Моросентябрьское

      Сестра предупредила ее, что уйдет ненадолго. Сказала: «Скоро вернусь». Сказала: «Ты не переживай». Добавила: «Мы же не разлей вода». И скрылась в кустарнике дикорастущей княженики. Ветки за ее спиной напрасно шелестели, ягоды странно поблескивали в лучах холодного, равнодушного, бесхозно висящего солнца. Наверное, дело происходило где-то в северных широтах бесконечной Империи — Клара не помнила, больно маленькой была. А странствовала много.       Вроде как возвращения не произошло. Исчезла сестра. Авось померла. Или еще что — воспоминание осталось только одно, и то невеселое. Как на следующее утро сильно-сильно прихватило живот — настолько, что показалось вот-вот, и в могилку свежевыкопанную сляжет. Они же тогда на кладбище кантовались. Когда Клара рассказывала о том сестрам при монастыре, те, шепотками, говорили:       — От лукавого.       От лукавого ли живот прихватило или ночевали у лукавого на кладбище — Клара тогда так и не поняла. Не уместилось времени расспросить и после — покинула тот монастырь до того, как местная игуменья поволокла на некий ритуал. Изгонять духов наверно.       Сказывали, что она из могилы вылезла.       — Ты? Як мертвая? — Разошлись веснушки в солнечной улыбке, заискрились на солнце голубые глаза. Прозрачные такие были, как лед на речке ноябрем, и рука его, в льняной рубахе, ложилась как влитая ей на голову, трепала по растрепанным волосам. — Ну дурни! Якая з тебя мертвая? Живая. Даром што незвычайная.       И улыбался так — весело, весело, солнцем зацелованный. Почему-то не гнал метлой, когда она на заповедный остров грузовым паромом пробралась. Не поворотил носа и опосля — с рассказов о том, как прибивалась на побирание то к одному монастырю, то к другому и отовсюду гнали, как тифозную. Бродяжничала, сколько себя помнила, а помнила себя недолго.       — Колько тебе годов-то? Не ведаеш? Ну, навучым! — звучно засмеялся, едва услышал постыдное признание. Но он не стыдил, как сестричество, не гневался при виде ее обмоток и весело принимался показывать на пальцах. На жаре, не жалея времени, под горячим, расплавленным шаром солнца. Вот это ей запомнилось. Новая игрушка в копилку воспоминаний — побаловаться в собственных закромах, пока идет, идет, идет. Лучше, чем мутный образ княженики и исчезающей в кустах спины.       Выяснилось, что годов шесть к тому моменту стукнуло. А этому ученику приходской школы, Матвею, тринадцать скоро исполнялось. Он жил в деревушке под лаврой и, в общем-то, не имел ни гроша за душой. Но приносил бутыль парного молока и стащенную со стола буханку ржаного хлеба исправно. Нашел себе подкормыша, а подкормыш и рад. Видеть его каждый день после уроков — он сбегал по холму, махая на ходу спущенным ранцем, и его волосы, и вся фигурка, казалось, не бежала, но летела по песчаному пригорку. Вспархивала на невидимых белых крыльях или подхватывалась кем-то свыше, с такими же белыми крылышками и обручами, сияющими над златовласой головой, и воздушно опускалась — вновь к песку, вновь к контрасту темных, строгих сосен.       Клара спросила у него как-то, как называется этот летающий над ним малыш с крылышками, который хватает его при беге. Матвей удивился.       — Ангелы, ци што? Ты бачыш ангелов?       «Ангелы». «Видеть ангелов». Конечно же, Клара не видела ангела — просто представляла, и представление это было настолько крепким, сбитым и очевидным, что не оставляло никакого сомнения в их существовании — иначе кто, если не они, до сих пор хранили Матвея от падения? Ясно же, что они, никак иначе. Только Кларе было всего шесть — как объяснить ему сложные материи образного мышления, она не знала. Потому и сказала просто — вижу ангелов. Да. Над тобой. Да.       На нее посмотрели как-то странно. Не презрительно, а странно. Слов таких еще не знала, чтобы описать. Да и взгляда такого никогда не видала. Позже, уже под златыми куполами лавры, узнала — восхищение.       — Це звать «восхищение», — пояснял Матвей, ощупывая стену монастырской территории. — У табе есць дар! Мы не можам дозволиць пропасть гэтаму дару.       Она высказала тогда что-то вроде слов согласия. Или легкого испуга. Всего сразу, может быть. Не нравилось Кларе всё это — валандаться под какими-то стенами, что монашки священными называли. Законы всегда были не писаны Кларе — она, как и любой ребенок своих лет, мало понимала святоносность Господа, плясы с бубнами во имя Страстной субботы и Вербного воскресения и уж подавно не учитывала небоугодное сквернословие. Было дело, являлось таковым. От сапожников усваивала разное, коли те подавали чего, и паромщикам стишки из «Филаток», полузабатые, исполняла. Памятью хорошей обладала, не грамотностью. Один токмо Матвей шикал, когда, подвернув ножку о коренья, Клара запускала поток брани. Ее первый учитель, разучивавший псаломы, крестящийся двумя перстами, дал три великих проскинезы до земли и взмолился чистым гласом:       — Батюшка, памилавай, — пал он пред молодым диаконом, что застукал их, едва они перепрыгнули через обвал в белокаменной стене. — Я добрае совершить хочу, святую прывесци к лику Исусьему!       — Якую святую? Якому сыну Господнему? Хлопчык, да ты здурел, ци што?       — Чудо она тварыц, бацюшка! Спасла мяне! — Красивые глаза Матвея округлились в ужасе, едва батюшка взял Клару за загривок. Клара привыкла, что ее, как котенка, выкидывают за порог, а вот Матвей к такому делу был еще мальчик непривыкший. Пал на колени, сложил молитвенно ладони и исповедь вдруг как издал: — Смысл жызця мне дала. Бацюшка, неужто вы не памятаете мяне? Матфей, по батьке Алфеев. Батька мытарствовал ад всей деревни. И я вучыцца, па слядам бацьки шел. Да он цяпер не сможа мытарствовать! Не магу без яго. А без Клары не вучыйся я далей. А яна як прышла, сразу дала зразумець — идти за ёй трэба, аберегаць!       — Матфей… — Батюшка задумался. Покачалась сосновая вершина над его головой, потрепал ветер изукрашенные кресты на куполах. — Семья твая и ты всегда были богаугодныя. Выслухаю я тебя из уважения.       Матвей весь разом подскочил с колен, подвинул Клару перед батюшкой и выпалил:       — Вазьмице ее в манастыр!       — Невозможно. Брация мужчынская, девочкам тут не месца.       И казалось Кларе, что понапрасну отбивал проскинезы Матвей батюшке. Молился и ревел, каялся и цаловал обмотки ему. Уже и в какой момент, Клара сама не поняла, вокруг них образовался круг из послушников-зевак. Темнеть начало, и солнце, круглое-круглое, катилось за горизонт, такое же холодное и глупое, как в самом старом воспоминании ее маленькой жизни. Клара отвернулась от умоляющего Матвея, от окружившей и перешептывающейся братии, сделала на тоненьких грязных ножках несколько шагов к солнцу. Интересно, где она, сестра? «Прашу, прымице!» Как она выглядела? «Душу отдам, але прымице!» И существовала ли она вообще? «Бога ради!»       — Што тут происходит? — пронесся громоподобный глас.       Братия, диакон и Матвей, все, кроме Клары, обернулись на прибывшего игумена монастыря. Разметая полы великой схимы, к ним двигался бородатый иерей. Кто-то из братии коротко шепнул, мол, есть мальчик, молит битый пятый час, чтобы девочку впустили. Святую, мол.       — Святы? — усмехнулся иерей и быстро переключил внимание на склонившегося Матвея. — Алфеев як нет?       — Так, — кротко произнес он.       — Добро, — снова усмехнулся. Недобрые у него глаза были: видели, что не должно в человеке. В Матвее вон, сразу что-то усмотрели: вцепились, въелись в него, а тот стоял, преклонив голову. Клара озадаченно поморгала, когда иерей внезапно обернулся и спросил у нее: — Гатовая посвятить жыццё сваё Хрысту?       Клара отказалась и сказала, что пошла сюда ради Матвея. Братия возмутительно сморщила носы. Иерей же погладил жиденькую бородку.       — Тады адкинь путь миру и посвяти цело сваё Богу.       От удивления Матвей поднял голову, с надеждой воззрившись на усмехающегося иерея. А иерей перестал смотреть на нее — смотрел только на Матвея, усматривал, вгрызался. Чувствовал в нем.       — Станеш святым.       Иерей удалился, а Клару подхватили под руки и унесли. Постригли коротенькие русые волосы, думали выбрить сначала тонзуру, потом передумали и выбрили голову полностью. Братия монастыря святого острова планировала авантюру — из тех, после которых рождаются легенды. Скрыв ото всех вышестоящих, иных монастырей, что приняли к себе девчонку, даже не отрока, тут же провели постриг, а после, в крытой телеге, одев под мальчика, доставили в отдаленный скит. Служыць богу — как говорил иерей и вздыхал мечтательно, прыгая от сорадости, Матвей. Брал ее за руки, разводил щеками веснушки и весело танцевал.       Ручки у Клары были самые обычные, некрасивые. Сестры, когда ей было, как научил Матвей, годков пять, любили бить ее розгами по рукам, отчего пальчики формировались криво. Клара любила грызть на них ноготочки, если бывали моменты, что нервничать хотелось, прыгать и кричать. А так — энергию вымещала. Злобу неприятную, змейкой под грудиной свернувшуюся. У погрызанных и грязных ноготочков вечно торчали заусенцы и занозы. Нравилось и дергать кожицу у ногтей, срывая ее до крови, но не выдергивать, отчего ручки постоянно кровили и болели. Пятнышки белые на ноготочках виднелись, ладошки все в ожогах случайных полнились, и нечаянно — правда-правда нечаянно — Клара порой давала их царапать бродячим кошкам. Сестричество презрительно вели носами, называя ее ручки чересчур мальчишескими — а порой высказывали, что и у мальчишек ручки лучше выглядят. И реснички гуще растут. А она вся — драная и облезлая. Клара не обижалась — Клара просто грызла ногти, пока ее ругали, и смотрела на ругающегося и обзывающегося исподлобья. Кушала заусенцы.       Но в скиту ее никто не дразнил и не журил. Монахи предпочитали вовсе не замечать ее существования, да и говорить не могли — обет молчания. И знал ли вообще кто-либо, что Клара — девочка, тоже — неизвестно. К ней относились терпимо, поскольку терпимость к условиям жизни и труда здесь были основной заповедью. Не столько послушание перед богом, сколько просто терпение к заповедным правилам. В их глазах — недовольных, уставших, смирившихся — Клара видела отсутствие смысла жизни. Они жили потому, что так нужно было жить. Пасли овец — потому что знали, что без овец они ничто. Дубили шкуры, рубили дрова, молитва утром, молитва вечером, молитва днем, молитва всегда. Клара любила смотреть на овец, поскольку в их глазах, год от году взрослея, она видела больше божественного, чем в глазах тех, кто с ней жил. Терпел. Кормил загодя.       Прямоугольные неосмысленные зрачки. Пережевывание травы. Находись здесь Клара вечно, сошла бы с ума. Но благодаря особенному расположению иерея монастыря и всей братии в целом, равно как и священного трепета в глазах монахов скита, Матвею разрешалось проходить, нарушая множество законов.       Они лежали обыкновенно на пастбище уединенного островка, у крутого обрыва в бесконечно глубокое озеро. Матвей закусывал травинку в зубах, а Клара плела венки из одуванчиков. Вокруг паслись овцы и даже — недавно — заведенная корова. Быка уже пустили на мясо в качестве заготовок на зиму, а вот беременная телка осталась. Под небесными пухлыми облаками блеяли облака уже на ножках, обмахивалась хвостом корова, а Матвей читал ей Евангелие. Иногда запинался, когда казалось, что какой-то персонаж сейчас подвергнется насилию, пытке или смерти, и тогда придумывал свою историю: как Исус, смеясь над дураками, сам решил повисеть на кресте, после чего, подобно шутнику, исчезал и появлялся через три дня в гробу. Смельчаки-великомученики, озорники-святые и хитрецы-апостолы окружали мир маленькой Клары, и хотя она понимала, что Матвей выдумывал на ходу, все равно верила. Тяжело не верить в красивую ложь. Только гладила любимую овечку и смеялась вместе с Матвеем над святым — пока иерей пророчил его самого в святых.       Одна из овечек издохла на исходе четвертого месяца — в тот же день, когда корова отелилась. От чего — монахи ей не сказали. И не могли говорить. В темную грозовую ночь равнодушно-бездушная процессия монахов выдвинулась к скотомогильнику в глубине острова. Единственной отрадой рыдающей Кларе был приобнимающий ее Матвей. Присел рядом с ней и мрачно глядел в белеющую раскатами грома даль: как исчезают в деревьях черные рясы бездушных машин, увозя на телеге любимую овечку. С откинувшимся розовым языком. У Клары слезы катились быстрее ливня того, капавшего через соломенную крышу за воротник, а Матвей сурово смотрел вперед.       Через рокот грома и накатывающие до хрипоты ревы она спросила у него, могут ли они хоть как-нибудь помочь овечке.       — Кали б тольки я был святым, — сосредоточенно сказал ей Матвей. — Я б сделал усё, каб нихто не памирал.       К полуночи монахи возвратились, разбредшись по кельям. А гроза всё не прекращалась, дождь лил не переставая. Клара не могла успокоиться, и Матвей уговорил ее проститься с овечкой на самой могиле, чтобы дух той обрел благословение и упокоение. Животина, а чтить надо — как учил он.       Шли долго. Снова коренья, грязь и уверенно бредущая вперед светлая макушка Матвея. Высокая, недостижимая мера, медленно пробивающаяся через стену ливня, угрюмых сосен и елей. Как святой, как великомученик и маяк в ночи. Теперь Клара не сквернословила, спотыкаясь. Теперь Клара знала Евангелие и любила бога так же, как он любил ее, отдавая ее судьбу в руки этому мученику, святому и маяку. Маяк остановился у еще почему-то не закопанной могилки, где лежала животинка, кивком показал Кларе приблизиться.       Дождь заливался за шиворот, капал на язык овечки. Мокро, сыро, грустно. Клара склонилась вместе с Матвеем над ней.       — Почтим яе, — подсказал он. — Пагладзь яе напоследок.       Медленно и нечетко, как в бреду, они поднесли к мокрой шерсти руки. Положили — пропитались водой. И погладили: вправо, нежно-нежно, влево — слепо-слепо. Клара гладила своими некрасивыми, обглоданными ручками почерневшую шерсть овечки и молилась: богу, хитрецам-апостолам, Матвею — чтобы глупенькие, смешные глаза овечки вновь открылись и посмотрели на нее с привычным отсутствием смысла.       Когда Клара посмотрела на морду овечки, та смотрела на нее — как всегда.       Клара вскрикнула.       …Матвей еще долго объяснял монахам и иерею, что Клара умеет лечить одним наложением рук. Показывал на совершенно здоровую овечку, горячо уверял, что почувствовал от Клары прикосновение божественности. Бритая тощая девочка в овчине лупоглазо смотрела на презрительно корчащееся лицо иерея. Как будто она не она. Святая. Бог ее любит — это да. Воскресил под их с Матвеем руками овечку, но ее Клара и обнять не могла: монахи окружили поднятую из могилы. Клары боялись, как прокаженной, не любили. А Матвей — души не чаял. Если это чувство можно было назвать таковым.       Святый лик его изменился. Год с половинкой Клара наблюдала до того, как лучились обещанием всеединства прозрачные и чистые, легкие, воздушные, как не от мира сего глаза. Они помутились, уподобившись взгляду овечки. Иерей нескончаемо хмурил кустистые брови, гладил жиденькую бородку, как у козла. И спрашивал:       — А ты руки на авечка держал?       Матвей смущался, но от рьяной речи не отказывался. Тогда Кларе препоручили следить за новорожденным теленком. Выгнали жить в сарай, но Клара и не через такое проходила. Шустро приучилась жить. Доила черную коровку, а горячего теленка укачивала на руках. Как-то, пока все спали, Клара проснулась: уж слишком часто теленок дышал, слишком горяч был. Недолго думая, она приложила к нему руки — прозрачная и тонкая энергия словно собралась на кончиках покрасневших пальцев и так же незаметно проникла в него. Наутро теленок научился выходить из сарая. И не стоило даже говорить что-либо Матвею, захватившему по обычаю молока и хлебу, что произошло. Продукты выронил из рук и побежал восклицать: чудо сотворила святая!       Но за святую ее так никогда никто не посчитал. Лишь мутились глаза Матвея всё сильнее. После трех классов приходской школы забросил учебу, не дойдя до четвертого. Забыл про сбор пошлин с деревни, перестал толком спать. Втайне делился с Кларой по ночам, что развешивал по деревне плакаты с призывом обращаться к святой, а днем — проповедовал на центральной улице о чудесах, на которые способна только она. Сначала хотелось спросить у Матвея: а не ты ли тот святой, сбившийся из-за меня со своего великого пути? Кто я? Кто я для тебя?       Матвей заводил помутневшие глаза, поблекшие веснушки и обрусевшие когда-то почти белые волосы:       — Смысл жыцця.       Ему под пятнадцать. Кларе — восемь. Из Евангелия она знает, что можно любить и любит той любовью, которую питает последовательница к своему кумиру. Если бы только кумир оставался таким, каким был два года назад — до мытарств не с податями, а с бесполезной проповедью. До которых никому нет дела. Он больше не приносит парного молока и теперь молит исцелить его от любого недуга, какой только не появится у него с первыми лучами солнца. Он одержим, высок и плечи горбит. Клара проводит рукой по своим отросшим волосам и чувствует, что породил ее действительно лукавый. После очередного отказа иерея признавать чудодейственность Клары Матвей берет ее за руку и увозит из скита.       Теленок на ее руках подрос и своевольно убежал. Клара идет, держа чудесную ручку в его замозоливших ладонях, и смотрит в спину. Она не узнает того мальчика, что вел ее прощаться с овечкой.       Мелкими волнами бьется озеро о песчаный берег. Солнце скрыто за тяжелым куполом туч, и Клара зябко ежится в одной юбчонке с тощей куртяхой. Матвей говорит ей: «Хутка вярнуся». Говорит: «Ты не хвалюйся». Добавляет: «Мы ж не разли вада». И поднимается по обрыву вверх, скрываясь в потемках сосен. Может быть, сестры действительно никогда не существовало, думала Клара, стоя под спрятавшимся глупым, ненужным солнцем, которое лишило ее веснушек и чистого ноябрьского льда. Пастбища под пухлыми, приплюснутыми облаками и мягкой травы. Может быть, всё это время он — был ее воспоминанием о будущем. Неминуемо печальным, но справедливым.       Тут — выныривает из потемок фигура Матвея. Рослый парнишка, такой похожий на того ребенка, что любила Клара, взмывает с обрыва, трепля на ветру рукавами льняной рубахи. Без ранца. И не бежит — летит, восторженный, когда-то солнцем целованный, искрами веры своей рассыпая будущее, прошлое и настоящее, чудо и яростное упование во всесилие обгрызанных некрасивых ручек!       — Ангелы, подхватайте мяне!       Он упал. Шея вывернулась под странным углом. Из правой коленки вылетела, обтянутая кожей, белоснежная кость. Под раскрытым ртом протекла струйка крови. Клара неуверенно подошла к его изуродованному телу. Приложила руки. Подождала пару минут, но энергии не почувствовала. Встала. И ушла.       Она покинула остров, запрыгнув на первый попавшийся паром. Матвея не успела похоронить.       И так продолжились ее скитания по миру. От монастырей только держалась подальше — странный там народ обитал. Бога не уважал. И монахи молчали — не сказали, что овечка тогда еще живая была, просто смертельно больная. Так что Клара решила для себя попробовать податься в разные места. То в лесу с чудью всякой водилась, руками научившись отгонять волков, то в деревню заглянет — там подлечит опухольных больных, получив вознаграждение напополам со слезами истинного счастия. Как-то попросила взамен обучить ее читать на Евангелии у какого-то учителя школьного. История оригинальная ей, правда, не понравилась, россказни про другие религии — тоже, поэтому для себя она решила, что бог — один. И он известный шутник. Иначе почему Кларе даровал волшебные руки? Чтобы под компот с просфорой посмеяться. Хотя она его не корила.       Стоило бы, она иногда думала, корить саму Клару. Что так много чувствует и порой так легко поддается соблазну. К одиннадцати годам дело дошло до региональных городов, где Клара придумала схему: заявиться в местную больницу, вылечить на глазах у всех врачей больного. И пусть содержат ее у себя. Она же тоже научилась вертеться по жизни ужом на сковородке. Проделка удалась, и уже вскоре главврач с гордостью держал ее в кладовке, давал медсестрам подкармливать Клару кашей с завтраков, наворачивать борща и репку в ее типичном рационе изменил на рагу. Трехразовое питание, уважение персонала. Общение с пациентами и баловство с детьми. В больничке ее полюбили сильно.       Иногда, если умно подойти к людям, зацепиться за них хорошенько, можно было и что хорошего достать. Последние сплетни, потаенное души. Ее этому никто не учил. Как-то плохое у нее само по себе получалось, а вот хорошему приходилось учиться. Пациенты, слушая ее покаяния, смеялись, говоря, что чувствовать людей — не плохо. Главное — учиться этим распоряжаться. И Клара училась. Диагнозами, таблетками, хитростями лечения. Историями, как воровали куриц, воевали за невест, ужасалась слухам о Караване Бубнового Туза. Говаривали, что дети членов самого Каравана куда-то подевались в один год. Утверждали, что и среди них, пациентов, одна из жертв Каравана лежит. Выпытать палату не явило собой никакой сложности — любопытство гнало вперед.       В седьмой палате региональной больницы лежала лишь одна девушка. Лет пятнадцати или шестнадцати, когда Клара осторожно вошла, то запнулась на месте. Не по себе стало. Хорошая чуйка на людей — говорили ей пациенты. Чуйка кричала ей, что с этой девушкой с раскосыми глазами, красной шапкой и шарфом не всё в порядке. Еще пахло так: сладко-сладко, очень вкусно.       Девушка медленно обернулась на нее. Улыбнулась оскалом.       — Святая, правильно?       Клара кивнула.       — Хорошо. Молодец! Ха-ха, так надо! — Девушка склонила голову на плечо и вялым движением поманила к себе. Клара, не зная, как убежать, подошла. — Умничка, дурочка, дурочка. Лечишь ведь, так? Держи ягодки, выбирай. Плата пойдет? Вылечишь, дурная?       Кларе не понравилось, как девушка с ней разговаривала, — насупилась и покачала головой. Таких не лечит. Странная слишком.       — О, — пусто открыла рот девушка. Посидела некоторое время так: странно, не поддаваясь описанию — и вдруг сорвала шапку с головы. — Тогда даю свою голову. Тебе в услужение, чумная. И ягодку бери, выбирай.       Сказать «Нет» не дали — всучили в руку шапку и семь ягодок. Темно-розовые, все в косточках и одной формы. Такой далекой, но знакомой. Вида, который Кларе будто приснился. Клара от неожиданности выпалила вопрос про княженику, на что девушка склонила голову к плечу лишь сильнее — почти положила на себя.       — Нет. Это — малина! Княженика, конечно, у меня тоже есть… но видок у тебя такой. Малина в самый раз будет.       Цветные ягодки странно светились на свету мартовского возрождающегося солнца — из больничного окна. Не холодно и не тепло. Именно так, как и должно. Без всякой дымки воспоминаний. А девушка наклонилась с кровати, щекоча длинными волосами ее лицо, обхватила плечики ее и прошептала в лоб:       — Вылечи, а? Вылечи меня, святая чума. Меня в больницу другую положить хотят. Для других, да. Мне головушке больно — ее разрывают разные люди. И кто я — не знаю, уж совсем не знаю!       Она посмеялась, толкнула ее и завела глаза в потолок. Сумасшедшая. Больная. Но она дала Кларе еще несколько уроков. Тоже странных, их Клара далеко не сразу смогла осмыслить.       — Как часто от тебя уходили близкие, обещая скоро вернуться?       Сказала.       — Можешь ли ты не переживать если не за них — так, по крайней мере, за себя?       Сказала.       — Сможешь ли ты излечить меня?       Попробовала — прислонила руки к голове простоволосой, подождала, а та — ничего. Сжала ее ручонки, оскалилась безумно и сказала:       — Да, чума. Вот потому что ты так отвечаешь, у тебя никого и нет. Вот тебя просто судьба обделила своим благословением. И не будет у тебя никого, с кем бы ты была не разлей вода. Но не волнуйся, — прошипела девушка, — я забрала у тебя твою судьбу. Теперь ты свободна от всего.       Клара сказала, что то, что говорит девушка, — грех. А девушка расслабила шею, будто лишившись всех шарниров, и подъела княженики из своей корзинки. Страшная. Безумная. Но княженика в ее руках выглядела слишком правильно и знакомо. Будто хотела стать тем полустертым воспоминанием Клары, заменить спину неизвестной сестры лицом с раскосыми глазами и длинными волосами. Клара посмотрела на семь малинок, вышла из палаты — съест потом.       …Девушка украла из запасов больницы пятнадцать грамм эторфина, три коробки мономицина, две коробки неомицина и восемь пачек Д-таблеток. Самых лучших.       Главврач на собрании зачитал список, чуть ли не плюясь на персонал. Под конец прибавил, что приедет инспекция для проверки соблюдения правил хранения медикаментов. Клара уже знала, что последует за словом «инспекция». Клара уже всё понимала и, улыбаясь, смотрела на горсть из семи малинок. Уже тухнущей, уже распадающейся и квасящейся в сок в ее руке. Она улыбалась.       Святую девочку изгнали из монастыря, из больницы. Изгоняли отовсюду, докуда ее самые обычные некрасивые руки могли дотянуться, и любили так же рьяно, как и ненавидели. Кто был ее учителем — исчезал в зыбком понятии времени, и на обочине жизни оставалась одна лишь Клара.       Компот и просфоры на лежбище бога не заканчивались, и он продолжал смотреть за ее злоключениями. Взмахнет раз рукой — даст ей крышу. Топнет ногой — убьет ближнего. У Клары не было друзей, дома, семьи и спокойной жизни от слова совсем, и в какой-то момент брождения по лесам, полям и степям поняла, что бог, может, не так уж и любит ее. Из развлечений своих она перебирала воспоминания — глаза Матвея на берегу озера, когда ей было шесть; шатающиеся за спиной заросли княженики; оскалы девушки и семь штук малины в некрасивых руках.       Где ее судьба?       Она волочилась по попутным товарнякам, ловила повозки и шла-шла-шла. Куда? Кто она? Клара чувствовала, будто та девушка заразила ее чем-то. Сомнением — чумой. Тем кусочком безумия, что властвовал штормами в ее мятежной душе. Зацепила крючком.       (Как самой чумой).       И Матвей зацепил: разительным контрастом слабого человека, меняющегося под одним влиянием ее.       (Как от чумы).       Сбежавшей от нее сестры.       (Как от чумы).       Богом.       …Смешной степной городок на окраине страны понравился ей. Здесь можно было бы остановиться и навсегда. Здесь прохладно, нелогично, и свободно мыслится. И торчала смешная Башня. Смешно.       Клара устала идти. Поднялась по ступенькам ввысь, сложила из попавшейся под руку бумажки журавлика и присела у самой вершины. Дети любили ее — впустили легко. А взрослые воротили носы. Клара невыносимо устала. Двойственность — в печенках сидела. Дорога — надоела. А здесь, в степи — спокойно. Ее голую судьбу поглотит земля, и она растворится, подхваченная воображаемыми ангелами.       Перед финальным штрихом Клара сложила молитвенно руки — по старой памяти. Сложила и прошептала в никуда:       Боже, если ты есть. Скажи, что ты есть, — докажи и спаси меня.       А если нет — мне не будет грустно.       Я свободна.       Клара пушинкой соскользнула с настила Башни. Ничего не произошло в мире опосля — лишь слегка дрогнул оставшийся бумажный журавлик.       …В могиле было сыро и тепло. Кто-то поднес ей молока и хлеба. Момент смерти не вошел в копилку ее воспоминаний. Клара просто встала, потирая голову — целая, но не человеческая, как до того. Кожа стала как будто глиняная. И в голове стучало горнами: «Украла!» «Ты всё украла, Клара!» «Это не твоя судьба!»       А что украла? Судьбу той девушки, сумасшедшей воровки с корзинкой княженики и малины? Судьбу святого мальчика Матфея, убившего себя из веры к той? Сгинувшей сестры? Вместо кого она теперь и кому украденное это вернуть?       Клара просто встала, глянула на свои извечно некрасивые руки — и увидела в них семь штук сочных, красных малинок.