Моросентябрьское

      Артемий туговато шмыгнул носом, глядя на протянутый ему ланцет. Ерундистика. Бред же. У него в глазах рябит от недосыпа и твирь-дурмана. Ну, и немного от бутылки твирина, которую он уговорил в один присест ради поисков детского тайничка. Возможно, от пережевывания тройной порции кофейных зерен всухомятку и заеданием бедрышком сырого мяса. И легкого — легкого, но несильного, последствий не несет! — шокового состояния от попадания в Термитник. Но не более.       — Ойнон… — хрипловато произнес Артемий, недоверчиво принимая подарок. — В тебя там не прилетало никаких коктейлей Молотова случайно? Знаешь, пока по зараженным районам носился…       — Sine maledicto vivere volo, sed vae.       Данковский страдальчески взмахнул руками, полой плаща и проложил себе маршрут прямиком из парадной театра куда-то в сторону нынче мародерских Створок. Артемий похромал следом — упомянутые мародеры из упомянутых Створок еще с ночи успели оставить на нем эскиз своих трудов. Некоторое время они молча, от напряжения, надвинув на лица маски, продвигались через черную взвесь в воздухе. Меньше чем за пятнадцать минут они минули заставу патрульных, буднично сверившись с предложенным товаром. Гнутая отмычка, туповатый нож на патрон. У Данковского — два патрона на валерьянку. Потом — выученный прыжок в сторону против несущегося облака заразы. Данковский и Артемий спаслись, незадачливый патрульный — тут же опал на колени, в том же положении зависнув. Туповатый нож, гнутая отмычка и два патрона с пустым бряком вывалились из карманов. Их поднял Артемий, поймав презрительный взгляд коллеги потерявшего сознание. В Сердечнике ему теперь будут не рады, но репутация сейчас — пустое. Вместо нее он всучил Данковскому обратно два патрона и неловкой рысью побрел через мост.       Теперь — настороже.       Воздух разом загустел, как кисель, и защипало в носу. Запахло гарью от выжженных костров, чьей-то требухой и страхом. Они бесшумно огибали мощеную дорогу, опасаясь совершить лишнего звука, когда Данковского приперло дернуть за рукав:       — По-твоему, у меня совсем сердца нет?       — Цыц.       А он:       — К твоему сведению: во мне есть капля сострадания, чтобы передать последнюю волю умирающего от болезни. Человек даже юбилей свой отметить не смог, отчего я не имею права облегчить его участь хотя бы малым обещанием?       — Цыц — тебе говорят.       Но он:       — К тому же и подарок передали — ланцеты на дорогах не валяются, видел хоть, какую цену дерут ради одного?       В каком-то из дворов у Артемия уже просто не хватило нервов: он в гневе развернулся, моля если не своей рукой, то хотя бы матерью Бодхо заткнуть ему пасть. Мать Бодхо его услышала, и когда Артемий развернулся и сам Артемий, и Данковский в ужасе замерли.       За спиной Данковского хрустнуло битое стекло.       Всё произошло как-то быстро. Толком и сказать нечего, кроме нескольких рваных, отрывистых движений, как всегда оно и происходит в драках — только и успевай смотреть. Рывок вперед, бездумный — упечь этого больно башковитого от лишения этой башки нехитрым движением ножа. Ланцет в руку лег легко. Если сказать по памяти, кажется, даже защитил во время блока — лезвие ножа с неприятным «Скр-р» лязгнуло по ушам. А в висках стучала кровь, и глаза ей наливались, когда сраный бандит с ножом, на секунду отступив, ринулся в атаку. Раздался выстрел сзади. Грохнула пуля-дура, громыхнуло, и запахло приятно порохом. А дальше Артемий ничего не помнил, кроме писка в ушах. Была резкая, до слез, боль поперек живота — и та ушла, оставив за собой необъятную пустоту. Черт-те что произошло: Данковский ли промазал, набросились ли на него сзади, а то и вовсе пуля попала да бандит из рода каменно-бетонных вышел.       Какая нахрен разница. Важно — что к панку этому бессмертному на захламление мозгов концепцией смерти снова пора бы идти. Сейчас только, несколько секунд подождать, и благостная темнота сменится дорожкой из свеч прямиком к сцене. Пока Артемий ждал, невольно задумался, не стекаются ли, случаем, все его найденные по сусекам огарки в театр. Много же жечь надо…       Прошло десять секунд. Прошло пятнадцать. Из легкой толики уважения к театру он подождал минуту. Но как только та жалкая толика закончилась, недовольно встал и рявкнул:       — Да вы там совсем поохреневали?       А встретился взглядом с Данковским.       — И тебе добрый вечер, Бурах.       — Вечер? — Голос Артемия резко упал, а в живот стрельнуло болью. Он опустил голову — на туловище красовался свежий бинт, уже значительно пропитанный кровью. Руки встретили несколько жесткий матрас, а гудящая голова вскоре дала возможность сфокусировать зрение, чтобы увидеть вокруг стены. Несколько выпотрошенных шкафов и часов. Разбитое зеркало. Тряпье в углу — от чумного больного. Дворняжку за окном — всё завывала и скулила и жалобно тявкала как ни в себя.       По комнате ползли длинные тени, перебиваясь солнечными зайчиками от стекол Многогранника.       — Затащил в дом поблизости, пока ты был в отключке, — пояснил Данковский. Он сидел у кровати, спиной к Артемию, и нервно готовил некий шприц, видимо, себе. Чуть в стороне стоял пузырек стрихнина.       Артемий устало повалился на спину.       — А я ведь…       — Только попробуй сказать это, — проворчал он и тихо выпустил воздух через зубы — ввел препарат.       — …говорил.       — Как будто я не слышал.       — Но все равно продолжал трещать, как без царя в голове.       Данковский гневно сверкнул глазами, оборачиваясь на него. О, Артемий узнает это выражение — накидался и сидит себе, сейчас будет вещать. Хотя, ничего, часть человечности все же осталась:       — Предлагаю быстро расквитаться с правилами приличия и сразу же перейти к куда более выгодному обмену нецензурными выражениями.       — Согласен. Тогда на счет три. Раз… два… три.       И разом:       — Благодарю за спасение.       — От души, что выручил.       А после они отборно выругались.       Артемию удалось перевести дух не скоро: рана все еще… болела? Да нет, слабо сказано — завывала только в путь. Просто в терпимых пределах. Долго выхаживать ее придется — но долго Артемий так, подперев руками голову, на чужой, пропахшей потом и смертью кровати, в середине нигде, не пролежит. Уже и этажом выше скрипят половицы под ногами очередного мародера, а дверка из их угловой спальни не протянет и трех отчаянных ударов ногой. Ее Данковский и заколотить не успел. Не успеет достать и револьвер. Не успеет спасти. Артемий не закрывает глаза, хотя смотреть на потолок в пятнах ссохшейся красной плесени тоже не прельщает. Не закрывает потому, что знает: если закроет, под глазами, на внутренней стороне век снова запляшут буквы и образы и сложатся. «Всюду не успеть. Всех не спасти». Будут напоминать, напоминать и не давать спуску. Пусть.       Пусть скрипят половицы над головой. Две минуты, две четверти часа передохнуть, присесть и пуститься в путь. И не через такое проходили.       — Тебе куда потом? — спросил Данковский.       — В Многогранник сходить думаю. Говорят, дети блокаду свою сняли. Хоть посмотрю, что из себя последствие белки Стаматинской представляет.       — Многогранник, да?.. — рассеянно пробормотал в пространство он. А солнечные зайчики всё резвились: по лупе на столе, по разбросанным бумагам на полу. На Данковского охотно лезли. Напоминал кого-то из глубины времен.       — Вот, эрдэм, вот есть у меня такое ощущение — виделись мы раньше.       — Быть не может, — отсек Данковский как отрезал.       И опять смолкли. А солнечные зайчики резвились. И хотелось сказать что-то: от сплетен про любовь бакалавра к башне детей уже уши трубочкой сворачивались, и шестое чувство подсказывало, что сплетни были не так уж далеки от реальности. А что сказать требовалось — неясно. Слово крутилось на языке, щипалось. Из серии дразнилок, но на порядок выше. В разряд того, чего никогда не стоит говорить ни при каких обстоятельствах. Пусть. Артемий потер предплечьем нос, пытаясь прогнать его, то слово, и, к своей неожиданности, обнаружил на сгибе локтя след от иглы.       — Я такого не помню.       — Гемотрансфузия, — скучающе пояснил Данковский. Сказал как: «Только посмей еще раз поблагодарить — верну кровь обратно». — У меня первая группа.       — Это ж что, из меня столько вылилось?       — Хлестало как при Великом Потопе.       — Здорово.       Со смешанным чувством здорового врачебного интереса и внезапно подстегнувшего мальчишеского хвастовства Артемий оглядел место укола. Красное. Лиловый синяк уже расцветал разводами, обводя неровным кругом крошечную точку. «Как при Великом Потопе». Как это? Неужели смачнее, чем когда на службе фельдшером бедолаге в трех местах бедренную артерию рвануло? Да нет, навряд ли, боль была бы жестче. Наипаче тот копыта откинул.       Тогда насколько сильно хлестало? Неймалось спросить да существовала вероятность, что еще один вопрос — и Данковский, взвизгнув, покажет ему кукиш и уйдет. А вдвоем веселее. Намного.       В тишине, правда, пролежал всего пару минут и, развеселившись, чувствуя внезапную легкость на душе, — как от грехов очистился, ей-Бодхо, — таки пошутил:       — Хорошо, что к праотцам не отправился. Старик бы с меня все шкуры спустил и обратно скинул. И проснулся бы я в кровище посреди улицы.       — Или помер у меня на руках, — процедил Данковский.       — Но ведь сейчас не мертвый?       — Не мертвый.       — Ну вот, — бодро поставил точку Артемий. Затем как-то задумался и весело прибавил: — А мы с тобой теперь Кровные.       — Оставь эти степняцкие выдумки. Я просто перелил тебе свою кровь.       — Не зажмотил же. Хотя мог.       Солнце уже рисовало по обоям кроваво-красные вихры, когда Артемий тяжело присел на кровати. Завтра будет дождь. Весело стало как-то. Не мертв — уже хорошо. Даже не так много времени потратил на восстановление. А время нынче — святое, неприкосновенное. И хорошо, вольготно как-то: как кровь с рук смыл, а вместо нее обмакнул руки в свет солнечный. Только Данковский букой сидит на подстеленном под жопу плаще. Окровавленном, сам на спине волок тушу Артемия. Шприц не убирает, в пустоту опасно смотрит и к звукам ее прислушивается: как в стачке кто-то предсмертный хрип издает, как зараженный, еле ноги переставляя, бежит от поджигателя, в воду с громким плеском скидываясь. Отбивает новый час машина Собора. Всё плохо — но хоть они живы. И будут жить, и будут жить столько, сколько никаким Маркам Бессмертникам в Театре Смерти своем в голову не придет, сколько раз не отобьют следующего часа ни одни часы никакого Виктора. Будут.       В честь того Артемий вдруг вспомнил о припасенном секретике. Ларка еще поутру дала, в последний момент в руки всучив. Озаботилась.       Чуть порывшись в завалах скинутой куртки, свитера, пустых бутылок и трав, выудил — и гордо положил на газетку. Подумав, достал еще кое-что и скоро соорудил:       — Готово!       Данковский заинтересованно подтянулся к импровизированному столу.       — Выглядит… неказисто.       — Знаю, не званый ужин, но в наших условиях ведь неплохо, а?       Чиркнула спичка, и свечка, поставленная в центр тертого калача, затопила комнату радостным и сиротливым светом. Тонкая сеть морщинок проявилась на лице Данковского; серые борозды ранок, царапин и шрамов выступили на руках Артемия. Обнажила свеча до того едва заметное. Кряхтел сверху мародер, свисток патрульных объявил операцию облавы, чтобы изжить из района последних домушников. Они завороженно смотрели на калач с глупо вставленной посреди свечкой.       — Еще десять минут. Посиди со мной — одному паршиво праздновать.       — Ты знаешь меня всего неделю. Невысоки же у вас в городе стандарты для приглашения на день рождения, — усмехнулся Данковский, но, скорее, доброхотно, расслабленно. Не против.       — А нам лучше дружить. Дружить крепко, жать руки до хруста костей и в дни тяжелые — обнимать до удушья. Поскольку врагами мы можем стать еще легче.       Огонек свечи обманчиво изогнулся, дрогнул и почти потух, и на секунду в глазах Данковского, без проблеска, без зрачка, далеко отразился загоревшийся к ночи Многогранник. Артемий нахмурился, но чуть нагнулся: не скажет. Это слово, фразу да хоть предложение целое — пусть щиплется сколько угодно. Он не разорвет линию момента, припасет ее для последнего, но слишком важного желания.       «Пусть…»       Артемий набрал в грудь воздуха, а Данковский закрыл глаза — как будто чтобы не увидеть, не признавать, как уголками губ чуть-чуть улыбнулся.       «Пусть…»       — С днем рождения, — сказал он.       «Пусть будем жить».       Задул.