как ты был с ней холоден и безразличен. Она рассказала мне о том, что случилось в Атланте, и я не могу смотреть, как ты превращаешься в своего отца. Твоя жена говорит тебе, что любит тебя, а ты держишь это признание над её головой, как кнут. Ты слишком во многом — сын своего отца. Я оставалась с ним, потому что он был моим мужем и так было принято. Но Скарлетт не похожа ни на одну женщину, что я знала в жизни. Уверена, она не станет терпеть мужа, который обращается с ней так, как ты обращался. Ты слишком холоден, Ретт, а она — женщина страстная. Ты рискуешь потерять лучшую часть самого себя. И если не уедешь следующим же поездом, то останешься один. — Но это ведь не моя вина? Роберт не должен был… — Перестань изображать из себя жертву, Ретт, — резко оборвала Элеонора. — Это не имеет никакого отношения к твоему брату. Всё дело в том, как вы обращались друг с другом. Я была готова невзлюбить Скарлетт ещё до того, как она приехала, — исходя из того, что слышала. Я её почти не знала. А то немногое, что знала, услышала от её тётушек, а эти женщины — худшие судьи человеческого характера. — Но ведь ты сама сказала, что едва её знаешь… — Та избалованная девчонка и женщина, что уехала сегодня, — два совершенно разных человека, Ретт. И ты сам несёшь за это ответственность, — Элеонора сделала паузу, оценивающе глядя на сына. — Особенно после её несчастного случая. — Мама… — Я вынуждена спросить себя: как так случилось, что я вырастила мужчину, который мог насмехаться над своей женой угрозой выкидыша и обвинять её в измене, пока она носила его ребёнка? Я даже думать не хочу о том, что произошло потом. Как, по-твоему, Ретт, я себя чувствовала, когда всего через несколько дней после падения Скарлетт услышала от Евлалии, что её племянница, моя невестка, пострадала? И ни одной телеграммы от тебя. Я бы примчалась к вам мгновенно… — Я не хотел, чтобы ты приезжала, мама! — воскликнул Ретт, с ужасом понимая, что его мать затронула те подробности, которые он сам пытался похоронить в памяти. — Почему же? — Потому что я не хотел этого. — Это не ответ, Ретт, — возразила Элеонора. — Не хотел тебя видеть, потому что падение Скарлетт — моя вина. Я не хотел, чтобы ты узнала, что… — Что ваш брак превратился в фарс, — закончила за него Элеонора. Ретт виновато кивнул. — Будь я там, я сказала бы тебе, что твоё место рядом с постелью Скарлетт, держа её за руку. Первые слова, которые она должна была услышать, — твои слова. Ты должен был извиниться, признаться ей в любви и умолять о втором шансе, — Элеонора протянула руку и накрыла ладонь сына своей. — Возможно, у тебя ещё есть время всё исправить, если ты уедешь прямо сейчас. Но если останешься — потеряешь всё. Твоё место в Атланте, рядом с женой и детьми, Ретт. Они долго смотрели друг на друга. И как только Ретт собрался что-то ответить, в дверях появился Манниго. Он кашлянул, привлекая внимание: — Мисс Элеонора, мистер Ретт… вас спрашивает священник и молодая леди. Ретт удивлённо переглянулся с матерью и кивнул: — Впусти их, Манниго. Через минуту Ретт уже поднимался, приветствуя Кэррин и мужчину, который поразительно напоминал молодого Джералда О’Хару. После того как он представил мать двум гостям, Ретт указал им на кресла. Они с Элеонорой ничего не сказали, но оба заметили — разве можно было не заметить? — что Кэррин больше не носила монашеского облачения. — Чем мы обязаны этому визиту, сестра Мэри Жозеф? — мягко улыбнулась Элеонора. — Миссис Батлер, я больше не использую своё монашеское имя, — тихо сказала Кэррин, и Ретт уловил неуверенность в её голосе. — Пожалуйста, зовите меня просто Кэррин. Ретт встал, чтобы налить кофе Кэррин и её кузену, отцу Шону. Передавая сестре жены горячую чашку, он заметил, как она подняла на него лицо. — Моя сестра дома? Ретт откашлялся и признался: — Боюсь, что нет. Скарлетт с детьми уехала сегодня утром — в Атланту. Он заметил, как на лице Кэррин проступила боль. — О Боже! — всплеснула Кэррин руками и, взглянув на кузена, попыталась подняться. — Нам лучше уйти, отец Шон. Элеонора протянула руку через стол, удерживая её: — Нет нужды спешить, дорогая. Что случилось, Кэррин? — Возможно… нам стоит поговорить с тётушками, — прошептала Кэррин, взглянув на отца Шона, который явно колебался. Ретт вскинул голову и громко рассмеялся. Три пары глаз обратились на него. — Ретт, следи за манерами, — строго осадила его Элеонора. — Кэррин и отец Шон — наши гости. — Простите, мама, — Ретт сдержанно улыбнулся. — Просто я невольно пожалел беднягу Джералда О’Хару. Как он справлялся с тремя такими упрямыми девчонками под одной крышей — ума не приложу. Ни одной О’Хары я ещё не встречал, чтобы не упрямилась, — покачав головой, он жестом усадил Кэррин обратно. — Пожалуйста, Кэррин, если могу чем-то помочь — скажите. Она посмотрела на него, затем на отца Шона и снова на Ретта, прежде чем решиться: — Я решила не становиться монахиней. — Но как же так, Кэррин? — осторожно спросила Элеонора, мастерски скрывая своё удивление. — И ваши тёти, и Скарлетт уверяли меня, что вы счастливы и ваш выбор окончателен. Кэррин едва слышно пробормотала что-то невнятное. Отец Шон, видя её смущение, заговорил сам: — Моя кузина и впрямь была счастлива… до недавнего времени. — Что же произошло, моя дорогая? — участливо склонилась к ней Элеонора, беря обе руки девушки в свои. Отец Шон кивнул Кэррин, словно подбадривая рассказать, что произошло. — Весной умерла наша настоятельница, — начала Кэррин. — А её место заняла сестра, которая сперва показалась доброй и милой. Но уже осенью я заметила, что она меня не жалует. Сначала я не придавала этому значения. Но вскоре она начала говорить мне гадости, только когда никто не слышал. Она стала поручать мне самые тяжёлые и унизительные работы, словно получала от этого удовольствие. На прошлой неделе мне заявили, что я больше не смогу помогать в школе с детьми. Я молилась о силе, чтобы вынести испытания… но в начале этой недели настоятельница объявила, что меня отправляют на запад, в миссию. И тогда я поняла: она просто хочет избавиться от меня, — Кэррин перевела дыхание, торопливо закончив рассказ. — Я поняла, что больше не могу оставаться там. — Но ведь можно поговорить с кем-то выше, Кэррин? — предположила Элеонора. — Некому, миссис Батлер, — Кэррин энергично покачала головой. — Я думала, что уйти будет трудно. А оказалось — удивительно легко. И теперь часть меня сомневается: может быть, я изначально сделала неверный выбор, — наконец призналась Кэррин. — И что же ты собираешься делать теперь, дорогая? — спросила Элеонора. — Я приехала сюда в надежде поговорить с сестрой… — Я отвезу тебя в Атланту, Кэррин, — впервые вмешался Ретт. Он мельком взглянул на мать и продолжил: — И не возражайте. Видимо, мне и самому туда дорога. — Спасибо, Ретт, — искренне сказала Кэррин. Это, пожалуй, было впервые, когда одна из женщин О’Хара поблагодарила его так открыто. Пока Манниго занимался багажом, Элеонора отправила Ретта вместе с Кэррин за покупками, чтобы та могла чувствовать себя в дороге удобно. Девушка покинула монастырь с тем же скромным узелком, с каким вошла туда много лет назад, и Элеонора настояла: молодая женщина должна ехать домой с комфортом. Пока Кэррин вела разговор с владельцем магазина, мысли Ретта немедленно вернулись к Скарлетт. Теперь он ясно видел: никогда не следовало везти её в Чарльстон. Роберт был отвратительным человеком. Разумеется, он ещё рассчитается с ним, но втягивать Скарлетт в их братскую вражду он не должен был. Ретт устал бороться с собственными оковами. Если слова или поступки Роберта — или его жены — разрушат его брак, он убьёт его. Стоило разобраться и с Белль. Ретт всё ещё не знал, какую роль — если вообще какую-то — она сыграла в этой истории. Но это предстояло выяснить только в Атланте, когда представится случай поговорить с ней. Вопрос лишь в том, как сделать это, не вызвав ярости Скарлетт. Что ждало его по приезде в Атланту — вот великое неизвестное. Никогда за двенадцать лет их отношений Ретт не видел Скарлетт в таком состоянии. Всё, что ему оставалось, — убедить её в своей искренности. Начать с правды. Доказать, что он именно тот мужчина, с которым она должна быть. Мать была права: он чертовски стар для игр. Он не станет злым и ожесточённым, как отец. И если ради этого придётся отказаться от бизнеса и поездок, что ж, пусть так. Скарлетт должна увидеть: она важнее всего. Несколько часов спустя, извинившись перед Розмари и Джеймсом за преждевременный отъезд и внезапное бегство Скарлетт, Ретт уже сидел в последнем поезде, шедшем в Атланту. Напротив него — Кэррин О’Хара, некогда сестра Мэри Жозеф.

***

Ретт наполовину ожидал, что придётся развлекать девушку пустыми разговорами всю дорогу. Но вместо этого он оказался в купе с тихой молодой женщиной, которая предпочитала читать и смотреть в окно, а не предаваться долгим беседам. Будучи опытным путешественником, Ретт встречал всяких попутчиков. Худшими были те, кто не умолкал ни на минуту. И если разговор не был умным или хотя бы занимательным — а это случалось редко, — Ретту с трудом удавалось скрывать раздражение. Возможность последние пятнадцать лет ездить в частных вагонах избавила его от таких мук. Кэррин, как оказалось, тоже любила тишину. А значит, у Ретта было вдоволь времени не только обдумывать события Чарльстона, кульминацией которых стали резкие слова его матери, но и вновь и вновь возвращаться мыслями к тому, где же они со Скарлетт оступились. Упрёки его матери были болезненно точны. Со времени смерти Мелли Ретт успел стать мастером по сочинению жалких оправданий и сам охотно в них верил. Ирония заключалась в том, что он позволил себе то, за что сам всегда осуждал Скарлетт, — ложь. Слушая Генри Гамильтона, Ретт понимал: всё, что он вложил в брак, — это время. Снять защиту, открыться жене он так и не смог. В ночь дня рождения Эллы он ненадолго позволил Скарлетт заглянуть в его боль, но утром эта уязвимость испугала его самого. В следующие дни и недели он почти ничего не сделал, чтобы улучшить свои отношения со Скарлетт, и в одно мгновение возможность была потеряна. В свои сорок пять, почти сорок шесть, он смертельно боялся быть отвергнутым и раненным женщиной, которую тайно любил многие годы. В ту ночь, когда умерла Мелли, боль и обида заглушили его уши — он не услышал признания Скарлетт в любви. Опыт подсказывал ему сомневаться в её чувствах. Это заняло у него много времени, чтобы осознать свои собственные недостатки, но теперь Ретт вынужден был признать собственные ошибки. Во время войны он неоднократно твердил Скарлетт, что не создан для брака. Но правда была в том, что с какого-то момента это стало ложью. Он говорил так, лишь чтобы защититься от её возможного отказа. Сам Ретт до сих пор не мог понять, зачем бросил её посреди двух армий. А после войны страх перед её реакцией удержал его от поездки в Тару. Он был, как собака его отца, которая нагадила в доме и теперь ждала наказания. С той минуты, когда он принудил Скарлетт принять его неуместное предложение — ведь иначе он не смог бы добиться её близости, — Ретт пытался купить её любовь. Нечестные деньги давали ему всё и всех, кого он хотел. Ретт осыпал Скарлетт деньгами, яркими платьями, безделушками и чудовищным домом, надеясь, что она полюбит его. Но жениться на ней в надежде, что любовь придёт потом, оказалось роковой ошибкой. Во время войны он мог исчезнуть из Атланты, когда чувства грозили вырваться наружу. Но в браке — деля с ней дом, кров, постель — он чувствовал свою уязвимость слишком остро. И потому прятал её как мог. Ретт должен был признать: он был ужасным мужем с самого начала. Скарлетт, возможно, и не горела интересом к их союзу, но он насмехался над её умом, язвил, наказывая её за любовь к Эшли. Критика её материнства была вовсе не упрёком жене — а местью матери. Кто он был, чтобы осуждать жену, если сам возвращался домой после запоев, похищал дочь и прятался за её спиной? Именно он ввёл Скарлетт в общество худших людей — и в медовый месяц в Новом Орлеане, и позже в Атланте. Она верила ему и не видела, что они за люди: саквояжники и бывшие содержательницы борделей. До появления Бонни ему и дела не было до репутации. И не раз он сам толкал Скарлетт нарушать правила, выставляя её мишенью для праведного общества Атланты. Он не уважал искреннего отвращения Скарлетт к беременности и родам. И как бы он ни любил Бонни, Ретт должен был признаться себе: заставить Скарлетт рожать — было эгоистично и губительно. Ретт до сих пор помнил свою самодовольную улыбку, когда Эшли узнал о беременности Скарлетт. «Пусть у него её сердце, — думал тогда он, — но никогда не будет ребёнка». Уязвлённая гордость мешала ему переступить порог её комнаты. Ретт хотел, чтобы Скарлетт сама умоляла его вернуться. И какое это дало ему удовлетворение? Ничтожное. Возложить вину на Скарлетт за крах их брака — был последний отчаянный жест труса. Ретт знал: он был плохим мужем. Но и Скарлетт совершала ошибки. Раз за разом он бил её по живому, выставляя на свет своё знакомство с Белль, даже сравнивая жену с шлюхой. И ему в голову не приходило, что она чувствует. А ведь перед отъездом из Чарльстона Скарлетт ясно дала понять, что его связь с Белль разрушила её. Чем же это было лучше её былых чувств к Эшли? И, пожалуй, худший его грех — он растворился в любви к дочери. Для Скарлетт места в его мире больше не оставалось. А теперь, возможно, дверь захлопнулась навсегда. Ретт тихо усмехнулся и посмотрел на Кэррин, которая, похоже, даже не заметила. Он не раз уверял Скарлетт, что понимает её лучше всех. Но это была ложь. Если бы он знал, что признание в любви в ту ночь, когда она вернулась из дома Уилксов, откроет ей глаза и сердце, он сказал бы это в библиотеке Двенадцати Дубах. Ретт поднял взгляд — Кэррин наблюдала за ним. В ночь смерти Мелли Ретт с вызовом заявил Скарлетт, что сделал всё, чтобы спасти их брак. Но и это было ложью. Он снова выжидал, пытаясь уловить её реакцию и дождаться её первого шага. Теперь же настала его очередь. Если он хотел завоевать её сердце и доверие, он должен был действовать. Впервые в жизни, когда поезд стучал колёсами, приближая его к Атланте и дому, Ретт не знал, как поступить и будет ли у него хоть малый шанс. Время сомнений прошло. Если была надежда вернуть Скарлетт, она должна узнать правду: его любовь не износилась. Она лишь замерла после смерти Бонни, но жила в нём каждый день, пока рядом была Скарлетт. С этого, решил Ретт, он и начнёт.

***

Вернувшись в Атланту и пережив привычную суматоху дороги домой на Персиковой улице с двумя уставшими детьми, Скарлетт буквально рухнула на постель, совсем обессилев. Детей удалось кое-как уложить по комнатам — и Скарлетт поразилась их бесконечной энергии. Сама она почти не сомкнула глаз минувшей ночью, а перед свадьбой Розмари и вовсе не имела возможности толком выспаться. Если только обстоятельства не вынудят, Скарлетт решила: ближайшие дни она из кровати не встанет. Порк проследит, чтобы Уэйд и Элла были сыты и не натворили глупостей. Хорошо ещё, что она послала телеграмму Генри Гамильтону перед отъездом из Чарльстона: иначе вернулась бы в тёмный, холодный, затхлый дом. Генри всё устроил: Порк встретил их на вокзале и позаботился обо всём необходимом после столь долгого отсутствия. В Чарльстоне Скарлетт, как обычно, вставала поздно. Дни были заняты подготовкой к свадьбе Розмари, но заснуть ночами ей было трудно. А уж спать спокойно — и того труднее. Казалось, каждую ночь, словно по часам, она просыпалась посреди глубочайшего сна и долго не могла вновь сомкнуть глаз. Только когда Ретт вернулся в её постель и оказался рядом, всё изменилось. Последние недели она спала спокойно, без пробуждений. Скарлетт отогнала мысль, едва она мелькнула. Думать об этом не имело смысла. Ей не нужен Ретт Батлер. Когда Скарлетт проснулась спустя несколько часов, было уже позднее послеобеденное время, солнце клонилось к закату, и сумерки стремительно сгущались. Потерев виски, чтобы отогнать остатки сна, Скарлетт прислушалась: где же Уэйд и Элла? В доме стояла удивительная тишина. Уэйд, вероятно, сидел с книгой — всё больше походил на родню Гамильтонов. Элла же, скорее всего, возилась с куклами. За последние недели девочка заметно изменилась, и те черты, что прежде доводили мать до раздражения, почти исчезли. Скарлетт пришлось признать: время, проведённое в Чарльстоне, пошло детям на пользу. Их окружили заботой и вниманием Элеонор и Розмари, но сильнее всего её удивило то, как много внимания уделял им сам Ретт. Элла стала спокойнее, а Уэйд, оправившись после утраты голоса, расцвёл под опекой Ретта. В Чарльстоне, пока Ретт держался образцово, Скарлетт сама проводила с детьми больше времени, чем за все годы их жизни. И только теперь она осознала, как ей дорого их общество. В сущности, теперь они были её единственной опорой. Накинув домашний халат, Скарлетт вспомнила о бухгалтерских книгах лавки, что заметила на своём столе. Вероятно, Порк или Генри велели приказчику Уилли доставить их, зная, что хозяйка по возвращении захочет навести порядок после почти трёхмесячного отсутствия. Должно быть, там царил полный хаос. Лишь однажды она отсутствовала столь долго — после несчастного случая. Но тогда всё упорядочил Ретт. Может быть, после того как уделит время детям, она закроется у себя в кабинете и займётся книгами. Сегодня воскресенье, но Скарлетт не хотелось спешить в лавку. Ещё недавно она с радостью проводила бы день наедине с цифрами и отчётами, а теперь подобное желание куда-то исчезло. Сидя перед зеркалом и расчёсывая волосы, Скарлетт вдруг подумала: как скоро она услышит о себе от Ретта? Во время войны он исчезал на месяцы без предупреждения — ни весточки, ни писем. В их неудавшемся браке он и вовсе уехал с Бонни на три месяца, оставив её в муках неизвестности. Теперь Скарлетт почти не сомневалась: следующая весть от Ретта придёт, когда его адвокат пришлёт бумаги на развод. Ей нужно перестать думать о нём. Жизнь Скарлетт и детей без Бонни и Ретта изменится до неузнаваемости. Разумеется, не будет послеобеденных визитов Мелли и прочих представителей старой гвардии. Завтра Рождество, и она представляла его тихим праздником на троих — с Уэйдом и Эллой. А после они могли бы уехать в Тару, хотя бы на несколько недель покоя. Скарлетт не хотелось навязываться Сьюлин и Уиллу без предупреждения, но Тара была единственным местом на земле, где она могла найти хоть крупицу тишины вдали от сплетен, которые вспыхнут в Атланте, стоит только людям узнать, что Ретт Батлер не вернулся. И всё же… то ли усталость после долгой дороги из Чарльстона, то ли давняя привычка, но проснувшись, Скарлетт первой мыслью обратилась к нему. Рукой она невольно потянулась к его стороне постели, хотя он уже много лет там не спал. Последние недели были особенными. Заснёт ли она сегодня ночью, думая о нём? Когда дети скажут или сделают что-то, чем он мог бы гордиться или что вызвало бы его улыбку, будет ли она мысленно искать его реакцию? Как бы поспешно она ни уехала из Чарльстона, вычеркнуть Ретта из мыслей у неё не выходило. Может, ей нужно просто больше времени. В ночь смерти Мелли Ретт сказал, что она перенесла свою любовь с Эшли на него. Но Скарлетт была уверена: это не так. Она думала о Ретте не потому, что всё ещё одержима им или затаила обиду. Правда была сложнее. Сможет ли она быть счастлива, если больше никогда его не увидит? Забудет ли его когда-нибудь? Чем больше она размышляла, тем яснее Скарлетт понимала: она влюблена в Ретта. Но, увы, одной любви недостаточно, чтобы остаться с человеком, который долгие годы обращался с ней так, как он. И именно поэтому Скарлетт сожалела о своих последних поступках. Поездка в Чарльстон вместе с детьми была ошибкой. Смена обстановки привела к тому, что она невольно втянулась в новую жизнь рядом с Реттом, не успев толком подумать, чего сама хочет. Как бы то ни было, садясь за туалетный столик и откладывая расчёску, Скарлетт ясно вспомнила: как смотрела на Ретта, когда поезд тронулся. Никогда прежде она не знала, что значит любить и быть любимой. А теперь, узнав это, пожалела о своих вспышках. Неужели она перегнула палку? В гневе она не дала ему ни единого шанса объясниться. Говорил ли Роберт правду? В отчаянии она отвернулась к окну, и только краем глаза заметила, как Ретт что-то произнёс ей вслед. Нет. Она скажет себе, что это ложь. Его слова ещё предстоит обдумать. Скарлетт когда-то услышала: любить кого-то — значит уметь отпустить. И именно это она намеревалась сделать теперь. Но не ради него, человека, оставленного на перроне, — а ради себя и детей. Она научится быть счастливой без Ретта — счастливее, чем рядом с ним. И пусть будут минуты тоски, всё же Скарлетт ясно понимала: ей и детям будет лучше без Ретта Батлера. Поплотнее запахнув халат, Скарлетт направилась в комнату мужа. После Рождества предстояло поговорить с Порком о сборе его вещей. Шкафы и комоды всё ещё ломились от одежды Ретта. На столиках громоздились книги, тут и там валялись мелочи. Всё это надлежало упаковать и отправить в дом его матери в Чарльстон. В её доме этому не место. Вещи Бонни тоже придётся разобрать, но пока они будут сложены и убраны на чердак. Этим займётся Порк, как только она с детьми отправится в Тару. Скарлетт не имела сил самой перебирать игрушки и платьица дочери. Достаточно было одного взгляда на крошечную кроватку с оставленной на ней куклой, чтобы сердце сжалось. Комната Уэйда уже была обжита. А вот комнату Ретта можно было бы переделать для Эллы. В детской более не было надобности, тем более для одного ребёнка. К тому же из бывшей детской вышла бы чудесная гостиная для неё и детей. Приняв эти решения, Скарлетт отправилась искать Порка. Надо было срочно раздобыть к Рождеству ёлку и достать украшения из кладовой. Но из раздумий её вывел знакомый голос: — Скарлетт? — Господи, Ретт! Что ты тут делаешь? Я ведь ясно дала понять в Чарльстоне: видеть тебя больше не хочу. — Чёрт бы побрал этого человека! Почему он не оставит её и детей в покое? — Ты сказала это, но не дала мне возможности переубедить тебя, — протянул он, внимательно за ней наблюдая. — К несчастью для тебя, Ретт, я и не собираюсь менять своё решение, — вспыхнула Скарлетт, ломая голову, как его прогнать. Она была не готова к разговору. В прошлый раз его внезапное появление обернулось катастрофической поездкой в Чарльстон. — Говорят, у меня есть талант к этому… — Ваши ухищрения могут сгодиться с твоими шлюхами, Ретт, но не со мной! — выпалила Скарлетт. — Уходи. Сейчас же. — Скарлетт… — Нет, Ретт. Я не желаю слушать ни слова. Я устала… — Скарлетт, Кэррин ждёт вас внизу, — перебил её Ретт. Скарлетт замерла. Она не сразу поверила своим ушам: — Кэррин? — Да. — Но зачем она здесь? Что-то случилось? — Почему бы тебе не спуститься и не спросить у неё самой? Не стоит заставлять её ждать. Скарлетт, гордо расправив плечи, прошла мимо, процедив: — Этот разговор ещё не окончен, Ретт. Уже на пороге она отчётливо услышала его ответ: — Я на это рассчитываю. В гостиной её ждала Кэррин. Если бы не предупреждение Ретта, Скарлетт решила бы, что видит призрак: младшая сестра сидела в её доме. — Кэррин, что случилось, милая? — Скарлетт поспешила к ней. Сев рядом с сестрой, она сразу заметила: Кэррин больше не носила монашеского облачения. Пусть Скарлетт и не помнила всех тонкостей католического воспитания, но была уверена — даже послушница не может щеголять в светском платье. Между тем наряд Кэррин был модным и явно недавнего пошива, что окончательно смутило Скарлетт: в таком она точно не уезжала в Чарльстон почти десять лет назад. Скарлетт обернулась, когда Ретт вошёл в комнату. — Кэррин? — повторила Скарлетт, стараясь игнорировать присутствие Ретта. — Я решила не становиться монахиней, Скарлетт, — ответила Кэррин. — Я просто не понимаю, Кэррин, — Скарлетт вглядывалась в её лицо, пытаясь разгадать выражение. — Почему ты переменила решение? — Скарлетт, — вмешался Ретт, переводя взгляд с одной на другую, — не мне судить о Кэррин, но я бы предпочёл сперва поесть и лечь спать. Такой разговор лучше вести на свежую голову. Скарлетт вскочила со своего места. — Конечно! Кэррин, я покажу тебе гостевую. Только… ты ведь ничего с собой не привезла? У меня наверняка найдётся ночная рубашка. — Не беспокойся, — мягко сказала Кэррин. — Мисс Элеонора настояла, чтобы Ретт отвёл меня по магазинам перед отъездом, так что у меня есть всё необходимое. Спасибо ещё раз, Ретт. Скарлетт не удержалась от холодного взгляда: — Да. Спасибо, Ретт. Тот улыбнулся. — Не стоит благодарности, Кэррин. Как я уже сказал в Чарльстоне, мы семья. А значит… должны заботиться и защищать друг друга, — добавил он, глядя уже прямо на Скарлетт. Попрощавшись с ним на ночь, Скарлетт повела Кэррин наверх. По пути они заглянули к детям. Уэйд и Элла пришли в восторг, увидев тётю. Элла прижалась к Кэррин и выпросила обещание вернуться, чтобы прочитать ей сказку. Когда девочку удалось успокоить, Скарлетт провела сестру в гостевую комнату и села на кровать, наблюдая, как та аккуратно раскладывает немногие вещи, привезённые из Чарльстона. Скарлетт знала: её собственные платья Присси перебирала бы неделями, а Кэррин уложила свои вещи за считаные минуты. Повернувшись к сестре, Кэррин тихо сказала: — Знаю, это не моё дело, но твой муж и его мать были со мной так добры… — она запнулась, — но почему ты уехала из Чарльстона прямо перед Рождеством и без Ретта? — Я… о, Кэррин, — Скарлетт вздохнула. — Хотела бы я уметь объяснить тебе так, чтобы ты поняла. Когда мы останемся наедине и будем не такими уставшими, я всё расскажу. — Она внимательно посмотрела на сестру, вспомнив, как совсем недавно жаждала, чтобы рядом оказался кто-то, кому можно выговориться. Но теперь, когда её младшая сестра сидела перед ней, Скарлетт поняла: рассказать всё не сможет. Это было бы слишком унизительно. — Отдыхай, дорогая. — Уже дойдя до двери, она оглянулась: — Я рада, что ты вернулась, Кэррин. Но слова сестры остановили её. — Иногда я думаю: может, я ошиблась, когда настояла на монастыре. Убедила себя, что это даст мне утешение и покой после смерти Брента. Но этого не произошло, Скарлетт, — призналась Кэррин, и та обернулась. — Я начала сомневаться: а вдруг мои чувства к Бренту были просто детской влюблённостью? Была ли я в самом деле влюблена или это было лишь увлечение, от которого я не сумела избавиться? Скарлетт вгляделась в задумчивое лицо сестры и невольно подумала, как иначе могла сложиться её судьба, если бы кто-то вовремя сказал ей правду. Её саму убедили, что вмешиваться не стоит. И теперь она жалела, что не сделала попытки. Слишком многое тогда навалилось: смерть отца, поспешный брак с Фрэнком, беременность Эллой, навязчивая забота о деньгах после войны. И вот результат — Кэррин несчастна, а она ничего не предприняла. — Хотела бы я тогда различать, Скарлетт, где любовь, а где лишь увлечение, — продолжила Кэррин. — Возможно, я сделала бы другой выбор. — Я тоже хотела бы это знать, Кэррин, — едва слышно прошептала Скарлетт. — Скарлетт, я смотрю на тебя и Ретта… — Не Ретт, — так же шёпотом оборвала её Скарлетт. — Эшли? Скарлетт словно окаменела. Откуда Кэррин узнала о её чувствах к Эшли? Рассказал ли Ретт? Или проговорились Уилл или Мамушка? — Как ты… — У меня есть глаза и уши, Скарлетт, — мягко улыбнулась Кэррин. — И я тебя хорошо знаю. Скарлетт вернулась к кровати и села рядом. — Я не думаю, что он любит меня, Кэррин. — Ретт? — осторожно уточнила сестра. — Конечно же, Ретт! — Прости, Скарлетт, но я должна была спросить. Я помню, какой ты была рядом с Эшли до войны и после, когда мы жили в Таре. Возможно, подумала Скарлетт, и хорошо, что Кэррин уехала в монастырь в Чарльстон, а не осталась в Атланте. — Если Ретт тебя не любит, тогда почему он здесь? Почему привёз тебя в Чарльстон? — спросила Кэррин. — Думаю, ты ошибаешься насчёт него. Мне он нравится, Скарлетт… хотя, признаться, мне почти все нравятся. Позже, пожелав сестре спокойной ночи, Скарлетт вышла из комнаты. Она не заметила тревожного взгляда Кэррин, когда закрыла за собой дверь. Всё, о чём думала сейчас Скарлетт, — это разговор с Реттом. Её злость на него никуда не ушла, но повторять прошлые ошибки она не собиралась. Увидев свет под дверью его комнаты, Скарлетт решительно распахнула её. — Добрый вечер, моя дорогая. — Я сказала всерьёз, Ретт: видеть тебя здесь не желаю. — Поверь моему опыту, Скарлетт: в жизни редко получаешь именно то, чего хочешь. — А я хочу лишь одного — чтобы ты оставил меня в покое, Ретт. Я благодарна тебе и твоей матери за помощь Кэррин, но сразу после Рождества я уеду с детьми в Тару. Если Кэррин захочет — она поедет с нами. — Скарлетт, нам нужно… — Нет, Ретт. Больше ничего. — Я не уеду, — твёрдо сказал Ретт, и маска равнодушия спала. — А я уеду, Ретт, — резко бросила она. — В Таре я останусь сколько захочу. Мне нужно домой. Хочешь — оставайся здесь, хочешь— возвращайся в Чарльстон или куда ещё ты сбегаешь от жизни. Мне всё равно. — А если я поеду с тобой в Тару, Скарлетт? — предложил Ретт. — Нет! — Почему бы и нет? — Почему? Почему?! — голос Скарлетт сорвался на крик. Ей было всё равно, услышат ли её Кэррин и дети. — Жаль, что ты тогда не уехал, как клялся! — Скажи, чего ты хочешь, — взмолился Ретт. — Быть счастливой, Ретт. — Но не со мной? Скарлетт промолчала. — Это всё ещё Эшли? — Эшли? Чёрт бы побрал тебя и Эшли Уилкса! — закричала Скарлетт. — Стоит тебе не добиться своего — и ты тут же припоминаешь его! Я просто устала, Ретт. Устала! Я хочу домой. Я устала ждать извинений за все твои жестокие слова и поступки. Устала от сплетен за моей спиной — из-за того, что сказал или сделал ты. Устала сомневаться в своих чувствах. Устала от оскорблений. Лицо Ретта снова стало пустым. Скарлетт подумала: за все двенадцать лет, что знала его, он ни разу не показал ей, что страдает. Как же она могла узнать, что он любит её? Она сама тоже никогда не позволяла показать ему свою боль. Может, если бы позволила, они не стояли бы на этом перекрёстке. Но гордость — и её, и его — не позволяла им быть уязвимыми. — Ретт, ты пытался обвинить меня за то, что я разрушила наш брак. Но ведь не всё было моей виной. Я не прятала чувства более десять лет. Я не была жестокой и холодной. Я не выставляла на показ связь с женщиной, которую весь город знал как владелицу борделя. Я не пыталась купить того, кого любила, подарками и деньгами. Да, я делала ужасные ошибки. Но как я могла знать, что ты чувствуешь? Ты лгал мне с самого нашего знакомства. Я могу вспомнить лишь несколько мгновений, когда ты был честен — и то не уверена, что не ошиблась, — тяжело дыша, закончила Скарлетт. — Больше никакой лжи, Ретт. Довольно. Я не умею читать твои мысли — и всё больше верю, что ты даже не пытаешься понять мои. Но я ненавижу враньё. Ненавижу сомневаться в каждом твоём слове. Ты говорил, что не потерпишь лжи от меня. Так почему считал себя вправе лгать мне? Ретт опустил плечи. — Я проведу Рождество с детьми, Скарлетт. А потом можешь увозить их в Тару. — Не смей делать мне одолжений, Ретт Батлер! — вспыхнула она. — Похоже, твоё внимание достаётся лишь Уэйду и Элле, а для меня его у тебя никогда не было. — Подняв юбки, чтобы не зацепиться, она развернулась к двери. — Уходи, прошу тебя. Я больше не в силах ни видеть тебя, ни жить под одной крышей с тобой. Скарлетт услышала его шаги за спиной и замерла с рукой на дверной ручке. Ещё немного — и она сорвётся на крик. — Уэйд и Элла — единственная часть тебя, Скарлетт, которой ты когда-либо поделилась со мной. И вслед за его словами за её спиной тихо щёлкнул дверной замок.