Бессмертная любовь | A Deathless Love

Четвёртая часть Поездка в экипаже к дому на Пичтри-стрит прошла на редкость тихо — и Скарлетт была за это благодарна. Её разум уже не мог вместить ни слова, ни мысли. Всё, чего она сейчас хотела, — оказаться дома, забраться в постель и забыть, что этот день вообще когда-либо был. Но вместо сна в голове вновь и вновь прокручивалось случившееся. У Ретта был сын. От Белль. Скарлетт хотелось верить, что это ложь. Но это была правда. Элла спала, уютно устроившись между ней и Кэррин, тихонько посапывая. Уэйд сидел рядом с Реттом, а тот обнимал мальчика за плечи. Её сын не отходил от отчима с той минуты, как Ретт поднял его на руки, всхлипывающего, в вагоне поезда. Скарлетт не знала, как разговаривать с Уэйдом, как объяснить то, что он случайно услышал. Да и сама она всё ещё не могла переварить эту новость. С помощью Ретта и Кэррин детям подали лёгкий ужин и отправили их спать. Кэррин сослалась на головную боль и ушла к себе, а Скарлетт сбежала в свою комнату, измотанная до предела. Ей было всё равно, чем займётся Ретт вечером. Плотно прикрыв за собой дверь, Скарлетт быстро разделась и, наскоро приготовившись ко сну, забралась под одеяло, утонув среди подушек. Закрыла глаза, но сон не приходил. Ретт сказал, что его любовь износилась в ту ночь, когда умерла Мелли. Ретт говорил, что уйдёт… но остался. И стоило ему появиться за завтраком на следующее утро, Скарлетт начала сомневаться, чего же она на самом деле хочет. Она позволила себе опустить щит — и вот результат. С тех пор, как умерла Мелли, её поступками поровну двигали растерянность и любопытство. Она отступила в сторону и стала наблюдать за Реттом, особенно во время их пребывания в Чарльстоне. Скарлетт знала: она сама причиняла ему боль, но и сама страдала. Пока она стояла одной ногой в браке, а другой — вне его, Ретт, казалось, переменился. Он показал ей своими поступками, что всё ещё заботится о ней. Он сидел рядом с ней на похоронах Мелли — в доме человека, которого он ненавидел всей душой. Когда она решила переждать в Таре, чтобы окончательно похоронить свой брак, Ретт появлялся каждую неделю. Ровно настолько часто, чтобы она успевала по нему соскучиться, и ровно в тот момент, когда могла уже думать о нём без боли, он снова стоял на пороге. Его находчивость в недавней истории спасла её семью от позора и скандала. С того осеннего утра они, в общем и целом, вернулись к прежнему ритму — с одной разительной переменой: они оба признались, что любят друг друга. Но достаточно ли было этих слов? Особенно теперь? Стоило ли спасать их брак? После сегодняшнего открытия Скарлетт уже не была уверена. В Чарльстоне её сомнения почти развеялись — особенно в те вечера, когда они с Реттом лежали в объятиях друг друга, наконец-то разделив горе по Бонни. За последние месяцы, когда Ретт не бежал от их брака, а возвращался снова и снова, она начала допускать, что у них может получиться. Чего Скарлетт не хотела — так это прежней безумной страсти и бешеного темпа их старой жизни. Ей нужен был покой. Та гонка, что началась после войны, выматывала до изнеможения. В Таре она полностью опустила перед ним свои заслоны. Но теперь Скарлетт не знала, где они стоят. Она отвечала на его признания взаимностью, когда они любили друг друга по ночам. Жизнь с Реттом изменилась. Может, потому что изменились они оба. Но меняло ли это суть? Она давно усвоила: в том, что происходит между мужчиной и женщиной, любовь не всегда обязательна. Однако весть о том, что у него есть ребёнок с Белль, перевернула всё. Скарлетт не могла отмахнуться от этого, как от многих неприятных истин в своей жизни. Если бы она раньше подумала, многое сложилось бы в ясную картину. Но теперь было поздно жалеть.

***

— Ты опять уезжаешь? — спросил Уэйд, не отрываясь от книги, когда шаги отчима зазвучали ближе. — Мне нужно в Чарльстон, Уэйд. Ретт остановился на пороге комнаты мальчика. Уэйд так и не поднял головы, но Ретт видел — мальчик сердит и сбит с толку тем, что услышал в поезде. — Когда? — Завтра. — Надолго? — В голосе Уэйда прозвучала сухость, и Ретт вспомнил, что сам в последние годы говорил с отцом почти так же. — Уэйд, я постараюсь вернуться через пару недель, не больше, — пояснил Ретт. — Есть кое-какие дела, которые нужно уладить. — Зачем? — Мальчик наконец поднял взгляд. — Хочу кое-что исправить… для твоей матери, Эллы и для тебя, — сказал Ретт, входя в комнату. — Тебе нравится твоя комната, сынок? — С твоим сыном? — Ретт резко вскинул голову и посмотрел на него. В это мгновение Уэйд был похож на мать как никогда. — Нет, Уэйд. Мой сын — в этой комнате, — тихо сказал Ретт и подошёл к кровати. Его взгляд упал на дагерротип Чарльза Гамильтона, рядом — меч и пистолет. Чарльз так и не успел познакомится с собственным сыном, а его вещи всё ещё занимали почётное место спустя почти четырнадцать лет. Ретт вдруг подумал: он знает этого мальчика уже много лет, а в комнате нет ничего, что напоминало бы о нём самом. — Ты мне солгал. — Да, Уэйд, солгал. И мне жаль. Скоро — очень скоро — мы сядем, и я расскажу тебе столько, сколько смогу. Но главное, чтобы ты понял: ты ни в чём не виноват. Твоя мама и я сами разберёмся. Ты можешь злиться и быть растерянным, но злись на меня, а не на свою мать. — Мама знает, что ты снова уезжаешь? — спросил Уэйд. — Пока нет. — Ты вернёшься? Ретт присел рядом. — Вернусь, Уэйд. Я не собираюсь бросать тебя или твою сестру. Пусть я не всегда умел это показывать, но я очень люблю вас обоих. — Так же, как Бонни? Ретт тяжело выдохнул. — Да, Уэйд, — и Ретт знал, что сказал правду. — А маму? — Я люблю твою мать больше, чем могу выразить словами. И я не ухожу от неё. — Я не хочу, чтобы она всё время злилась, — признался мальчик, и злость в его голосе заметно поубавилась. — Пообещай мне, что присмотришь за мамой и Эллой, пока меня не будет, — Ретт потрепал его по волосам и усмехнулся: — А о маме не беспокойся. У меня есть опыт обращения с её ирландским нравом. — Да, сэр, — Уэйд чуть смущённо улыбнулся. Ретт знал: однажды мальчик задаст ещё немало вопросов, и он будет рядом, чтобы ответить. В отличие от собственного отца, он поклялся сделать всё, чтобы сохранить с сыном близость. Он всё исправит в отношениях с Уэйдом.

***

— Скарлетт? Глухой стук в дверь спальни вырвал её из тяжёлых мыслей. Потерев уставшие глаза ладонями, Скарлетт повернула голову — в проёме показалась голова Ретта. — Я разбудил тебя? — Нет. — Она приподнялась, облокотилась на изголовье и наблюдала, как он закрывает за собой дверь. — Мы можем поговорить? Ретт подошёл к кровати и сел на край. Скарлетт подтянула колени к груди, обняв их руками. — О чём ещё можно говорить, Ретт? Ретт закрыл глаза, сжал переносицу. — Скарлетт, мне нужно в Чарльстон. — Так и езжай, Ретт. Никто тебя не держит. — Скарлетт вытянула ноги и скрестила руки на груди. — Скарлетт, я не хочу уезжать, но должен — уладить то грязное дело с братом и заодно заняться кое-какими делами, — объяснил Ретт. — Не нужно оправдываться передо мной, Ретт. Твои дела и поездки меня мало касаются. — Скарлетт, прошу… — Просишь о чём, Ретт? — перебила его Скарлетт. — Скарлетт, не подумай, что я трус или сбегаю, не поговорив как следует. Но, возможно, тебе стоит дать время и пространство, чтобы переварить сегодняшнее. Я вернусь, как только смогу. — Ретт протянул к ней руку. — Я люблю тебя, Скарлетт. — Ретт, после того, что случилось в Таре, я меньше уверена в нас… — Скарлетт запнулась, подбирая слова. Злость, что она испытывала ранее ушла, оставив после себя лишь пустоту. — Что ты хочешь этим сказать, моя дорогая? — Его рука так и застыла, не коснувшись её. Предстояли перемены — и для неё, и для детей. Жизнь уже не будет прежней. Будет больно, и, возможно, останется сожаление. Но после того, как она узнала о его незаконнорождённом сыне, Скарлетт уже не могла смотреть на него по-старому. Перед глазами вставало тело Бонни и вспоминался её собственный нерождённый ребёнок. И если бы она встретила Белль снова, всегда бы задавалась вопросом — почему Ретт не боролся сильнее за неё и за их брак. — Думаю… тебе стоит уехать из Атланты, — произнесла она. — И не возвращаться. — Это действительно то, чего ты хочешь? Скарлетт пожала плечами: — Не знаю. Может быть. — Ты ведь понимаешь, что развод тебя погубит? — Мне, правда, уже всё равно, Ретт, — прошептала она. — Лучше погибнуть, чем провести всю жизнь нелюбимой и несчастной. Я не уверена, что хочу и дальше быть твоей женой. Да, развод уничтожит её репутацию, но брак будет связывать их до самой смерти одного из них. В какой же хаос они превратили свою жизнь! Ретт некоторое время изучал её. — И я причина, по которой ты несчастна? Скарлетт тяжело выдохнула. — В шестнадцать я была избалованной красавицей. В семнадцать — вдовой и матерью. В девятнадцать бежала из горящей Атланты, отвечая за дюжину человек. В двадцать один оказалась в браке без любви. Теперь мне двадцать восемь, и я похоронила ребёнка и потеряла ещё одного. Я не хочу в сорок пять оглянуться и понять, что прожила всю взрослую жизнь в несчастье, особенно если могла это изменить. — Мне жаль, Скарлетт, — сказал Ретт, наклонившись ближе к ней. — Хотел бы я рассказать тебе правду раньше, о… — О сыне, Ретт. О сыне! — перебила Скарлетт. — Я не ожидала, что у тебя будет ребёнок. И уж точно не от этой женщины. — Я не знал, как ты воспримешь это, поэтому говорил лишь то, что сказал тогда, годы назад. Это была ошибка. Мне действительно жаль. Но хочу, чтобы ты знала: сегодня я люблю тебя сильнее, чем когда-либо за последние тринадцать лет. — Как ты можешь так говорить, Ретт? Ты ясно дал понять, что твоя любовь умерла. — Она вызывающе вскинула подбородок. — Что ты там говорил о вечной любви? Она расцепила руки и наклонилась к нему. — Значит, я лжец, Скарлетт. Потому что моя любовь к тебе никуда не делась. Я люблю тебя со времён войны. — Ретт подошёл к ней и крепко сжал её руку. — Окончательное решение оставлю за тобой, но не делай его, пока я не вернусь и мы не попробуем всё исправить. Скарлетт отпустила его руку — и тут же ощутила, как не хватает её тепла. — Я еду в Чарльстон, Скарлетт. Буду дома через пару недель. — Счастливого пути. Может, она и пожалеет об этом потом, но сейчас Скарлетт решила вести себя так, словно его Ретта ничего не значит. — Я вернусь домой, Скарлетт. Поднявшись, Ретт тихо вышел из комнаты. Впервые за последние недели Ретт не заснул рядом с ней. Скарлетт пробовала считать овец, распахивала окно, чтобы остудить комнату, но быстро поняла: нет замены ощущению, когда Ретт спит рядом. Пальцы ритмично постукивали по одеялу, и лишь спустя долгое время веки стали тяжелеть, пока не сомкнулись. Какой-то странный звук вырвал Скарлетт из тяжёлого сна. Щёки были влажными, простыни сбились в ком. Приподняв голову, Скарлетт прислушалась. В комнате было темно — значит, ещё слишком рано, чтобы кто-то встал. Сердце гулко билось: не один ли из детей не спит? Вслушиваясь, она различила обычные ночные звуки дома на Персиковой улице — и хриплый всхлип. Выйдя из своей комнаты, Скарлетт замерла возле той, что долгие годы занимал Ретт. Тихо приоткрыв дверь, она увидела в свете свечи мужа, сидевшего на краю кровати с опущенной головой. Его дыхание было прерывистым, неровным. — Что случилось, Ретт? Услышав её голос, он поднял голову. И в тот же миг Скарлетт увидела — лицо Ретта было мокрым от слёз. — Тебе приснился кошмар, Ретт? Скарлетт хотела сделать вид, что её не задевают эти слёзы, но, ступая к нему босыми ногами, поняла — уже всё равно. Сев рядом, остро почувствовала его близость. — Мне приснилось, что я стою внизу лестницы этого дома, — прошептал Ретт, — и возвращаюсь к тебе. А ты — наверху, с Бонни на руках. И вдруг я одновременно толкаю тебя вниз и пытаюсь поймать… — Ретт громко всхлипнул, и сердце Скарлетт сжалось. — Вы с Бонни лежите внизу, и я убил вас обоих. — О, Ретт… — Я не хочу потерять тебя, — сказал Ретт, не поднимая глаз, но протянув к ней руку. — Мне нужно извиниться за каждый раз, когда я причинял тебе боль, когда лгал тебе… Слова эти не должны были значить для неё ничего. Но значили. — Скажи, что для нас ещё не поздно, Скарлетт. Она не успела ответить — из груди Ретта вырвался такой сырой, надрывный звук, что глаза Скарлетт наполнились слезами. Она схватила его, испугавшись, что он упадёт, и почувствовала, как его тело сотрясает дрожь. Его руки сжали её так крепко, что ей стало трудно дышать, а горячие слёзы пропитали плечо ночной рубашки. Взяв его за руку, а в другую — свечу, Скарлетт повела его в свою комнату. В постели она держала его в объятиях долгие минуты. — Ты знаешь обо мне всё, Скарлетт. У меня есть сын, и я слишком стыжусь признать его. — пробормотал он в её волосы. — Я ненавидел Эшли за то, что у него было то, чего хотел я, и был слишком труслив, чтобы завоевать тебя. Боялся, что ты отвергнешь меня, и потому никогда не позволил тебе увидеть, как я тебя люблю и нуждаюсь в тебе. Я ненавидел мать за то, что она любила отца сильнее, чем меня. И самое худшее — я стал тем мужчиной, которым никогда не хотел быть, лишь бы защитить себя от боли любви. — Ретт, прошу… — Скарлетт, научи меня любить так, как любишь ты: родителей, семью, друзей, детей — до последнего дыхания, — сказал Ретт, отстранившись, чтобы заглянуть ей в глаза. — Мне нужна твоя любовь. — Ретт, я не знаю, смогу ли… — Сможешь, моя дорогая, сможешь. Хочешь знать правду, Скарлетт? Я не могу держаться от тебя подальше, — он замолчал на мгновение. — Я столько раз пытался уйти, но всегда возвращался. Ты — великая любовь моей жизни, Скарлетт Батлер. Надо было сказать это ещё во время войны или в любой другой год до смерти Мелли, но я боялся отказа. Когда я смотрю на тебя, я вижу всю нашу жизнь: тебя — на вершине лестницы в день барбекю, твой скучающий взгляд на базаре, усталость и решимость, когда ты носила Эллу, боль в твоих глазах за мгновение до того падения. Но я вижу и нас, танцующих рил, и твою гордость, когда ты смотрела на Бонни. Скажи что-нибудь, Скарлетт, прошу, — умолял он, его дыхание стало тяжёлым. Скарлетт чуть отодвинулась от Ретта. Она понимала: если позволит, он будет любить её, несмотря на её капризы, гордость и разрушающее упрямство. Она разбила его сердце, а он всё ещё был рядом. Она могла оставить стену между ними и так и не узнать самой искренней любви мужчины… или отбросить свои страхи. Скарлетт едва узнавала мужчину, уставившегося на неё. Смерть Бонни и годы их брака наложили на него отпечаток. В его глазах блеснула тень страха, и она поняла: её отказ добьёт его окончательно. Она могла дать ему то, чего он искал всю жизнь, — принятие, а главное, любовь. Она могла стать для него счастливым финалом или причиной краха. Но что насчёт её собственного счастья? Может, оно вообще не включало его — или любого мужчину? Может, её путь — жить для себя? И всё же, сейчас она шла по стопам матери. Только, в отличие от Эллин, могла всё исправить. Как и мать, когда-то была уверена, что её судьба — Эшли, а на самом деле всё это время рядом был Ретт. Знал ли Джералд? Уставал ли от того, что жена не отдаёт ему всю любовь? В конце концов, смерть Эллин разрушила его. Скарлетт не позволит, чтобы то же случилось с Реттом. И точно не хотела стать своей матерью. Мысль эта вдруг показалась ей забавной, и она рассмеялась. Ретт внимательно наблюдал за ней, но молчал. В самые тёмные часы своей жизни Скарлетт мечтала быть как мать, но теперь поняла: в этом нет ничего привлекательного. Эллин, вероятно, до самой смерти хранила фантазию о кузене. Филипп мог быть величайшей любовью или величайшей бедой её жизни. Правда в том, что она никогда не узнает — потому что согласилась выйти за человека, которого не любила, и не позволила себе полюбить его так, чтобы они оба обрели счастье. Скарлетт положила голову на подушку и тихо наблюдала за Реттом. Сколько лет она принимала этого мужчину как должное. Она любила другого, а он всё это время ждал, что когда-нибудь она перенесёт чувства на него. Любить для неё всегда было трудно. Она любила родителей, но слепо, не видя их такими, какие они были. Думала, что любит Эшли, но, разглядев его слабости, поняла — счастья с ним не будет. И сейчас она была так близка к тому, чтобы понять мужчину, лежащего рядом. Голос Ретта прервал её размышления. — Я когда-нибудь рассказывал тебе о смерти моего отца? — спросил Ретт, и голос его дрогнул. — Не припомню, — осторожно ответила Скарлетт, не касаясь его. — Я беспокоился, потому что мать не пришла на встречу. Она всегда умела выкроить время, и я решил пройти мимо дома, чтобы понять, что её задержало. Увидел выходящего доктора — того, что принимал роды у меня, Роберта и Розмари. Он подошёл и сказал, что у отца сильный удар и он умирает. Уговорил меня зайти. Мать сидела у его кровати. Я знал, что это плохая идея — и был прав. Отец открыл глаза, моргнул дважды. Лицо было неподвижно, и, приложив усилие, он сказал одно слово. Хочешь знать, какое? Скарлетт покачала головой, наблюдая, как черты Ретта темнеют. — «Чужак». — Чужак? — Даже при смерти он не перестал ненавидеть того, кем я стал. Я больше не могу закрывать на это глаза. Всю жизнь я пытался быть лучше отца — и в итоге оказался на него похож. Теперь понимаю: в его взгляде не было ненависти. Был страх. Он понял, что слишком поздно что-то исправить, признать ошибки. Проще было уйти, не сказав. Мать любит повторять, что мы оба упрямые, и никто не признает вины. Но его выбор лишил его семьи. Я не хочу, чтобы то же случилось с нами. — Ретт? — Скарлетт? Скарлетт сделала свой выбор. Не станет оглядываться или сомневаться. — Мы не допустим, чтобы было слишком поздно. И будто тяжесть упала с её сердца.

***

Скарлетт чувствовала себя разбитой и одурманенной, когда проснулась поздним утром. Уснуть накануне удалось лишь спустя несколько часов, и то — тревожными урывками, без сновидений. Глаза жгло, словно они были полны песка, как бывало в детстве после целого дня на пляже в Саванне. Смутно помнилось, как Ретт перед уходом к вокзалу коснулся её губ лёгкими поцелуями и провёл ладонью по щеке. Кэррин и дети уже позавтракали к тому моменту, когда Скарлетт вошла в столовую. Сидя за столом с чашкой кофе, Кэррин молча читала газету — вероятно, оставленную Реттом. — Доброе утро, милая, — сказала Скарлетт, усаживаясь на своё место. — Где дети? — Они собираются к кузену Бо. Я подумала, что им будет полезно провести день с ним, — Кэррин пригубила кофе. — А где Ретт? — В поезде в Чарльстон. Кэррин поставила чашку и достала конверт из-под тарелки. Протянула его Скарлетт. — Что это? — Скарлетт уже узнала почерк Ретта. — Была записка: отдать тебе, если ты будешь выглядеть счастливой, — в голосе Кэррин прозвучала тревога. Скарлетт рассмеялась. Моя любовь, Я говорил вчера всерьёз. Я люблю тебя, Скарлетт. P.S. Если ты всё ещё читаешь и не хмуришься — загляни к Генри. У него есть кое-что, что тебе понравится. Скарлетт сдержала улыбку, хотя и злилась, что он так точно угадывает её сомнения. Но, в отличие от прежних отъездов, теперь было ясно: Ретт вернётся — и это её радовало. — Кэррин, давай отвезём детей к Бо, а потом я покажу тебе свой магазин, — решила Скарлетт. Дольше всего ушло на то, чтобы оставить детей у тётушки Питтипэт, где теперь жили Бо и Эшли. И не только потому, что с ними была Кэррин, — Питти просто обязана была выказать весь свой восторг, расспросы и охи по поводу Скарлетт и детей. Когда они с Кэррин наконец добрались до «Кеннеди», был уже полдень, и в лавке шёл оживлённый поток покупателей. Скарлетт, переступив порог, огляделась и с удовлетворением заметила — на полках идеальный порядок. Ретт, несомненно, приложил к этому руку. — Добро пожаловать, миссис Батлер! — раздался знакомый голос. Скарлетт обернулась и увидела Хью Элсинга, спешащего помочь клиентам. — Хью? Что ты здесь делаешь? Где Уилли? — Я тут работаю. — Ты? — недоверчиво спросила Скарлетт. Одно дело — доверить этому бездарю Хью Элсингу мельницы Эшли, и совсем другое — свой магазин. — Да, мэм. Мистер Батлер нанял меня после Рождества. — После Рождества?.. — Простите, мне нужно помочь миссис Боннел с посудой, — и он умчался. — А где Уилли? — крикнула ему вслед Скарлетт. — Переехал в Мейкон в прошлом месяце! — донеслось через плечо. — Мистер Батлер не успел найти замену, так что работаю один! Скарлетт нужно было присесть. Внезапно ей стало дурно, и она не была уверена, сможет ли справиться с шоком от того, что ей придётся принять на работу Хью Элсинга и снова оставить ответственность за управление своим бизнесом на этого бесполезного человека. Когда мельницы были проданы Эшли, Скарлетт тайно облегчённо вздохнула, понимая, что ей больше никогда не придётся иметь дело с Хью. Скарлетт была уверена, что убьет Ретта из-за этого. — Скарлетт, магазин выглядит замечательно, — восхищённо заметила Кэррин, выведя её из мрачных мыслей. Пришлось признать — Кэррин права. Прилавки были в порядке, покупатели довольны. Последние книги учёта показывали, что дела идут хорошо. — Если ты не против, я оставлю ридикюль в твоём кабинете и помогу клерку, — предложила Кэррин. — Зачем? — растерялась Скарлетт. — Народу много, помощь не помешает. Ты ведь говорила, что у тебя есть дела в городе, вот я и останусь, пока ты не вернёшься. Не дожидаясь ответа, Кэррин направилась в указанную сторону. Скарлетт и правда нужно было заняться делами после долгого отсутствия. Может, стоит прислушаться к Ретту и заехать к дяде Генри… Однако, когда она снова оказалась в своей карете, вместо того чтобы ехать к дяде Генри, Скарлетт приказала вознице отвезти её в место, которого она избегала много месяцев. В последний раз она была на кладбище, когда хранили Мелли. Тогда она не смогла посетить могилу своей дочери. Скарлетт представляла, что Ретт приходил, но по какой-то причине не спросила его об этом. Она быстро нашла могилу Бонни с ангелом на надгробном камне. Перед ней стоела каменная скамья, на которую она села. Она осмотрелась: вокруг колыхались деревья, а в воздухе порхали несколько маленьких птиц. Первые несколько минут Скарлетт смотрела куда угодно, только не на могилу. Всё ещё трудно было поверить, что её девочка здесь. Но ведь… не здесь. — О, Бонни, милая, прости меня, что мама так долго не приходила. Я была немного потеряна… но вот я здесь, — шёпотом сказала Скарлетт, и по щекам покатились слёзы. Скарлетт начала говорить — тихо, потом в полный голос, будто Бонни сидела рядом. Рассказала о поездке в Чарльстон: как Элла едва не пострадала, о свадьбе Розмари, о других мелочах. О том, как Ретт сорвался и как Уэйд вновь заговорил. Про жизнь в Таре, про Мамушку, про дядю Уилла и тётю Сьюлин. Призналась, что отец не бежал, и что она ждёт его возвращения. Раз за разом шептала, что их любовь к Бонни не изменится никогда. Скарлетт была так увлечена своим разговором и не услышала шагов за спиной. Лишь когда в траве легла тень, Скарлетт подняла голову и увидела рядом Эшли. — Здравствуй, Скарлетт. — Эшли. — Можно присесть? Скарлетт подалась в сторону, освобождая место на скамье. Впервые за много лет она сидела рядом с человеком, ради которого едва не погубила и себя, и свой брак. — Когда вы вернулись? — спросил Эшли. — Вчера. Рядом с ним Скарлетт не чувствовала ничего. Ни желания, ни тоски, ни жалости. Пусто. — Вы были у Мелли? — спросила она, лишь бы что-то сказать. — Да. Одно это слово разорвало остатки наваждения. Вместо привычного томления она ощутила — понимание. И себя, и Ретта. — Я впервые пришла к Бонни, — призналась Скарлетт. — Она поймёт, Скарлетт, — Эшли неловко поёрзал. — Ретт часто приходил сюда, пока вы были в Таре. — Правда? — Каждый понедельник. — Откуда вы знаете? Эшли помолчал. Он выглядел лучше, чем сразу после похорон Мелли, но всё ещё был каким-то потухшим. — Потому что я прихожу сюда каждый день, — тихо сказал он. — Ретт говорил мне, что всегда рассказывает ей про вас, Уэйда и Эллу, каждый раз, когда возвращался из Тары. Скарлетт закрыла глаза, пытаясь представить их двоих, стоящих вместе в этом тяжёлом для обоих месте. Раньше ей казалось, что неприязнь Ретта к Эшли — почти мания, но теперь она поняла: так же, как Ретт сумел отпустить свою ненависть, ей самой пора избавиться от этой болезненной зависимости. Она никогда не была влюблена в Эшли — осознание пришло вдруг, словно давно назревшее. Признавшись себе, что любит Ретта, Скарлетт поняла, как велика разница. Она любила не самого Эшли, а то, что он символизировал: старый уклад, которого уже не вернуть. Как могла она так упорно закрывать глаза на мгновения разочарования, что раз за разом испытывала рядом с ним? Задвигая в сторону раздражение, Скарлетт позволяла Эшли отбрасывать тень на всю её жизнь, на её брак. Теперь ей оставалось лишь надеяться, что однажды Ретт перестанет думать, будто она по-прежнему влюблена в Эшли или хотя бы вспоминает о нём. — Скарлетт? Вы меня слышите? — голос Эшли вывел её из задумчивости. — Простите. — Я благодарил вас за то, что привели детей к тётушке Питти, чтобы попрощаться. — Попрощаться? — Да, я хотел, чтобы Бо успел сказать кузенам «до свидания». И сам — тоже. — До свидания… к Мелли? Куда вы едете, Эшли? — Мне предложили место в одном колледже в Англии. Друг, с которым мы познакомились во время моего большого путешествия, всё это время поддерживал со мной связь. Узнав о смерти Мелли, он предложил переехать. Сначала я отказался, но теперь думаю, что для нас с Бо это будет лучше. — Когда уезжаете? — Скарлетт ожидала испытать шок, но ощутила… облегчение. — Завтра. Дом я продал ещё после Рождества, мы с Бо жили у тётушки Питти. Лесопилки тоже продал. Рад, что они в надёжных руках. — Он улыбнулся. — Я рада за вас и Бо, Эшли, — и к её удивлению, это была правда. — Я тоже. — Эшли поднялся. — Как вы с Реттом? Ей казалось, что они разговаривают как старые друзья, но это точно была не тема, которую хотелось обсуждать с ним. — У нас всё хорошо, — ответила она. — Возможно, я заеду к Питти ещё раз, увидеться с Бо перед отъездом. — Я ведь не «увожу» его, Скарлетт, — поправил Эшли мягко. — Просто хочу показать сыну, как можно жить, потеряв дорогого человека. После смерти Мелли я сам не жил, и уверен, она сказала бы мне немало нелестного, будь у неё возможность. — Не Мелли, — поддразнила Скарлетт. — Ещё как Мелли, — Эшли не понял шутки. — Когда требовалось, она умела быть прямолинейной. — Я этого в ней не видела, — призналась Скарлетт. — Потому что она вас любила, — Эшли замялся. — Должен был сказать раньше… Прости, Скарлетт. Я был неправ и виноват в том, что случилось между тобой и Реттом. Эшли ушёл, так и не дав ей ответить. Скарлетт ещё долго сидела на скамье, глядя в пустоту.

***

Ретт, было, подумывал уехать в Чарльстон, не поговорив с женой, но Скарлетт удивила его. Он ожидал криков, истерики, летящих в него предметов — так повела бы себя та шестнадцатилетняя южная красавица, которую он встретил когда-то. Но женщина, с которой он проснулся этим утром, оказалась иной. Ретт, конечно же, не удивился, что в какой-то момент она велела ему уехать навсегда, но то, что теперь она хочет видеть его в своей жизни, — по-настоящему ошеломило. Он испытал огромное облегчение от того, что Скарлетт наконец узнала правду о его сыне, но его злость на Белль с годами лишь усилилась. Та проделка в Таре, он не сомневался, — это была её затея. Роберт мог ненавидеть его, но только Белль знала тонкости, лежащие в основе интриг его брата. Ретт понимал — свою роль в этой трагедии он сыграл сполна. Вероятно, гнев Белль рождался из отчаяния — и он не должен был закрывать на это глаза, когда заметил первые признаки. Ретт знал: Белль лелеяла фантазии о том, что однажды он на ней женится, хотя и сама не могла отрицать — с самого начала он ясно дал понять, что этого никогда не случится. Чтобы не допустить ещё одной женской гибели, Ретт помог ей деньгами в деле с Домиником и, будь то из чувства вины или по какой-то иной, извращённой причине, даже поощрял её строить карьеру. Эти деньги были его, и он ни разу не попытался её остановить. Возможно, он был её первым клиентом, и Ретт был уверен, что со временем Белль поняла: он куда добрее большинства мужчин. Их физическая связь постепенно переросла в дружбу, и к началу войны Белль уже решила перебраться на восток, в Атланту. Ретт не знал, когда именно Белль влюбилась в него. Она старалась скрывать свои чувства и делала это лучше многих женщин, но он ничего не сделал, чтобы остановить её. Ретт знал, что переступил с Белль не одну черту. В тот день, когда он впервые встретил Скарлетт, следовало разорвать с ней все связи. После женитьбы на Скарлетт он вообще не должен был переступать порог её заведения. Но слишком уж легко было поддаться искушению. Годами Белл выслушивала его жалобы на Скарлетт, чаще молчала, а если и говорила — то лишь утешала его и уверяла, что он поступает правильно. В глубине души она, вероятно, надеялась: Ретт устанет от своей жены и поймёт, что единственная женщина для него — она. Смерть Бонни Блу, скорее всего, восприняла как знак надежды — и была в ярости, когда Ретт вернулся к Скарлетт. Белл всегда была лишь бледной заменой Скарлетт. К тому моменту, как он достиг своей цели, Ретт уже точно знал, как поступит и с братом, и с Белль. Сойдя с поезда в Чарлстоне, он был ослеплён искрящимся солнечным светом и тут же ощутил, что его равновесие нарушено. То ли усталость от дороги, то ли нечто иное — но привычные картины и звуки, некогда такие родные и успокаивающие, теперь не вызывали в нём ничего. Впервые в жизни он ясно понял: Чарльстон больше не хранит для него ответов. Он шёл по знакомым улицам своей юности, кивая в ответ на сдержанные приветствия, и только. Даже звуки прибоя и солёные запахи океана не приносили облегчения. Ретт остановил взгляд на бликах, играющих на поверхности воды, и с удивлением отметил, что солнечные лучи больше не дарят тепла, а лишь больно режут глаза своей яркостью. Сколько бы он ни говорил о поисках респектабельности и достоинства, Ретту стало очевидно: в Чарльстоне он никогда не встретит ни очарования, ни благородства. Генри Гамильтон был прав: всё это он мог найти только в Скарлетт. У дверей материнского дома его встретила компания за чаем: миссис Батлер-старшая, Розмари и тётушки Полин с Евлалия. Четыре женщины удивлённо посмотрели на него. — Ретт! — мать взяла его за руки. — Что ты здесь? Где Скарлетт и дети? — На этот раз Скарлетт не присоединилась ко мне, мама. — Моя племянница вечно занята, — с отвращением фыркнула Евлалия. — Ваша племянница работает, чтобы у вас был дом и еда, — отрезал Ретт. — Ретт! Евлалия — моя гостья! — Мама, мне надоело, что все осуждают Скарлетт. Она сделала для каждого в этой комнате больше, чем кто-либо ей признаёт. — Ретт, но это не повод грубить, — тихо сказала Элеонора. — Я не извиняюсь, мама. — Ему было всё равно, услышит ли хоть весь Чарльстон, что он скажет дальше. — Дом теперь записан на тебя, мама, я оплачу все расходы, но при одном условии. Элеонор побледнела от ужаса. — Ретт, может, мы поговорим об этом в другой раз? — Нет, мама. — Ретт посмотрел на свою мать сверху вниз и с холодной ясностью понял: этим разговором он, вероятно, обрывает последние узы, что ещё связывали их. — Если я узнаю — а я узнаю, — что Роберт переступил порог этого дома хоть раз, наше соглашение будет расторгнуто. — Ретт, он мой сын! — настаивала Элеонора. — Что случилось? Это из-за того недоразумения на Рождество? — Спроси Роберта сама. И радуйся, что я не собираюсь убивать его. Я уже совершал убийство, так что у меня нет никаких сомнений в том, чтобы сделать это снова — Ретт, что с тобой? Это всё не имеет смысла. Ты бы не стал… — Нет? А как тогда назвать то, что случилось с Бонни и нашим нерождённым ребёнком? — Ты их не убивал, и своего брата не убьёшь. — Убивал. И убью. Не забудь, что я сказал, мама. Не дожидаясь ответа матери, Ретт вышел из гостиной и покинул дом. Ему предстояло сделать ещё два дела, прежде чем встретиться с братом, — одно из них был визит к адвокату, знакомому ещё с его скандальной молодости, человеку, который умел без труда добывать самые неприглядные сведения. Получив информацию, о которой он писал заранее, Ретт убедился: все его подозрения были верны. Слухи оказались правдой, и все необходимые меры были уже приняты. Ретт направился к дому своего брата. Ретт всегда гордился тем, что умеет скрывать свои эмоции от посторонних. Это умение сослужило ему добрую службу в юные годы, а особенно в пору азартных игр, когда для победы требовалось бесстрастное лицо. Может, дело было в возрасте, а может, в том, что подлые козни брата теперь касались не только его самого, но и жены с семьёй, но Ретт почувствовал, как привычная маска хладнокровия чуть дрогнула, пока он шёл к дому Роберта. Он выбрал время так, чтобы застать брата дома: в Чарльстоне люди — рабы распорядка. Ретт давно знал, каким человеком стал его брат. С каждым днём Роберт всё больше напоминал их собственного отца — такого же беспощадного и жестокого. Ненависть к Ретту у брата была, но, глядя на нынешнее, он лишь слегка удивлялся, до какой степени тот решился дойти. Когда-то, до изгнания Ретта, между ними не было такой вражды, но война и всё, что последовало за ней, изменили всё. Всё, что делал Роберт вместе со своей сообщницей, было направлено на одно — ранить, унизить, разрушить. Грубые слова, брошенные Скарлетт на свадьбе Розмари, были уже за гранью. Но выискивать уязвимые места в семье Уилла и шантажировать их — это стало последней каплей. Час был поздний для визита, но, будучи родственником, Ретт был уверен: невестка не сочтёт это вторжением. В нём кипело желание выместить злость на брате куда более осязаемым способом, чем словами. Да, ему хотелось ударить Роберта — и сильно. Но он понимал: он уже не мальчишка для дуэлей, а смерть одного брата от руки другого окончательно погубит их мать. Чарльстон не даст ей покоя до конца её дней. Так что он действовал не только ради Скарлетт, но и ради матери. На пороге Роберт на миг удивился, но тут же лицо его потемнело — он понял причину визита. — Поговорим наедине, Роберт? — Полагаю, да, — протянул тот лениво. — Элизабет с детьми в детской, пойдём в мой кабинет. — Прекрасно. — Ретт пошёл за ним по коридору. Дверь закрылась — и, прежде чем Роберт успел что-то сказать, кулак Ретта врезался ему в челюсть, отправив на пол. Роберт, морщась, прощупал подбородок, проверяя, не сломан ли. Ретт, потирая руку, опустился на диван. — Садись, Роберт, — приказал Ретт. — Не думаю, что ты ожидал меня так скоро. И уж точно не ожидал, что собственный брат окажется таким подонком. — Я не лучше и не хуже тебя или отца, Ретт, — прохрипел Роберт, сплюнув на пол кровь. — Может быть. Только вот ума у тебя меньше, — хищно усмехнулся Ретт. — Ещё на свадьбе Розмари, когда ты позволил себе лишнее в адрес Скарлетт, я хотел врезать тебе. Думал тогда — просто дефект характера. — Он лениво закинул ногу на ногу. — Но номер, что ты провернул с родственником Скарлетт, — это уже мерзость. Ненавидишь меня настолько, что готов вредить людям, которых никогда в жизни не видел? — Кому есть дело до какого-то бедного деревенского выскочки из Джорджии? — Мне есть. Он мне как брат. И человек он порядочный — в отличие от того ублюдка, на которого я сейчас смотрю. — Я ещё не закончил с тобой. И не только я… — Закончил, Роберт. — Ретт убрал ногу с колена и подался вперёд. — Я знаю всё о мутных делах и отмывании денег, что ты проворачивал через компанию тестя. — Да ты сам не святой, Ретт! А твои «делишки»? — Верно, Роберт. Разница лишь в том, что у меня в руках доказательства твоих преступлений. И люди в Вашингтоне, которые прикроют меня, — Ретт сделал паузу. — А тебя — нет. Я проверял. Даже твой тесть сдаст тебя при первом удобном случае. — Врёшь. — Готов поставить на это, Роберт? Лицо брата помрачнело. — Чего ты хочешь, Ретт? — Оставь меня, мою жену, моих детей и её семью в покое. — Ретт наблюдал, как брат потирает челюсть. — А что ты сказал матери и Розмари? Глубокий смех Ретта разнесся по комнате. — От меня они не услышат, что ты такой же бесхребетный сукин сын, каким был её муж. Я промолчу — но и ты держись подальше от этой несчастной женщины. Услышу хоть тень скандала — сдержу своё слово. Ретт поднялся и, не оборачиваясь, вышел. В коридоре стояла Элизабет, прислушивавшаяся у двери. — Ретт, это была не идея Роберта! — Я знаю, Элизабет, — бросил он через плечо. — Хотел бы сказать, что жаль, что тебе достался мой брат… но, похоже, вы оба друг друга стоите.

***

— Мисс Уотлинг? Мисс Уотлинг? Вы заняты? Белль хотелось наорать на туповатого бармена, чтобы он заткнулся и дал ей сосредоточиться, но сил на это уже не оставалось. Она сидела за письменным столом, перебирая счета и квитанции за последние две недели, и снова приходила к привычному выводу: как и заведение в Чарльстоне, и её дело в Атланте, этот бар тоже истекал деньгами. С тех пор как Ретт убрал свои вложения из её заведения в Атланте, Белль почти полностью зависела от Роберта. Лезть в свои сбережения она не собиралась. Идея открыть заведения сразу в Саванне и Чарльстоне когда-то казалась блестящей. Самые красивые девушки, самый чистый дом, лучший алкоголь и — главное — абсолютная конфиденциальность, о которой знали все клиенты. Приятным бонусом был сам Чарльстон: слухи о её деятельности неизбежно доходили до Ретта. Здесь, в его родных краях, мысль о том, что она обслуживает джентльменов, которые на улице и взглядом его не одарят, её забавляла. После всего, что между ними было, Белль хотелось, чтобы Ретт корчился, зная, что она — так близко к его драгоценной матери в её доме на Бэттери. От Роберта она ничего не слышала уже несколько недель, но была уверена: к этому времени Эмили, одна из её девиц из Саванны, и шурин Уилла наверняка уже провернули задуманное. Ретт Батлер мог исчезнуть из её жизни, но мысль о том, как та избалованная сучка воспримет крах своей семьи, грела душу. Белль всего лишь вернула Ретту должок. — Мисс Уотлинг? — Что тебе… — — Добрый день, Белль. С таким обслуживанием клиентов, неудивительно, что твой бар пуст, — в дверях, с откровенно зловещей ухмылкой, стоял Ретт. — Что ты здесь делаешь? Не дожидаясь приглашения, он вошёл в кабинет и сел напротив. — Просто навещаю старую подругу. Белль всмотрелась в его непроницаемое лицо. — Оставь меня в покое, Ретт. Разве не видишь, я занята? — Занята? — он усмехнулся. — Белль, у тебя больше никогда не будет работы. — Мой бизнес тебя не касается, Ретт. — Верно. Я лишь решил проявить вежливость и предупредить: я связался с каждым твоим — назовём их покровителями — и сообщил, что посещение любого из твоих заведений обернётся для них крахом — и социальным, и финансовым. Всё кончено. — Что ты сделал, Ретт? — Ты связалась не с тем человеком, Белль. — Она инстинктивно отпрянула, в памяти вспыхнуло их последнее столкновение. — Я… я… — пробормотала Белль. — Вот тебе напоследок совет. — Он поднялся. — Никогда больше не появляйся в Атланте, Чарльстоне или Саванне. И если ты хоть пикнешь или придумаешь ещё одну жалкую интригу — пожалеешь. Если Ретт говорил правду, дни её бизнеса были сочтены. Белль смотрела на пустой дверной проём и понимала: её время на Юге подошло к концу.

***

На следующий день, когда за окном поезда исчезли пейзажи Южной Каролины и потянулись виды Джорджии, Ретт вспомнил весенний день, когда впервые ехал в Атланту. Тогда он направлялся на встречу с одним из самых состоятельных землевладельцев округа — Фрэнком Кеннеди. Молодой, самоуверенный, свободный от обязательств и до безобразия наглый, он был всего в двух днях от встречи с шестнадцатилетней красавицей, которая вырвет у него сердце и изменит его жизнь навсегда. Понадобились месяцы, чтобы признать: без Скарлетт он был отчаянно одинок и несчастен… и, что хуже, с ней было не легче. Ни женщины лёгкого поведения, ни алкоголь не помогли тогда, в день барбекю, и не помогли во время войны, ни даже, когда она была женой Фрэнка Кеннеди. Потом он сопровождал её на фабрики — и исчезал на месяцы, не в силах сдерживать влечение. Перед рождением Эллы ему не оставалось ничего, кроме как уехать: мысль о том, что он останется в одном городе, пока Скарлетт рожает ребёнка другого мужчины, была невыносима. Если бы с ней что-то случись — он бы покончил с собой. После их возвращения из Чарльстона и бегства Скарлетт в Тару, он понял, что ему нужен перерыв. Они только и делали, что ранили друг друга, но смена обстановки пошла на пользу. Уже через три дня после её отъезда с детьми он начал скучать. Он всё ещё был безумно влюблён в Скарлетт и поклялся себе, что больше никогда не станет обращаться с ней, как в первые годы брака. Никакой лжи. Никаких других женщин. Что это за мужчина, который, дождавшись брака с женщиной своей мечты, всё же её предал? Теперь, спустя тринадцать лет, Ретт стал другим человеком. Он стал старше, неувереннее, с душевными ранами… но жизнь без Скарлетт, приходилось признать, была куда хуже, чем с ней. Полужизнь — вот чем было существование без неё. И остаток своих дней он намерен был потратить на то, чтобы Скарлетт знала, что значит для него. Оставалось сделать лишь одно и поговорить ещё с одним человеком — прежде чем вернуться в Атланту и помириться с женой.