Моросентябрьское

      Прорыв происходил сразу с двух фронтов: переднего и заднего. Оборона на переднем переживала относительную независимость по той причине, что неприкосновенные запасы хранились в самой возможной близости от основного театра военных действий. Задний фронт переживал времена не лучшие: комдивы не справлялись с комплектованием войск, и те терпели поражение сразу с двух тылов: шестого и пятого.       Даниил согнулся в третьем приступе эскалации конфликта — если передний фронт он мог аннигилировать хотя бы при помощи непосредственной близости унитаза, то задний… задний вел оборонительный бой не на жизнь, а на смерть, так как сидел он пятым фронтом прямо на полу театральной гримерки.       Между тем приказом свыше вышло распоряжение произвести серию авиаударов по армии Даниила Данковского — генерала армии зря сожранного жареного супа под запивку виски с рассолом. В дверь яростно барабанили, пол трясся, авианосцы неслись на всех парах и всё прибавлялись и прибавлялись в своем количестве — мертвецы, ссыпавшиеся от песчанки, держали его в плотном кольце, и даже наука не знала, спасется ли Даниил Данковский — бакалавр медицинских наук, балансирующий на грани между значениями «Опорожнить желудок», «Опорожнить мочевой пузырь», «Опорожнить прямую кишку» и «Roma invicta — почти покоренный ходячими мертвецами клозет Театра».       Долбить. Долбить. Долбить. Его настигает контрудар в тот самый момент, когда по двери вдалбливается особенно рьяный бывший житель города — у них в последнее время перед смертью кожа осыпалась буквально песком, и несколько песчинок закатывались под просвет двери, — а Даниил пытался сдержать формирование газов в кишечнике под воздействием стрессового фактора. Возникал вопрос: унитаз всего один. Я одна, а вас много. Что делать? Прорыв с фронтов шел сразу в троекратном размере, не считая удивительного свойства кишечника вырывать из самых анналов своей истории собственноручно изготовленные воздушные пузыри. Мутировавшие мертвецы клацали челюстями, панталоны Даниила полнились зараженным песком и возможностью получить либо инфаркт миокарда, либо дискинетическую диарею (либо болезнь Крона), а за дверью звучал выстрел базовым наганом и яростный крик Георгия Каина. Даниил чуть ли не буквально взмолился, хотя верующим был ровно до того момента, как набожная гувернантка в его доме не переспала с отцом, и взмолился всем возможным богам. Исусу, Иисусу, Аллах акбару и Иуде — чтобы Георгий Каин одним скульптурным молотком и накаченными руками раскидал половину восставших мертвецов. За ним подтянулся и Андрей: лишь гласом своим раскидывая мертвецов кастетами. Там подтянулся и Виктор, небось скромно притулившийся за спиной Георгия и изредка постреливающий из добытого с трупов патрульных револьвера. Финальный штрих добавил приход Марии Иисус Каиной — она всегда содержалась в их команде на случай апокалипсиса в качестве стеклянной пушки. Приходила редко, но метко, и от одного ее прихода все мертвецы, как вспомнив, от чего они умерли, в визгах убегали прочь.       Даниил вывалился из-за дверей клозета, бывшей гримерки, полумертвый и желающий умереть и присоединиться к вышеупомянутым как можно скорее. Его команда по спасению мира, которая не могла и двух слов связать при виде своего командира, смотрела на его осунувшееся, резко сравнившееся по цвету с баклажаном лицо как на тех самых мертвецом, которых выкашивали десятками, если не сотнями.       Временный перерыв устроили прямо в бывшем анатомическом театре. Даниил — все еще страдающий закономерным в их условиях расстройством кишечника — отказался от пачки забугорских чипсов, которые Виктор как-то давно схоронил сыну. Сын уже давно пребывал вместе с Ноткиным и остальными детьми в Многограннике, заточенный там на пожизненный срок. До самого конца детства.       В их выживальческом логове двери были заколочены по самое не балуй — оком Марии, потому что, куда бы они ни прибыла, мертвецы бежали от нее, как от огня. Хотя и защищать ее от шальной пули при встрече с другими выжившими являлось задачей не из простых. К тому же целомудренный лик Марии Иисус Каиной — как ее повадились называть безграмотные, веровавшие когда-то во всемогущество Самозванки, — страдал известным псориазом. В шейном отделе, прямо у волосяного покрова головы. Салициловая кислота против обострения ее заболевания давалась весьма непросто. Добывалась — уж подавно. В условиях постоянной нехватки ресурсов и прочих припасов. Сейчас Мария, изможденная самим своим появлением и излишним вниманием Андрея, прислонилась к самоотверженно сооруженному ложу из залежавшихся матрацев и подушек — остались от бывшей больницы. А от больницы осталось ничто.       Они как раз разбирались с обедом на сегодня: крыса, жаренная с ветками во фритюре из волшебной крови Смиренников. Когда в тот же самый момент подошел Петр. Петька славный — глупый, славный Петька — снова прятался за спиной брата, и уж ни наука, ни Иисус, никто не знал, сколько он еще протянет — без привычной психоделики автопортретов, заряда трахун-травы из твирина и капельки безнадежности не в жизни, но в собственной идентичности.       — Выйти… надо выйти…       — Я знаю, Петр. Долго мы так не протянем, — смолвил Даниил, помешивая крысу на самопальном примусе из, как бы выразился Бурах, говна и палок.       — Бурах… — как услышал его мысли Петр. — Я видел его. Знаешь, Дань. А он ведь старшина.       — Знаю.       — И птица высокого полета. Ему не до нас. — Петр почесал ячмень на глазу. Занес еще больше микробов в воспаленные и горящие глаза. — А ты бы мог его переубедить, Дань. Вы ж друзья стали. Или вроде того.       — Молчи, Петр. Не сыпь соль на рану.       У Даниила глаза смыкались от третьей бессонной ночи и серьезной борьбы на все-таки прорванном пятом фронте. Но новых панталон не было под рукой. За Театром все еще бушевало море умерших от песчанки голов.       Он помнил, как по кадрам из новомодных сеансов столичной синематографии, как оно всё было, как до того дошло. Почему вместо жизни толковой стали ютиться по подвалам, наведываясь изредка в Театр. Куда делись те станы жилых массивов, под которыми Даниил мотался туда; сюда; обратно; так; сяк; этак. Как пропало их существование. Как они жили до того, как Артемий породил из глубин веков неведомых тварей, несущих болезни такие, о которых даже в самых смелых кошмарах и сонных параличах не мыслилось.       — Жизнь, она, знаете, имеет свойство мимолетно меняться. Умрет один человек — нарушится кровоснабжение всей семьи. Человека как единицы. Надо всего лишь это прочувствовать, а пока не почувствуешь — хоть убейся, не поймешь. Оно в тяготу, понимаете.       — Понимаете, — отозвался Виктор, попивая на пару с Даниилом твирина, добытого из заброшенного дома Влада Ольгимского-младшего. Змеино-желтые глаза странно поблескивали, и в этом — в этом Даниил чувствовал странное. Хотя и выпить вместе Виктор согласился исключительно под напором Андрея, переживающего известный всем страшный кризис тридцати лет.       — Глава 1! Ухудшение физической формы! Глава 2! Сонливость, нарушение сна! — визжал Андрей, запивая последние остатки человечности добытым у брадобрея Браги «Амаретто» прямиком из пункта выдачи регулярного поезда. Неразграбленного. — Глава 3! Самое важное! Слушать всем!       — Андрей, нет… мы слышали это двадцать раз, — взвыл Даниил.       — Уничтожьте его, — нервно озиралась Анна Ангел. Не пойми как прибившееся к ним существо, постоянно крадущее у них морфин и дозу лидокаина. Между прочим, их Даниил прописывал себе… естественно не для того, чтобы после цитировать известную всем повесть.       — Глава 3! Слушать всем! — Он дыхнул проспиртованным перегаром на всех присутствующих, так что даже Мария со своего златоносного постамента из прикроватных тумбочек на сцене учуяла. Дыхнул: — Утрата ли-би-и-идо-о-о.       Стоило привыкнуть, думал Даниил. Стоило понимать, что в условиях апокалипсиса не стоит рассчитывать ни на кого, кроме себя. Четыре месяца. Несколько дней. Сколько — не считал. Возможности не хватало, причин считать не хватало. Эти причины испарились под изморозью декабрьских холодов степных, месяцев бродячей твари песчаночной. Вопросов комфорта, выживания и диких зверей.       Когда они уходили в степь, то думали: мы найдем, что ищем. Новую розу ветров, свою утопию. А если не ее, то смысл жизни своей бесполезной найдем. А степь поворотила их назад, едва поглотила Юлию Люричеву — поглотила и унесла в неизвестные края. Подхватила так же и Катерину Сабурову, а Александр — просто ушел в никуда. Не выдержал их группы небольшой, пути, бессмыслицы существования без жены. Или истины о нерадивости ее. Поворотила назад в первые же дни младшая Ольгимская — не снесла мысли, что бросает сгинувшего в неизвестности брата, семью и город. Исчез в неизвестности и труп ненормальной Ласки, убитой одной из ипостасей Клары. Самозванка, Клара — она говорила, что пробует метод степняков. Коснуться глазами глаз, совесть истребить на корню. Как-то Данковский за поиском припасов застал Клару, жадно глотающую парного молока прямо из-под телки. Та говорила: «Это была не я. Каюсь. Не я. Я помогла Ей принять помилование, о коем так молила меня. Себя. Всех нас».       Даниил не знал, как лечить цирроз печени Петра, захворавшего Андрея — не телом, так умом уж точно. Дерматиты и мозоли, панкреатиты, язвы желудков, авитаминозы, синдромы иммунодефицита (у Андрея, у кого ж еще, хотя он пока не страдал), вывихи лодыжек. Ожоги разных степеней, порезы на любой вкус и цвет: от капиллярных с задетыми нервными окончаниями до тяжелых венозных, нанесенных по собственной тупости тыльной стороной ножа (спасибо Петру и его суицидальным намерениям). Казалось, Даниил волок на своем горбу целую гурьбу народу. И это он еще не касался букета болезней суставов, болезни Паркинсона, ноющей спины, шеи и загадочной горечи на языке у старшего Каина. Расстройства кишечника — от режима и качества питания — наблюдались у каждого второго.       — Болит здесь.       — Болит там.       — Помоги тут.       — Помоги там.       Хронический стресс врос в него подкожным жировиком, на который упорно жаловалась Мария, и между тем Георгий просил помощи в сооружении фильтра для воды и баррикады дверей, чего Даниил умел в последнюю очередь. Исходящие проблемы выживания в условиях апокалипсиса восстания ходячих мертвецов.       Когда Даниил понял, что больше не может так жить и лучше бы пустить из карманного дебютанта пулю в рот, Виктор вовремя усмотрел в поведении бродячих песчаночных определенный паттерн.       — Они говорят.       — Разве что?       — Они говорят!       Песчаночные двигались дико: сущим песком волочились из одного угла в другой, следуя неведомому инстинкту. Наверняка, если бы Хозяйка Мертвых была бы жива, оприходовала бы ситуацию как надо. А теперь имеют, что имеют: безумных, диких мертвецов, что-то невнятно — если совсем внимательно прислушаться — бормочущих себе под нос. Песчаночные волочились: вправо. Даниил за решеткой голубого облупившегося ларька наблюдал и вспоминал, как проснулся впервые в импровизированной больнице на двадцатый день. Влево: как встал после недельной комы на ноги. Вперед: и пошел к безлюдным дверям театра. Назад: а вышел — никого. Лишь пустота и на фоне Многогранника газетные листы «Горхонского вестника». Как сцена из синематографа: он гуляет по разом обезлюдевшему городу, только что проснувшийся. Рывок: на них мчится учуявшее зверье. «Они когда-нибудь пропадут», — думает Даниил Данковский, неудачник и потерявший надежды утопист, привычно устремляющийся ввысь, на ныне чужой Многогранник. Хоть он…       — Хоть ты жива, — шепчут Петр, Даниил, Андрей и Виктор.       Вдруг в бесконечных отражениях Многогранника на секунду возникло смутное отражение Каспара, который крикнул:       — Всё нормально, пап! Мы купили себе в продуктовом восемнадцать бутылок «Жигулей» и одну пачку «Гаража». А несовершеннолетним альтушкам — бутылку «Волчка»!       — Выигрываешь, сынок! — показал большой палец Виктор, хотя сам не понимал, что показывает и что говорит сынок.       Под их ногами, у лестницы Многогранника, колыхалось море голов песчаночных. И всё снова: вправо, влево… вперед, назад… И кусали. Наваленные шкафы, тумбы и бывшие заставы песиголовцев защищали их хоть как-нибудь. В их сегодняшней программе: ловля на живца. Живцом методом «цу е фа» был выбран Даниил Данковский — страдалец с прорывающим от нервов передним фронтом. Даниила бодрым пинком под зад изгнал Дюха Стаматтина, его кличка по университету, и прямо на Площадь Мост. Там недавно танцевала Ева Ян, ныне известная под званием Хамаагүй. Говорят, какое-то наследственное имя. Даниил не вникал и старался больше сконцентрироваться не на соблазнительно произнесенных Каспаром восемнадцати бутылках «Жигулей» — хотя Даниил и близко понятия не имел, что они из себя представляли, но звучали вкусно, — а на ловле песчаночной младшей Ольгимской — сразило бедолагу, не спаслась от участи быть зараженной. Виктория, бывшая Капелла, дико озиралась по сторонам. Из уголков ее рта медленно текла густая, мертвая, одичалая кровь — еще один признак песчаночного. Некогда прозрачно-голубые глаза помутились, кожа пожелтела, и Даниил не без доли полузабытого уважения хватал ее ошейником для дикого зверья, пока Георгий на другом конце площади устраивал сущую оргию одним взмахом накаченных рук. Отвлекал часть толпы.       — Извини, — постарался как мог проститься Даниил, но извинение вышло никудышным и никуда не шло после того, как он приволок бывшую Ольгимскую в Театр, запер ее в клозете, очищать который уже не имело смысла.       Дикую Викторию, полностью противоречащую своему изначальному прозванию Хозяйки, привязали к батарее подручными элементами в вонючей комнате. И так начали допрос.       Даниил вошел к ней приблизительно третьего числа после новогодних не празднеств, но укреплений, смутно припоминая, что скоро настанет юбилейная дата событию, произошедшему в глубоком детстве. Итак, он вышел: с горем пополам добытым планшетом, почти наполовину закончившейся перьевой ручкой. Вошел. Сел на достаточном расстоянии от клацающей челюстями Виктории. И стал записывать.       Вот дословная запись:       «Вы помните, какъ васъ зовутъ?»       Виктория выражалась на неизвестном Даниилу языке:       «Каста сексов… они соединяются в одно очко…»       «Какъ вы оцѣниваете свое состояніе?»       «Твой воздух пахнет тобой… Медведв… Козловски… бакалавриат от лукавого…»       «Ясно. Вы сможете реализовать ту дѣятельность, которую я планирую вамъ поручить?»       «Мы трогали паспорта друг друга… мы почти семья…»       С удивительным вниманием Даниил записывал полученные ответы в планшет. И хотя он понимал, что ждать от данного предприятия не стоило ничего хорошего, все же попробовал — из полузабытого уважения к бывшей Ольгимской — воззвать к остаткам величия ее мозга.       Он оставил ее в той же комнате. И пока Анна Ангел, вечно державшаяся особняком, знать не знала об их предприятии, приказал ей сидеть в другой. Дал инструкцию, в которой якобы расшифровал язык песчаночных. И сказал: расшифровывай. Что бы ни сказал этот труп с лицом Ольгимской, расшифровывай. Так фразы наподобие «Укуси меня царизм» превратились в подобие «Я хочу есть». «Шаровары Владислава» — в «Пора спать», а «Погладишь моего пивозавра вечером?» — в «Доброе утро».       — В чем прок эксперимента? — удивлялся Андрей, а Виктор, стоя рядом, уже всё понимал.       — В том, что человек, думая, что задача простая и надо просто следовать инструкции, сам разгадает нам то, над чем мы бьемся уже десятые сутки, — подсказал Даниил, довольно наблюдая за мытарствами Анны Ангел.       Сущее удовольствие было смотреть, как Анна Ангел мучилась над загадочным значением фразы «Еврейский коловрат», «Газовая камера в медицинском изоляторе» и, конечно же, «Бонита бачеларита». На моменте «Ямар кудасан, эрдэм, ты меня неправильно понял» Даниилу вовремя удалось успокоить взбесившуюся Анну и подсказать ей, что все ответы в том или ином варианте содержатся в инструкции. Под страхом лишения пайка Анна продолжила. А Даниил втайне злорадствовал.       Две недели ждали утописты последней ниточки к возможному решению проблемы их эпидемии песчанки. И на исходе третьей, когда запасы уже кончались, Анна в ярости ворвалась в зрительный зал. С криком:       — Идиоты! Вы мне голову морочили!       Стаматины, Каины и один Данковский нервно переглянулись в страхе за собственную маленькую шалость. Как вдруг Анна Ангел хлопнула записной книжкой по столу и крикнула:       — Инструкция неполная! А вы еще говорили… но я поняла ее.       Анна ушла за своей порцией баланды Андрея, а утописты — истощенные, полуживые, почти зараженные — подтянулись к измусоленной книжке. Как святую святых, Даниил взял ее и прочитал.       Вот дословная запись:       «Избавленіе наше и предзнаменованіе кроется не въ панацеѣ. Не въ самозванкѣ. А въ святомъ теленкѣ, урожденномъ чревомъ непорочной нетели. И избавленіе это несетъ въ себѣ избавленіе отъ всего разумнаго на землѣ ​сей​».