Часть 15
29 ноября 2025 г., 21:51
Позднее, стоя перед дверью в ванную комнату, Ваня уже меньше завидует классическому семейному благополучию Бори. Он себя в ебаной коммуналке ощущает, выстаивая очередь на водные процедуры. Хенкин-старший нетерпеливо тарабанит костяшкой указательного по двери уже раз в третий. Что за мент тупой, понаберут по объявлению. Ване вот и после первого стука хватило понять – Оксанка выйдет тогда, когда сама захочет. Она и выходит. Минут через десять. Её они с Константином Анатольевичем провожают на удивление единодушно хмурыми взглядами. Той плевать.
— Да, он у нас. Всё хорошо, не волнуйся… Нет, не ругались. Чистый… С Борькой в комнате…
Слова Кости доносятся с приоткрытого балкона чуть позднее. Оттуда же несёт куревом. Хэнк поспешно хватает из холодильника бутылку Колы и уходит со странной смесью обиды и облегчения на душе.
Он дожидается возвращения Кисы в своей комнате под монотонные мысли об отце. О том, зачем ему потребовалось подпускать Ваню так близко к опасной грани их молчания. Боря не сомневается, что он надавил на нужную точку, нивелируя Кисин запал в очередной посыл нахер. Вот только…
Дверь открывается, вносит в тишину пресыщенный тягучий голос, который он узнаёт с первой ноты, даже без звука и только по губам. Хэнк оборачивается, провожает Ваню пристальным взглядом, готовый обрушить на него ответный сарказм.
— Ужин заебись, предлагаю как-нибудь повторить, – лоснится Киса несдержанным довольством, заваливаясь на отжатую у Хенкина кровать.
Наедине с Борей он выдыхает свободно. Накормленный, умытый, в домашних шмотках друга и отписавший матери, что дома сегодня не появится, Ваня чувствует себя победителем. Сумасшедший день подходит к своему логическому завершению.
— Давай у тебя в следующий раз? – поддерживает Хэнк, – Твоя мама такой чай офигенный делает. Под него и про мою девушку загонять не так стыдно.
Он смачивает горло колой, ложится на тонкий матрас, расстеленный на полу, и пялит на Кису с ухмылкой.
— Чё, думал, не парирую? Или я с Риткой и правда неплохо смотрюсь?
Отмечать возмущение на Кисином лице с каждым новым вбросом – блаженство. А ещё приятнее знать, что Ване глубоко небезразлично. Ваня за каждым очевидным и сокровенным всё равно будто ищет опору, цепляясь взглядом в темноте за его профиль.
Квартира медленно погружается в тихие шуршания перед сном. Из коридора через щель под дверью больше не проникает свет. Затихает телевизор, его они с Хэнком быстро заменяют плейлистом тру-крайма на подключённом к зарядке телефоне. Так, для атмосферы: вслушиваться в тридцать три ножевых желания нет, желания совсем в другой плоскости находятся.
Звуки диктора с ютуба просачиваются сквозь наушник идеальным снотворным, несмотря на тематику видоса. У отца в запасе столько стрёмных историй с работы было, что Хэнка этим не удивить. Он и сам в какой-то мере потенциальный кандидат для выпуска документалки после разбросанного паззла из мозгов на песке. Пугает то, что от этого осознания внутри больше ничего не дёргает. Интересно, как быстро Илья примирился с собой – сразу после выстрела или чуть позже, когда пришёл пихать ему деньги в карман?
Хэнку думать об этом рискованно. Вязкая трясина поганых мыслей порождает страх неопределённости будущего. А ещё заставляет поглядывать в сторону двери, за которой его предки и сестра укладываются спать. Они с Кисой слишком близко к эпицентру, чтобы заживо сгореть, если она откроется.
Закинув руки за голову, Ваня разглядывает в темноте потолок, иногда косясь на Борю.
— У нас с твоим папашей что-то вроде соглашения, – произносит тихо, облизнув губы, – я молчу про ту хуйню на Дне города, а он позволяет заваливаться к тебе в гости.
Потом, повернувшись боком, сползает рукой на Хэнка и от безделья дёргает его одеяло.
— Ну, это я так понял. Он прямо ничё не говорил. Только про то, что с мамой всё это неправильно вышло и он больше не будет, короче, бла-бла-бла.
— Я бы на твоём месте не расслаблялся, – отвечает Боря, разглядывая очертания его лица в отблеске слабого света из окон.
Хэнк достаточно хорошо знает отца. По крайней мере, уверен в том, что Константин будет гнуть свою линию до последнего, даже если не прав. Он Ваню не только из-за чувства вины решил подпустить ближе. Когда проблема на виду, её проще контролировать.
— Не думаю, что ему норм наше общение. Просто выбора нет.
Может, оно и к лучшему. Киса в последнее время как будто сбавил обороты. Из него всё выплеснулось на пляже, отпустило и теперь мир даже не требует больше красок, чтобы наслаждаться жизнью. Часть палитры услужливо хранится у Хэнка в тумбочке под слоем тетрадей и фальшивой доской, которую он сам сделал на базе. Спустить бы эту радугу в унитаз, но тогда уже спустят их с Ваней. Из окна, наверное.
Боря хочет предложить Кисе спихнуть это дело обратно Гендосу, очистить руки, пока не погряз. Но Киса сквозь ритмичное тиканье в наушнике саундтрека забирает себе внимание. Отвлекает от рационального и утягивает в привычную нирвану, где всё классно и просто.
Приглушённый голос Хэнка чувственно проходится по обострённым сейчас рецепторам, заманивает в тёплые объятия неги и вседозволенности. Ваня ёрзает на кровати минут пять под их тихие переговоры и историю маньяка-сталкера.
— Подушка у тебя дурацкая, одеяло тонкое, я замёрз вообще, – Кисе оправдания не нужны, чтобы сползти с кровати и без спросу забраться под бок Хэнка. Но он всё равно хрипло бросает недовольство.
— Ну, давай поменяемся, – преступно сопротивляться Ване, когда он так близко и крадёт право на дыхание. Шорох ткани сейчас кажется слишком громким, их голоса и вовсе звучат эхом в помещении с акустикой. За стеной Оксанка точно ещё не спит и всё слышит.
– А если зайдёт кто… Вряд ли поверят, если скажу, что ты наебнулся с кровати, – добавляет он, когда Киса ладонью скользит по плечу.
Хенкин – самая настоящая печка, уже успел прогреть импровизированную постель. Возмущается тихо на оккупацию, а в противовес словам почти сразу прячет на себе, оплетая руками.
— Да никто ничё не увидит, – сипло убеждает его Ваня, неугомонно перебираясь из-под бока уже на Хэнка полностью.
Проходится губами по коже, тянет вдоль вен своё открытое желание снова быть на грани лезвия. И Хэнк подхватывает, заражается остротой, сглатывая её в желудок и опаляя изнутри. Адреналин плещется не как в сегодняшней унылой гонке – он стремительно растекается по телу, как порох по железному тоннелю во время выстрела. И гонит в мыслях по кругу «они точно обо всём догадаются»…
Ване в этом абсолютном тепле хорошо, размазывает слабостью и редкой откровенностью на чувства. Он их напористо передаёт из губ в губы под сдавленные выдохи и такое сейчас пошлое шуршание постельного белья. Хэнку под лёгкой тяжестью становится теснее в лёгких. Или это из-за вакуума под плотной тканью, или потому что Ваня целует его так по-особенному. Руки тянутся к раскалённому под одеждой, скользят по выступающим позвонкам под стук в грудной клетке и движения языка с привкусом колы на влажных губах. Всё в этой несдержанности сквозит очевидным запросом на большее.
Накрыв их одеялом по макушки, Киса не видит, но чувствует пальцами каждый изгиб. Под футболкой напряжённый живот: его касается с нажимом и требовательно. Гнёт поясницу под ответными смелыми касаниями – кажется, Хэнк ситуацию тоже отпустил или в очередной раз сдался под его, Ваниным, напором. Между ними и миллиметра нет, только нагнетённый, обжигающий воздух. В висках пульсирует голодным «хочу».
Сидеть на бёдрах Хэнка на удивление удобно. Или лежать? Похуй, главное – что пробирает до сдавленного стона, за который тут же прилетает укоризненный укус. А он чё? Он не виноват, это всё стояк Хенкина, упирающийся ему куда-то то между членом и бедром.
Мышцы под каждым касанием, словно ломкой, импульсом по клеткам от высшей точки, где разум пытается глушить тревогу до низшей, где контроль рассыпается о трение между телами. Ваня плавится гласными на выдохе, а у Хэнка сердце в моменте чуть не вырывается за пределы костей – он глушит его вместо слов ощутимо и зубами.
Сдерживать звуки оказывается не сложнее, чем колебаться в решении зайти дальше. У Хэнка таких предохранителей почти нет. С Кисой тем более. Особенно, когда он ныряет в его взгляд из-под чёлки, дышит глубоко, будто им на двоих мало. Хэнку точно мало, потому что близость Вани и без того редкая блажь за запертыми дверьми из хлипких досок и сквозняка. Он не берёт в счёт все те разы, когда они просто вместе тусуются плечом к плечу – там бесконечность.
Внутри стягивает, рябью по тонкой нервной струне резонирует смелым напором. Боря опускает ладони ниже ведомый новым всплеском эмоций на красивом лице напротив. Хриплые выдохи сменяются иногда громко сглатываемой слюной и мычанием. Тереться друг о друга, безусловно, приятно, но как будто хочется большего.
Ваня уже раздумывает, чего бы такого с Борей сделать, как ощущает неладное. И не просто через штаны. Хэнк ловко забрался под ткань трусов и теперь беспардонно мнёт его ягодицы, томно дыша в шею.
Так, стоп, это что ещё за…
От затылка и до самых пяток Кису окатывает смесью возбуждения, страха и волнения. Грудная клетка раскаляется так сильно, что дышать невозможно. А Боря всё мнёт и мнёт, растягивает половинки в стороны и словно не в себе тянется пальцами в ложбинку между. Помимо всякой воли Киса снова роняет откровенно-признательный стон – ему охуенно. Ему охуеть как страшно.
Боря отпускает сознание по единственной возможной траектории. Даже не анализирует, можно ли. А потом едва не клянёт себя в мыслях за эту попытку. Неловкая пауза виснет красным на шее, а он всё сморит на Ваню, как прикованный и держится на лимитах пульсации в висках – это было так неосторожно. Это то, как беспардонно иногда Киса врывается в его пределы и творит хуйню без спросу. От этого одновременно плохо и хорошо. Потому что они две чёртовы живые материи в динамике ограниченного временного отрезка.
Дёрнувшись, Ваня резко выпрямляется, скидывая одеяло, скрывающее их обоих от мира. Оседлав бёдра и вжавшись в них теперь задницей, на которую так откровенно посягали, Ваня упирается ладонью в чужую грудь и тяжело дышит. Воздух в комнате прохладный, через окно проникает слабый свет. После кромешной темноты их уединения и этого хватает, чтобы разглядеть каждую деталь искажённого возбуждением лица Хэнка. Ваня и сам сейчас не лучше выглядит – глаза блестят, губы приоткрыты, щёки пылают, волосы слегка растрёпаны.
— Я это… типа, не готов, – стыдно и шёпотом, а кажется, что их слышно на всю улицу, – ну, знаешь, к такому ведь готовиться надо вроде. Давай лучше… как обычно.
И губу покусывает в нервном ожидании. Для убеждения чуть приспускает штаны с трусами с себя и с Хэнка заодно.
— У меня в наушнике щас описание трупа было, – выдаёт Хэнк, припоминая, что у них каким-то странным образом уже второй раз секс сочетается исключительно с подобным контентом. – Я немного… Не важно. Забей.
Он вынимает наушник и отбрасывает его в сторону. Приподнимается, чтобы стянуть шмотки и сам не верит, что происходящее всё ещё не какой-то развод из тупого сна. После бубнежа в ухе тишина топит сильнее, а отчётливое дыхание Кисы проносится по коже лёгкой дрожью из жара в холод. Открытость между ними такая, что впервые не тянет укоризненным из окружающего на дно.
Ваня прикладывается рукой, обхватывая оба члена, а сам взгляда от чужих глаз не отрывает. Есть в происходящем что-то сакральное – смотреть друг на друга, считывая малейшие изменения. Как лицо искажается пронизывающим удовольствием, когда пальцы сдавливают и надрачивают по влажному. Они даже подрагивают, двигаются синхронно. Киса чувствует пальцы Хэнка по коже – они дополняют амплитуду покачивания жестковатым акцентом, направляя.
Зайди они дальше, Киса бы двигался так же? Приподнимался и опускался бы, пока член, который он сейчас так тесно к собственному прижимает в пальцах, трахал бы его задницу? Он бы стонал или выл от боли? Он совершенно точно сошёл бы с ума, уже сходит, потому что всего этого Ване так нестерпимо хочется. Вопреки всем пацанским установкам, через «я не пидор» и прямиком в необходимость прочувствовать на себе это обескураживающее желание в глазах Бори, его шёпотом и откровением.
Фантазия накидывает пошлые картинки одну за другой, пока ладони Хэнка ласкают живот и бёдра, снова касаются ягодиц – Кисе всё равно, его уносит безвозвратно. Он только и успевает, что задрать футболку Хенкина, чтобы кончить ему на живот и тому не пришлось бы, скрываясь, застирывать пятна в умывальнике. Заботливый Ваня – вершина человеческой эволюции, и пусть кто попробует доказать обратное.
Хэнк под каждым рваным движением терпеливо сжимает челюсть и не роняет ни звука. Он просто заворожённо смотрит снизу-вверх, вычерчивая на Кисе траекторию. От паха, где их пальцы пересекаются в обоюдном скользком ритме, до груди, где набатом пульсирует и качает кровь. Боря тянется к ней, трогает осторожно, будто внутри что-то хрупкое, а потом выше – к ключицам. Они не занимаются сексом в полной его мере, но Хэнку кажется, что этого уже достаточно. Ему не нужно много, чтобы видеть в голове, как в этих развязных трениях Киса сам на него насаживается. А он лишь направляет, подмахивает и в конечном итоге чувствует, как на животе становится мокро.
Вязкую слюну Ваня сглатывает вместе с каплями крови – должно быть, в попытке не проскулить от распирающего оргазма, прикусил губу изнутри. Ничего, он этот вкус разделит с Хэнком прямо сейчас, забирая из гортани ответный стон. Боря успевает заметить, как дёргается его кадык, а потом и сам сглатывает застрявший в горле звук, оставляя лишь шумный выдох между губ. Вспышка быстрая, яркая и с чётким фокусом на выбеленном силуэте. Перед глазами пеленой и с задранной футболкой напротив, где по коже стекает такое же краткое удовольствие. Кончать особенно приятно, если Киса разделяет процесс.
И снова током по позвонкам, Ваня кайфует повторно – его футболку заботливо приподнял Боря. Какие они, всё-таки, обоюдно чуткие сегодня друг к другу. Может и есть польза от ублюдкого плана Ритусика. Не совсем такая, как ей бы хотелось. Но Кислов свой кусок Бориного раскаянья урвал с лихвой даже в таких условиях, умело надавив на чужие переживания, укоры совести и взаимные чувства.
Завалившись рядом на спину, Киса снова смотрит в потолок, грудь вздымается широко, но уже размеренно. Ленивым вниманием и полуулыбкой Ваня скользит по Хэнку. Тот уже натянул штаны и откопал где-то салфетки. Не только себя вытер, по Кисиному животу тоже прошёлся с особым пристрастием, штаны с трусами ему поправил, что-то невнятно бормоча. А может и не сказал ничего. Кислов вырубился почти мгновенно. Этой ночью сны ему не снились.
***
Утро выдаётся поганым априори, потому что оно раннее. Хэнк, убедившись, что Киса заснул, переместился в кровать, на случай, если Оксанка вдруг ворвётся без стука. Смотрел на скрытый под одеялом мир, суженный до одного ласкового имени, пока проваливался в сон и перманентно просыпался от сковавшей нутро тревоги. Теперь не может глаза разлепить под возню домашних за дверью. Щурит взгляд в яркий экран телефона с несколькими уведомлениями. В основном от Ритки. В общем чате класса высвечивается инфа про экскурсию. У Бори напрочь из головы вылетело, что она на выходных. Выдохнув мучительно, снова откидывается на подушку и думает, не пропустить ли поездку. Серьёзно, что он там не видел? Хэнк с семьей не только весь Коктебель объездил, но и Феодосию с Симферополем уже почти наизусть знает. Вряд ли Ване унылые рассказы из путеводителя интереснее роликов прикольных блогеров, которыми они дополняют школьную программу. Хэнк переворачивается на бок, всматривается в сонное лицо Кисы и честно не желает его будить ещё несколько часов кряду. Но стук в дверь не оставляет шансов. — Подъём, молодёжь! У вас сегодня мероприятие, – с бодрой мамой спорить бесполезно, – завтрак уже готов. Ваня жмурится, бухтит и всячески отказывается верить, что уже утро. Переворачивается на другой бок, но от чрезмерно звонкого голоса тёти Марины это вообще не спасает. Голову начинают заполнять звуки и их так много, что раздражение ползёт по затылку вполне ожидаемым желанием психануть. В пизду эти полные семьи, слишком много людей, слишком много эти люди на себя берут и слишком громко дышат. Им и вдвоём с мамой вполне неплохо. Ваня вообще не помнит, когда последний раз такое было, чтобы его будили звуки мышиной возни из-за стены. Звон тарелок, тихие переговоры, шум воды, шуршание пакетов, гудение холодильника и даже сквозняк – каждый децибел проходится по мозгам шершавым прикосновением. — Блять, и почему вы, Хенкины, так не любите спать, – сокрушается Киса почти беззвучно, но больше не делает попыток уткнуться в подушку и плющить лицо дальше. В ванной они запираются вдвоём и толкаются плечами, пока чистят зубы. Зябко поджимая пальцы на ногах и попутно греясь о горячее плечо стоящего рядом Бори, Ване становится чуточку лучше. Мысли путаются, но планомерно утекают во вчерашнюю ночь, разогревая кости изнутри. И хочется как-то совершенно по-дурацки лыбиться, толкаясь и забрызгивая водой домашние штаны Хэнка, которые с Ваниных бёдер то и дело немного сползают. Они умудряются пастой измазать лица из принципа – кто последний отсюда сбежит чистым, тот лох. Оба проигрывают, потому что Хэнк натыкается на недовольного батю в коридоре и тормозит в проёме весь мокрый и запыхавшийся. Унылая рожа Константин Анатолича, словно какой-то ебаный вирус, передающийся воздушно-капельным, отравляет само существование Кислова. Всего на секунду он даже задумывается о том, что поганый мент специально его домой притащил, чтобы в законный выходной поднять в самую рань и жизнь подпортить. Обменявшись многозначительными взглядами под пристальным вниманием Хенкина-старшего, они с Кисой наспех запихивают в себя бутеры уже на кухне и линяют в школу.***
— Вот зачем все эти экскурсии начинаются в шесть утра? – ноет Локон Кудинову, подтягивая лямку рюкзака на плече. – Я что, еду сны смотреть? Ну, так я дома посмотрю. — Ну и оставался бы тогда, чё пришел? – отвечает Илья и давит улыбку. — Да его поди выперли спецом, чтоб он мозги проветрил от мусора, – вклинивается Паша. Игнатов вообще стал смелее после своего фиктивного выигрыша дуэли. И шансов, что он не засветит свою липовую татуху, наверное, чуть меньше, чем длинный язык Севы. Бутерброд, съеденный наспех по пути в школу, оседает в желудке чем-то инородным. В кругу таких же заспанных и недовольных жизнью Ваня не находит в себе силы даже на то, чтобы просто огрызнуться на крысу Локона. К его собственному ужасу, он даже согласен с тем в вопросе такого раннего подъёма. О чём вслух, конечно же, никогда не скажет. Вслух он может только скривиться, прикрыв один глаз то ли от визгливых интонаций в голосе Севы, то ли от холодного порыва ветра. И без того взъерошенные волосы путаются ещё больше, торчат во все стороны – Ваня зависает в прострации. Хэнк сразу находит Мела в отдалении у сетчатого забора. Он стоит, пряча руки в карманах пальто и как-то печально вглядывается в тонкую фигуру улыбающейся Анжелки. Снова превозносит, выделяет, очерчивает её невысказанными вслух словами. Удивительно, но Егору до одури идут утра, если так вообще можно выразиться. Он в них очень аутентично смотрится, распространяя вокруг себя миазмы обречённости, отчаянья и безысходности. Нет, наверняка там что-то глубже и содержательнее, но Ване вот не с руки копаться. Ему от одного вида сжимающегося на ветру Мела хочется куда-то в тепло. — Здарова, – Боря хлопает его по плечу, коротко обнимает и ёжится от утренней прохлады, – как дела? — Да так, нормально вроде, – мнёт Егор плечи после Кисиного приветствия, – поедем в культурные руины ностальгировать. Может, чё найдём. — Надеюсь, пустующую лежанку местного бомжа. Я так спать хочу, что даже на неё согласен, – хриплый голос Вани проседает и теряется в шуме качающихся деревьев. Свернуться бы сейчас калачиком у Хэнка под боком и забыться на пару часиков беспробудным, а не вот это вот всё. Даже если на лежанке бомжа, даже если за стеной будет Хенкин-старший, и ещё непонятно, что из этого хуже, – Ваня готов. С Кисой ясно, а вот что собрался искать Мел, Хэнк спросить не успевает. Ритка подходит, улыбается всем приветливо, а потом тянется к нему в объятья, губами зависает напротив, мурлычет что-то сахарное. У Бори никогда не было диабета, но сейчас он воплощается внутривенно. — Хенкин, лицо попроще сделай. Улыбнись, – цедит она сквозь широкую улыбку. И как только челюсть не сводит. Хэнк неохотно устраивает руки на её талии под неловкий взгляд Мела и осуждающий Кисы. В автобусе они сидят тоже вместе, несмотря на то, что Валера из другого класса и едет в другом экскурсионном. Горный хребет волнами тянется вдоль пустынного серпантина, а Боря, отвернувшись от окна, сонно рассматривает Ваню напротив через проход. Тот смирился с отобранным законным местом и теперь клюёт носом, но глаз в ответ не отводит. — Борь, я красивая? Да. Тихий надломленный Риткин голос не сразу просачивается в сознание. Хэнк переводит на неё взгляд. Блондинистые длинные волосы, уложенные в прическу, обрамляют печальное лицо. Под длинными ресницами почти слезятся накрашенные выразительные глаза. От неё пахнет летом и несбывшейся мечтой. — Красивая, – говорит Хэнк за неимением других опций. Девчонок в принципе уродинами он никогда не считал. Кузнецова и вовсе первая красотка их класса, не считая Бабич. — Тогда почему я ему не нравлюсь? И не понятно, то ли она про Мела, то ли про Валеру. У Бори на это нет ответов, и он молчит, когда Рита приваливается к его плечу, поджав губы. Сидящий рядом с Ваней Егор перескакивает вниманием с быстро сменяющегося пейзажа за окном на лицо Кислова. Вертит головой, прослеживая чужой взгляд: там и стараться-то не приходится. Сложные мысли на лице Меленина сменяются понимающей и только немного снисходительной улыбкой. Но Киса таких тонкостей всё равно не улавливает, особенно на периферии. — Кис, ты знаешь, какое чувство одно из самых многогранных, но при этом у многих классиков считается пороком ограниченного ума? Вкрадчивый голос заползает в сознание Вани набором сложных для понимания слов. Он привычно хмурит брови, косит взгляд на Егора и не может взять в толк – что вот тому опять в голову стукнуло. — Типа злость или чё? – вяло выдаёт Кислов, не особо желая участвовать в беседе, но и опций свалить, сидя в автобусе, не имея. — Ревность. Это ведь поразительно противоречиво, но это чувство может возникнуть у человека даже раньше, чем любовь, привязанность или та же злость. Это как корень и одновременно индикатор. Егор мнёт в пальцах край шарфа, смотря куда-то перед собой. А Ваня физически ощущает, как сдавливаются его мозги в попытке уловить суть. — Почему ревность-то сразу? — Да потому что ревновать можно буквально что угодно, даже необязательно человека, даже необязательно любимого. Эгоистичная человеческая основа для этого – невероятно плодородная почва. Достаточно поверить, что тебе что-то принадлежит, чтобы потом отчаянно не желать этим чем-то с другими делиться. Короткий взгляд в сторону сидящей через проход парочки и снова на Кису. Меленин смотрит на него с сочувствием – переживает, а Ваню мутит. Съеденный бутер начинает свой путь от желудка вверх по пищеводу к глотке. Кислов ещё от монолога про Печорина не отошёл, а тут это. — Ну и чё в этом плохого? Если мне что-то принадлежит и я не хочу этим делиться, хуй мне кто предъявит за органичный ум. — Ограниченный, – с улыбкой поправляет Мел. — Поебать, – ожидаемо нивелирует Киса. — И что, тебе совсем не страшно, что твоя ревность может стать причиной разрушительных последствий? Кажется, в этом заложен куда более значимый смысл, чем тот, что завис на поверхности. А ещё кажется, что Егор выбрал самого неподходящего собеседника, рискуя нарваться на подрыв душевных травм. Может, прошлое в нём так и бурлит всё нарастающей волной от невозможности себя понять или хотя бы простить? Положа руку на сердце, смог бы Мел ответить, сколько в его порыве отомстить за поруганную честь Анжелки было от благородных мотивов, а сколько от одной из граней той самой пресловутой ревности? Ване метания чужды, не умещаются ни на одной из сторон его крайностей. Поэтому и улыбка получается как всегда дурацкой, развязной, без претензии на понимание. — Да мне похуй, пусть лучше мир вокруг за последствия переживает, – и столько искренности в этом эгоизме, что это даже подкупает. Егор улыбается своим каким-то мыслям и кивает. Первая остановка – катакомбы, в которых они бывали не раз. Но для экскурсии организовали необычную выставку из светотеневых изображений на больших холстах, раскрывающую двойственность человеческой сущности. Мать Егора проводит высыпавшую из автобуса толпу ближе к началу маршрута и начинает знакомство с автором. Хэнк откровенно зевает, хотя старается вслушаться хоть в какие-то интересные факты, держа Риту за руку с одной стороны, и задевая шершавой курткой Кису с другой. Катакомбы такие же, как день, неделю, месяц, год назад – ничего не поменялось. Ваня зависает откровенной хандрой, выискивая глазами ту самую заветную картонку бездомного. Но то ли на время экскурсии бедолаг без определенного места жительства выселяют, чтоб не смущать заезжую интеллигенцию и не портить социальный образ города, то ли для ночевок тут еще слишком холодно, поэтому ничего похожего на мусорный уголок Киса не находит. Зато натыкается взглядом на переплетённые пальцы Бори и Ритки – бесится страшно, взрываясь сразу всеми оттенками той самой ревности. И не придумав ничего лучше, ощутимо щипает Кузнецову за бок. — Ай, Кис, да хорош щипаться! – возмущается громко одноклассница, за что ловит на себе любопытные взгляды. – Раз на дискаче меня за сиськи мацал, это не значит, что теперь всё можно. Хэнк косится на Ваню. Как-то упустил из вида он этот момент. В голове сейчас подобная картина выглядит искажённой проекцией чьей-то другой жизни. Той, где они с Кисой никогда не соприкасались губами. — Было бы чё лапать. Я просто проверил, есть они у тебя вообще или нет. Ты с таким количеством штукатурки на роже больше на транса похожа, – бубнит Киса, увернувшись от цепких когтей Ритки и проницательного взгляда Бори заодно. Подумаешь, помацал разок – большое дело. Да и трогать там действительно было особо нечего. И почему сейчас этот поступок отзывается сковывающим жаром в районе затылка? Но разговор удачно утекает в другое русло и Ваню попускает. — Чё ты с Локоном сама не замутишь? – спрашивает Хэнк, выискивая взглядом длинного Севу в мелкой толпе. – Вы же часто вместе тусуетесь. Мне кажется, он был бы не против. — Да он фу. Он специально проститутку снял, чтобы девственности лишиться, придурок. – морщится Рита. — В его случае больше похоже на добровольные отношения. — Как у вас двоих? – тише добавляет она. Сучка. – Ты кстати, в курсе, что Катька с параллели давно по тебе сохнет? Хэнк и здесь теряется в ответе. Откуда ему знать о таких вещах, когда в голове мысли затапливает ледяным водоворотом из бухты. И только на берегу что-то тёплое омывает его кровавые руки своими чувствами. — Рит, скажи, зачем ты тогда Марину подставила? — Решила вас проверить, – невозмутимо бросает она, – ну а что? Зато теперь вам легче открыться хоть кому-то. Я вас не сдам. Игорь бы всплыл от такой иронии, если бы не булыжник, привязанный к ногам. Риткина уверенность, что они будут тесно обсуждать с ней отношения, лежа на диване с масками на лицах, как подружки, после такой подставы достойна оваций. — Вообще-то Анька из девятого аборт сделала, и я никому об этом не сказала… А, ой… При упоминании Локона и сумасшедшей телки, с которой он под мостом трахался, Ваню откровенно тянет на поржать. А потом обратно в желание ёбнуть Ритусика здесь и сейчас. Он устало трёт напряжённое лицо ладонью. Как же корёжит, что из всех возможных вариантов их сосания увидела именно Кузнецова. Да буквально кто угодно был бы лучше, даже Константин, мать его, Анатольевич. Там может хотя бы откат прилетел в виде инфаркта ненавистного мента. А тут что? Как на пороховой бочке сидят. Ритка мелет языком без остановки. Боря мрачнеет, стреляя в сторону Кислова выразительным взглядом. А Ваня очень надеется, что в этот момент у него на лбу отчётливо читается: «ну я же говорил, ещё не поздно её грохнуть и прикопать». Впрочем, это только фантазии, несбыточные и откровенно с перебором. Рита действительно не так плоха, просто тошнотворно болтлива. Впрочем, далеко не всегда. Когда ей это выгодно, может бесить несговорчивостью. Боря снова ловит Ванин симметричный взгляд, а потом чувствует, как его хлопают по плечу. Егор кивает в сторону, и они отходят подальше от остальных, зависая у холодных скал грота, окрашенных в багровый оттенок. — Зачем люди испытывают чувства на прочность с другими, а не с теми, кто рядом, – Мел вдумчиво скользит пальцем по воздуху, словно прикидывая на абстракции какое-то новое изображение. Хэнк видит, как тень падает на поверхность и обрастает формой зверя, хотя несколько секунд назад под другим углом была фигурой человека. — Ты реально думаешь, что она с ним надолго? – Хэнк знает, что Лёша, с которым Анжела стала недавно встречаться, очередная зацепка, чтобы «кто угодно, только не Егор». Но ему всё ещё погано говорить об этом открыто. — А Киса? – вдруг спрашивает Мел и в его светлых глазах отражается почти укор. – Что он думает? — Тоже бесится. – Очевидно. Или, о чём вообще речь? — Не, ну так-то, новый ухажёр, круто. Он её не обидит. Интеллигент, красивый, складный. Не бросит же он её, да? — Мел, я правда не знаю. И советчик из меня довольно херовый, извини. — Из Кислова и Гендоса ещё хуже. Ладно, проехали. Мы все животные, по сути. – Егор вытягивает руки вперёд и выставляет пальцы на манер кадра. – Ритка классный собутыльник. Заслуживает быть счастливой. — Ты с ней… – боится продолжить Хэнк и узнать то, что в принципе не его дело. — Не. Нет, конечно. Хотя, думал, что смогу… Себе делать больно легче, чем тому, кого любишь. Хэнк это очень хорошо знает. Возможно это отражается на нём слишком отчётливо. Егор давит кривую ухмылку и проходит вперёд. Боре вдруг за него становится страшнее, чем за Ваню и Гену вместе взятых. Фатализм Мела иногда доходит до критической отметки и вырывается за пределы нормальности мира. У его безумия есть название, и оно впивается чернилами в их рёбра. — Хэнк? – окликает его неуверенный голос, едва он догоняет свой класс. Валера стоит, мнётся неподалёку от Ритки и как будто боится подойти. — Что? – Боре ещё и этого не хватало. — Вы правда встречаетесь? От такого вопроса в лоб, Хэнк зависает. Признавать вслух даже очевидную ложь сложнее, чем её изображать. — А тебе какое дело? – нападет он, отбирая инициативу. — Да просто… — Тебе же пофиг на Ритку. У тебя девчонка другая. Вот и мути с ней, – последнее определённо было лишним. Вдруг прислушается. — Я не хочу, чтобы её обидели. Я знаю, какая она ранимая, – Валера проговаривает это так заботливо, словно у него ещё не отмерло то трепетное, что заставляет сбиваться сердечный ритм. На другом краю толпы Киса толкает Кузнецову в плечо. Смотрит то на неё, то на столпотворение школьников из их класса и параллели. — Чё за Катька? — А? – типа не поняла или не услышала, с улыбкой переспрашивает девушка. — Чё, блять, за Катька такая? – гудит Ваня шёпотом, сунув руки в карманы. — Которая темненькая такая, с каре, а раньше рыжей была. Симпатичная, ну ладно, просто миленькая. Пояснения Ритусика не помогают. Ваня озирается по сторонам, похрустывая суставами пальцев. Щелчки нервные и как никогда отражают степень его раздражения. Мел, конечно, как всегда прав. Киса ревнует Хэнка, давно считая того своим от малейшей эмоции до им же оставленного шрама. Просто раньше эгоизма Кислова хватало лишь на всеобъемлющее «мой друг, идите нахуй». Теперь осталось просто «мой», но с обязательным посылом всё в том же неприглядном направлении. — Это чё, вот та дылда стрёмная? – Ваня цепляет Риту за локоть, чтобы привлечь внимание, и кивает в сторону девчонки в чёрной куртке и смешной шапке с помпоном. — Ну нет, это Лизон, и у неё мутки с каким-то челом из шараги, прикинь? Она ему на вписке отсосала, а потом попыталась сделать вид, что это она просто такая open-minded и вовсе не в отчаяньи от отсутствия парня. Это даже хуже, чем с Севой, – улыбаясь, Кузнецова спешит растрепать Кислову последние сплетни. А Ваня так и видит, как эта дура примерно в таком же ракурсе про них с Борей заливает. Что-то типа: «Чё, Кислов? Не, забей, там без вариантов, он вон с тем блондинчиком трахается, прикинь? Это, конечно, лучше, чем с Локоном, но…». Ваня не успевает охуеть, а Ритусик уже выскальзывает из захвата и спешит вклиниться в разговор Бори и Валеры, цепляясь за Хэнка. — Раньше надо было думать. У тебя есть право на реванш. А пока… – она игриво приподнимает брови, и притянув Хенкина к себе за затылок, быстро чмокает в губы. Ей, кажется, этого недостаточно. Кузнецова заползает пальцами под куртку, сминает толстовку, жмётся, как в прелюдии, и отчаянно заставляет себя обнять. И Хэнк обнимает. Крепко. До боли в лёгких и сжатой челюсти. Пока Ритка вплетается пальцами в примятые на затылке волосы – Киса слышит, как скрипят его зубы. Пока тянется разукрашенной физиономией и прижимается к губам Бори – что-то внутри у Вани надламывается. Пока запускает свои руки туда, куда можно только Кисе, где тепло, а порой вообще обжигает – язык под губой стремится стереть слизистую и добраться до мяса. — Вань, пошли в автобус, наших уже собирают, – от опрометчивого поступка останавливает Егор, встав перед ним и закрыв обзор. Киса только едкий взгляд в сторону Хэнка кидает, сплёвывает на землю и уходит. Боря, конечно, не виноват, Боря их вроде бы как спасает, Боря тут жертва. Но Ване похуй, Ваня обрастает негодованием, бесится и чешет кулаки. А уже в автобусе долго и задумчиво пялится в окно, понимая – что там Егор, он и сам не осознаёт, какой каскад эгоистичного «мой» он действительно испытывает по отношению к другу. И это утягивает в глубокую рефлексию. Порывистый ветер врезается в стены исторического наследия, гуляет в тёмной пасти холодных коридоров и едва не срывает кепку с головы Ильи, что мнётся рядом с Наташкой. Вот кому вся эта романтическая возня действительно в кайф. Со стороны Кудинова уж точно – улыбка до ушей, уверенные объятия и попытка скрыть за стёклами очков что-то болезненное. У Барановой вид примерно настолько же унылый, как у Локона, пристроившегося у стенки в попытке не уснуть. Боря до сих пор не понимает, что у них за отношения и нужен ли Наташке Илья. Скорее наоборот. Узнай она про Игоря, стала бы считать Кудинова героем, или кинула бы сразу, окрестив конченым? Он переводит взгляд на Кису. Тот стоит отчуждённый, хмурится и пинает мелкий камешек, втягивая голову в плечи от закрадывающегося под куртку холода. Хэнк бы его в свою спрятал, а Ваня бы улыбнулся, как всегда делает, когда ему хорошо. Когда они оба делают что-то неправильное. — Паша, ты в кадр не помещаешься, подвинься чуть ближе к Свете, – комментирует Анжела, настраивая камеру. Сева рядом тянет губы в усмешке и чувствует, как шутка умирает на подходе под красноречивый взгляд Мела. Фотосессия на красивом фоне занимает пятнадцать минут, каждую из которой Хэнк проводит в мучении. Преимущественно потому, что Рита заставляет его фоткать себя по десять кадров в разных позах и ракурсах, а потом и вовсе просит их запечатлеть вместе, как парочку. Боря даже в протест не успевает, как Анжела берёт чужой телефон. Смотрит на них со смесью сомнения и вселенской усталости, но всё-таки находит подходящий фон. Изображать счастье, которого нет, Хэнк не умеет. У него в целом с театральными потугами не очень, учитывая, как отец легко улавливает даже малейшую ложь, которую Боря репетировал. По выражению его лица сейчас легко можно выиграть спор на «любит-не любит», но Валера не спешит делать ставки. У него в голове беднее, чем в кармане у Генкиного бати. Стоит в стороне со смесью обиды и вины в глазах, даже не пытаясь ангажировать Кузнецову на приватный разговор. — Вы похожи на сводных брата и сестру, которые подрались пять минут назад за шоколадку, – комментирует Анжела, возвращая телефон Рите, – только дурак поверит, что между вами что-то есть. — Боря просто не в духе. С кем не бывает, – невозмутимо жмёт плечами Ритка, – а ты, Анжел, передавай привет новому ухажёру. И следи за ним получше, а то вдруг пропадёт, как режиссёр. Анжела поджимает губы и опускает взгляд, борясь с чувством послать одноклассницу. Но в итоге гордо поднимает подбородок и смотрит на неё в упор, прибивая фактом. — Уж лучше с трупом встречаться, чем унижаться, как ты, – говорит, а после, сунув руки в карманы, поспешно уходит в автобус. Кузнецова презрительно стреляет ей вслед очередной колкостью, но ответка теряется в шуме порывистого ветра. От слов Анжелы у Хэнка внутри будто доступ к кислороду на мгновение перекрывает. Ощущение, что Бабич знает про убийство, а не просто ляпнула в отместку, накатывает мелкой тревогой. Будто их тайна покрывается новыми дырами уже давно, а они единственные, кто этого не замечают. Он оглядывается, ищет в толпе Егора, но тот обнаруживается недалеко от развалин у отвесной скалы. И пока Ритка листает фотосет, уткнувшись в экран, Боря походит к нему. — Анжелка щас про режиссера выдала. Типа, что он труп, – осторожно начинает он, ныряя взглядом в большую пропасть. — Я ей сказал, – спокойно отвечает Мел, не отрываясь от созерцания горизонта. Будто кроме вселенского остальное вдруг стало не важным, как разбросанная космическая пыль. — В смысле сказал… Когда? – теряется Хэнк, помня, что они первым же делом договорились молчать. Ещё на Кису за это в свое время гнали. Егор в его глазах всегда был самым рассудительным и стойким в вопросе доверия, а сейчас его будто не узнать. — Она мне не поверила, Хэнк. Так что, не парься, – что-то в тихом голосе Мела подрагивает, намекая на сожаление, – я подвел её достаточно, чтобы разочарование диктовало правду. — Прости, Мел, но я с тобой вообще не согласен. Мы же обещали друг другу. — Вас я подвёл ещё больше, – Егор поворачивается к нему и его чуткий светлый взгляд дополняет грустная улыбка, – но чувства же, как пуля – пока не вынешь, будет болеть. А я не хочу вынимать. Ведь тогда это будет означать, что я тоже умер. Скажи, что это не так. Боря вязнет, колеблясь в мыслях. Застревает посередине между очевидным выбором их общей запятнанной клятвой дружбы и тем, что диктует сердце. И оба выбора пересекаются в одной точке, в одном слове. Мел действительно прав, но легче от этого не становится. Остаток экскурсии проходит фоном. Судя по маршруту, тематикой были развалины, имеющие историческую ценность, поэтому с вас пятихат за возможность подышать пылью и проникнуться духом прошлого. Какие-то башни, крепости и руины – скука смертная. Лично Ваня нашёл себе более увлекательное занятие – придумать десять способов скинуть Ритку с обрыва и удачно замести следы. Злость и негодование вкупе с осознанным желанием присвоить Хенкина вылились в три часа тотального игнора. Ему даже удалось часок поспать, оставшись незамеченным на очередной остановке. Всю обратную дорогу до школы Хэнк созерцает пейзаж за окном, изредка бросая внимание на спящего Ваню. Выдрать с корнем незначительную проблему с Риткой кажется самым простым решением из всех, что он принимал до этого. А потом на экране её смартфона высвечивается общий чат класса – шутки, подколы, дебильные мемы и тиктоки, оскорбления и висящий в закрепе видос с Толстым, про который все забыли под слоем других тем и новостей. Боря не хочет видеть там их с Ваней фотку. Он в принципе не готов демонстрировать напоказ то, что исключительно между ними. — Кис, мы приехали, ты чё завис? – Егор тянет Ваню за куртку, тот трёт сонные глаза и озирается. Они снова у школы и пытка наконец-то закончилась. А он так и не узнал, кто такая Катька – как же, сука, бесит. После тепла автобусного салона кожу опять пробирает неприятными мурашками. Хэнк достаёт сигарету, чтобы переварить морально тяжёлый день и после первой тяги дыма в лёгкие отдаёт её Кисе. Их убогий тройничок даже для чёрно-оранжевого сайта не прокатит – слишком унылые рожи. Ладно, может быть только Кузнецова сверкает довольством, воодушевлённо вещая: — Ну что, мальчики, всё идёт даже лучше, чем я предполагала. Валера сегодня на меня так смотрел, он точно попался. А в среду днюха у Денчика – это друг Валеры, ну и мы неплохо общаемся. Быть строго обязательно. Думаю, там его дожмём, – маниакальный блеск в глазах Ритусика уже даже не пугает. Ваня понял – они связались с пизданутой. По-другому и не объяснить неутолимое желание Кузнецовой пуделя вернуть. Нет бы кто нормальный был, но не этот же зачухан. — Бля, Рит, завязывала бы ты, хуйня ведь какая-то, – в голосе у Кислова даже привычного подъёба нет, только тотальная усталость. — Ну-ка ша, мы почти у цели. Кто вообще останавливается на финишной прямой? Тебе, Ваня, быть вообще необязательно, кстати, – звучит Ритка в ответ с надеждой. — Ага, щас, – ерепенится Киса, ворчливо пиная камень под ногами, – чтоб ты там набухалась и растрепала всё. — Ало, полегче, я не трепло, – почти обижается Кузнецова, толкая Ваню в плечо. — Ну да, и Анька из девятого аборт не делала, и Лизон из параллели какому-то хмырю из шараги не отсасывала, и Катьке Хэнк не нравится, – гаденько кривя губы, хмыкает Кислов, за что получает ещё один тычок в плечо. — Это другое. — Серьезно, чё за Катька? То ли у Ритки, то ли у Бори спрашивая, хрипит Ваня, ссутулившись. Ему никто не отвечает. В диалог Боря не лезет, считая, что биться в стену и то полезнее, чем пытаться убедить Ритку отпустить ситуацию с Леджером и ждать, когда он сам приползёт. На кульминации только заминается, пытаясь вообще понять, при чем тут какая-то Катька. Докурив и обсудив важные детали, а ещё пообещав адрес скинуть в телегу, Кузнецова наконец-то сваливает. Они остаются одни в прокуренной атмосфере тотальной обреченности. Повязанные терпением, вынужденные находиться на расстоянии друг от друга по невнятным законам чужой прихоти. Стоят как неприкаянные: выжатые и высушенные этим днём до самого дна. Ветер ещё этот под ворот забирается и всё волнует натянутое как струна тело. Хенкин действительно жертва обстоятельств, а Кисе так и хочется взорваться, разлиться на него, выбеситься хотя бы привычно. И не получается. Боря чувствует невысказанные от Вани претензии, они будто по коже передаются вибрацией и подтачивают нутро, а сквозь усталый низкий голос сквозит напряжение. — Короче, заебала меня эта история. Она же всё равно кому-то сболтнёт, ты же слышал, хули мы распинаемся тогда? – наконец-то формирует Ваня мысль в около-связное предложение. Они сегодня с Хэнком хоть и вместе весь день, а как будто порознь. И Кисе это так сильно не нравится, что раздражение почти физически воплощается в сноп фонтанирующего недовольства. Хочется домой, а там под горячий душ и в кровать, зализывать ущемлённое чувство гордости из-за зависимости от Бори Хенкина. Такой она оказалась непреодолимой, всепоглощающей и разрушительной. Жил же Ваня как-то раньше без него? Или нет? Да нет, не жил совсем, не помнит даже, как это – без Хэнка быть. — Я хочу, чтобы она удалила фотку, – твёрдо говорит Хэнк, – пусть делает чё хочет, хоть в чат пишет, но я не хочу, чтобы у неё были доказательства. Не хочу, чтобы кто-то судил о нас. Стаса Кудинова судил собственный сын. Неосторожность по нему ударила слишком жестоко. И этой жестокости по отношению к Ване Боря боится больше всего. «Я хочу защитить тебя» – остаётся не озвученным, но они оба понимают это без слов. Хэнк зажимает Кисину ладонь в привычном жесте, давая обещание взглядом, где в отражении напротив плещется откровенная уязвимость. — Лан, я погнал, сдохнуть можно, как спать хочу, спишемся, – касание и короткий взгляд глаза в глаза. Его всегда будет слишком мало, и только сейчас достаточно, чтобы захлебнуться тупой необоснованной обидой. Ваня реально заебался, Боря реально не виноват. Бессильная злоба душит тоскливым эпилогом – погрязший в пороках ограниченный ум Вани Кислова сегодня осознанно коронует ревность.
