Моросентябрьское

      — Я разрываю время!       По бальному залу громогласно раздалось. Дрогнули стены, замерли сердца, и шикарные люстры на потолках капельками хрусталя дрогнули. Упала одна. Золотоносные колоннады, чудесная круговерть фресок Властей всемогущих и плафоны Исуса на восьмиконечном кресте. Весь шик и блеск, весь патетичный официоз аристократии столицы замер в предчувствии.       Роскошный каблук цокнул на вершине парадной лестницы виллы генерал-губернатора столичного округа. И свет, казалось, погас, и свечи загорелись пурпурным пламенем. Не зеленым, как то бывает при виде ведьм, а пурпурным. Впрочем, все равно сатанинским. Черные фраки и воздушные платьица окаменели в дьявольском соитии трепета, ужаса и благоговения. Пред ней таяли эфирные ленты, расступались сотни — и не из уважения к статусу, званию, родословной. Просто из факта самого ее существования.       Начнет сходить с лестницы — и первые слабонервные согнутся в почтительном поклоне, как будто из глубин ада взошла сама императрица порока сладострастия. Искусительница Лилит с фамилией Лилич разрывала если не время так само пространство точно. Казалось, рядом с ней умирает музыка и порождается новое — тревожное, буйное, предвосхищающее хаос безумия. Оркестр запнулся, и несколько вдохновленных пустили пару нот танго. Она едва ли удостоила их толикой негодования из-под густых ресниц, а те уже замолкли.       Так Виктор запомнил первую встречу с Ниной Лилич, чудом не выронив из рук бокал шампанского.       — Сестры Лилич, — шепнул ему сталелитейный промышленник — на самом никакой не сталелитейный промышленник. — Сногсшибательная и гениальная. Думал, младшую уже забрали в интернат…       — Сногсшибательная, — хмыкнул владелец железной дороги — на самом деле эзотерик. — Повернутая демонстрантка. Что еще за «Я разрываю время?» Чокнутая.       — Поберегись слов своих, — нервно оглядывался тайный советник — на самом деле затевающий мутные делишки. — Великая да услышит.       Тихую и вежливую просьбу Виктора быть тише никто не услышал. В любом случае к разговору он решил не присоединяться, несмотря на то что данная благородная компания имела к нему и к его планам самое прямое отношение. Эта фраза «Я разрываю время», Виктор почувствовал, была сказана не пылью в глаза и позой фертом. Она — не ферт. И пока коллеги шептались за ее спиной, Виктор неуверенно двинулся через толпу.       Раздвигая локтями рой корсетов, контрабасов, деловитых рук деловитых людей вечно спешащей столицы, он думал: неужели нашел? Неужели можно бросать поиски этого — того, ради чего он приехал? Рациональная часть кричала — нет! а предвосхищение пойманной рыбкой булькало скромно — да. Да. Надо искать. Надо стоять у банкетного стола, набирая в тарелку канапе: чтобы незаметно смотреть на обступившую ее толпу. Полуприкрыв восхитительной глубины голубые глаза, в шелковых черных перчатках и вздымающихся очерченных ключицах, она с тонким извращенным удовольствием слушала вздохи мужчин вокруг себя и наслаждалась завистью дам, кусающих с досады платочки. Магии не существует, утверждал Виктор. В ее глазах — бурный алый огонь, в глазах механически правильной сестры — синий. Виктор утверждал: то — лишь результат уверенности в себе и владения харизмой. Коей Виктор, как печально понимал, был обделен.       В тот раз Виктор решил не рассчитывать на большее. Но это фраза «Я разрываю время» прорезало что-то в его понимании часового устройства. В своей квартире он подолгу сидел над циферблатом часов и думал: нечто он упускает. А эта громоподобная Нина, она понимает. Цель, ради которой он приехал сюда, понимает лучше его самого.       Быть может понимает — ставил точку Виктор, отодвигал механизм и, подложив под руки голову, закрывал глаза. А в них светился дьявольский алый огонек и белый ряд не зубов — клыков. Волнистые каштановые волосы, буйство которых не мог сдержать ни один тугой пучок и ни одна искусная шпилька. Виктор открывал глаза — но даже так на внутренней стороне век отпечатком скалились белоснежные клычки.       Следующий бал — у действительного тайного советника. На него Виктор специально по старым связям выспросил список приглашенных, и выискал фамилию — Лилич. Нина. Она.       Нина Лилич любила шоколад: она часто размазывала кончиком пальца капельку по губам после порции фондю. Багрово-красная помада слегка растушевывалась за пределы контура — это Виктор подметил на втором балу, наблюдая издалека. В квартире после его ждал разложенный циферблат часового мастера при дворе императора; за ним Виктор ломает голову неделю, а после — достает новый список. Прием. Граф Орлов. Имя, фамилия: Нина. Лилич. Она везде и вся, светская львица по зову не сердца, а инстинкта. Не носит корсетов. В хрупком стане и без него едва ли умещается бурлящая мощь одуряющей, как первоклассный абсент, красоты и яда. Ей в ноги падки женихи, холостяки и женатые, чиновничьи сюртуки и военные мундиры. Четверг. Банкет мадам. Но богиня не глупа — не будь она богиней, если бы была пуста. С академиком при лаборатории Столичного Государственного Университета она снисходит до беседы о теории относительности и истинном строении атома, предполагая о существовании иных измерений и возможностей их достижения. Вторник. Свадьба седьмой воды на киселе. Нина скучна к чужому счастью и откровенно зевает на пустых мероприятиях. Совсем незаметно, если присматриваться к ней особенно долго и упорно, можно заметить, что на эмоции она бедна, более того, как будто не знает, как их выражать. Но дискомфорта от своего маленького минуса никакого не испытывает.       Месяц или два, как одержимый, Виктор носился от одного приема к другому, налаживал столько связей, сколько до того не мог и представить. Его начали узнавать, с уважением кивая. Слухи о наполеоновских планах братьев Каиных просочились, без каких-либо подробностей, в высшее общество. Виктор кивал, жал руки, танцевал, кланялся, смеялся, но взглядом был прикован к одной точке: к ней. К ее первому появлению и статной осанке. В квартире лежали целые залежи закупленных и бесконечно переставляемых шестерней, деталей и болтов. Он искал: этот идеальный баланс между владением временем и дьявольской влюбленностью в дикий лик суккуба на любом вечеру.       Суббота. Снова бал.       Он не умел одеваться как франт и, верно, в своем запыленном, почти сером фраке и каком-то неудобном полосатом жилете с не очень умело завязанным шейным платком выглядел региональной аристократией — почти как оно и есть. Промышленник, владелец железной дороги и тайный советник обсуждали готовность для финансирования и открытия Сонной группы и уже обернулись, чтобы спросить:       — Кто будет входить в группу?       Как Виктор уже, вежливо откланиваясь, мчался за бокалом шампанского — не любитель, но рядом с официантом Нина обмахивалась веером. Переговаривалась с отцом. По роковой случайности, Виктор тогда запнулся о все еще слишком длинные брюки — ему братья когда-то покупали, — и в воздухе произвел какой-то странный пируэт, по которому плакал весь Париж. К счастью, в последний момент успел приземлиться на одно колено, все еще держа бокал в руке. Бокал выше головы. Бокал под фиолетовым веером с перьями коршуна. Алый огонек как-то странно изогнулся, и Виктор, прежде чем успел осознать, перед кем приземлился, представил, что под веером она проходится красным язычком по клыкам.       Нина наклонилась к отцу — статному и воинственному, внушающему страх и уважение командиру полка лейб-гвардии. Ее голоса Виктор не услышал — в ужасе поднялся на ноги, отряхивая пиджак, зато услышал такой же громогласный глас командира:       — Виктор Каин. Брат близнецов Города-на-Горхоне.       Густые ресницы приподнялись, одуряюще пахнуло вишней. И она взглянула на него глаза в глаза с наглым — именно что наглым, не самоуверенным и восхитительным — хмыком. Виктор ровно сохранил зрительный контакт. Глаза в глаза. Что-то из разряда уже почти им забытых за годы в столице степняков. Она посмотрела на него — и Виктор увидел отголосок древних богов. Тех самых, что творят дыханием новые миры и поднимают на своих плечах небеса силой, что дана им судьбой, неподвластной и вольной душой, яростью истинно свободного человека — призывом идти вперед. А в алых отблесках, обманчиво-переменчивых в свете почти потухших свечей, увидел будущее свое: тянущийся вверх и ввысь город, воздыхающий на груди Нины, невозможное чудесное и адовое исполнение их с братьями священной мечты. Увидел девушку в красном платье, возлежавшую на троне пред окном с видом на собор, рождающим время, ребенка-повстанца, правящего их надеждой и верой, Симона в капюшоне, театральный костюм чумы в костях, разлившийся Горхон, орды мертвецов и в конце — сплетение времен…       Виктор хотел тяжело выдохнуть. Моргнуть. Но он держался до конца, сколько мог. Пока Нина не хлопнула веером, достала пустое карне и сказала — не прогремела:       — Выдержал. А ты не простой, Виктор.       По всем правилам приличия Виктор вежливо поклонился. Волнения, лихорадочного огня в глазах — не бывало. Он был спокоен — выдержал.       — Позвольте пригласить вас на танец, — задал вопрос, но уже утверждал — пойдет.       На щеках Нины появился багрянец — не от скромности, а от абсолютного его отсутствия, предвосхищения и своеволия. Уже знала — схватила. Не отпустит. И провела красным язычком по клычкам.       — Позволяю, — оскалилась она, принимая поданный локоть.       Поезд, будто подгоняемый нетерпением Нины, мчался скорее обычного. А она раздраженно стучала каблуком по персонально выкупленному вагону первого класса и проводила коготками по столику. Виктор влюбленно смотрел на нее — ведь, сколько бы времени ни произошло, как бы тщательно ее ни изучил, все равно не верилось, что не богиня, а человек. Даже веры в ее непостижимые силы стало как будто больше.       — Дорогая, тебе что-нибудь нужно? — заботливо спросил он.       — Побыстрее попасть в город. — Она забросила ногу на ногу, и Виктор чуть не поплыл от одного этого движения. Любил — не мог ничего с собой поделать.       — Да, поезда до нас едут медленно, — предугадал ее следующую фразу Виктор, и Нина с новой яростной алой вспышкой в глазах глянула на него. Как в тот раз, глаза в глаза. Привычка испытывать его не ушла — сама всё никак не могла поверить, что кто-либо смог выдержать ее неуемную силу. Горела интересом к нему, сколько бы времени уже ни прошло, исследовала, но только его не подчиняла.       Бережно, почти как раскаленный грааль, о который мог обжечься кто угодно, только не он, взял ее руку на столе в свою и сказал с тихим, сдержанным счастьем:       — Сонная группа с тобой — наше будущее. Братья сразу же предоставят тебе все инструменты для твоих исследований… сразу же, как только сойдешь с перрона, — добавил, упреждая ее вопрос.       Нина с улыбкой закусила губу.       — Не смогут. Я уже поняла — нужна машина. Гигантский собор, генерирующий время. И его версии, везде, по всему городу — обеспечить точки разрыва. — Она сжала его руку: не впиваясь коготками, но уже на грани — баловаться с гранями она любила. — Порву ткань той материи, которую никто даже не думал сотворить.       Виктор чувствовал, что еще вот-вот — и коготки пробьют его кожу. Ничто под ее бархатной ладонью. Но они не будут. Виктор лишь улыбнулся своей мечте, сошедшей с полотен легендарных художников, и подумал: готов ведь. Готов к безумным свершениям, быть носителем и верным вершителем ее идей. Готов на всё ради невозможной жены.       Поезд стучал, а впереди уже маячил перрон с любопытными глазенками четырех детей.