Моросентябрьское

      — «⬈Патология. / ⬈Костный туберкулез. / ⬈Девушку изнасиловал собственный ученик. // ⬊По принуждению. // Нет… ⬈слишком / ⬈тяжелый ⬊сюжет. ⬊Сегодня // ⬈другой».       Марк закончил читать цитату и с едва заметным, наигранным удивлением вытянул губы в трубочку. Георгий принял поданные им бумаги — на них красовалось несколько заметок приглашенного из-за границы сценариста. Все — пустые и какие-то невзрачные. Либо с перегибом.       — Ну, Судья? Недовольны? — Марк покрутил тростью, осматривая мастерскую Судьи. Сюда Георгий намеренно уже несколько лет не подпускал слуг. Не полагалось.       — Эта цитата не принадлежит Стаматиным.       — Хорошо, — легко согласился Марк — как легко соглашался на всё, чтобы показать, что человек выбрал в сценарии неверный путь. — Хорошо. Тогда вот вам такой вариант: «Они просто / ⬈присасываются ко мне. ⬈Думают, ⬈что я смогу помочь ⬈им. // Или она». Не пойдет?       — Чудотворнице не нужны новые цитаты.       — Может быть и не нужны. Но нужны новые вам, Судья, — прищурился Марк. Георгий не дал на то ни одного комментария, поэтому Марк театрально вздохнул, поправил красный пиджак и выразительно глянул на часы позади. — Судья — вы едите как ржа железо, но сами не видите простых вещей. Вам урок: недавно я дал простой массовке несколько цитат. Так, разнообразить слегка репертуар. Детям отлично подошла фраза: «Иди погладь траву». Прекрасное нововведение. Бегают теперь, кричат в спину взрослым. Выйдите на улицу как-нибудь… послушайте эти чудесные крики.       Марк вышел из поля зрения Георгия, но дверь не открылась и не захлопнулась. Ходил где хотел и даже не озадачивался существованием стен, законов физики и логики. Сейчас, например, на до того чистых чернильных листах появилась красная краска, обводившая слова:       «⬈И нету в мире ⬈лучше мгновения, /       ⬊чем моменты ⬊забвенья».       Георгий подобрал листы и бросил их в одиноко стоящее кресло. Возможно, племянница подберет. Она любила разбрасывать в своих покоях слова забытых.       Привычно он встал перед рабочим столом — сам же сколотил. Привычно вошел в усредненное состояние ума. Мастерская. Крыло особняка. День и ночь на Площади Мост. Георгий смотрел на скульптуру — на то, где в гипотетической точке пространства происходило состояние воплощения из пустоты герменевтики материального объекта. Уже далеко не раз и не два Георгий задумывался об этом: о необходимости воплощать из врезывающих вервий запутанного разума грубые, неуклюжие поделки, из которых состояла реальность.       Когда брат вернулся, то слушал его размышления с величайшим вниманием. Весь обратился в слух, его зеркальное отражение и мысль. Удивительную режущую, внимательную мысль.       — Брат мой. Бессмертник не понимает, зачем мы даем Приближенным цитаты. Он не видит облик города, который видим мы.       Симон, его точная копия, в одинаковых одеждах, того же роста и конституции тела. Как идеально вычищенное зеркало, сказал, что не считает нужным давать цитаты простым жителям. Цитата — это слово, сказал он, а слово рождает мысль. Мысль творит и строит, а не руки.       — Мысль творит и строит, а не руки, — повторил за ним Георгий и почувствовал, что идея, произнесенная Симоном, стала его идеей.       В своей мастерской он намеренно не поставил ни единого зеркала. Не отделал ни одной стены — они были нужны ему такими. Непорочными. Так он знал, что из стен можно построить не только стены, но и воздух. Материю, пространство. Воплотить из пустоты стены то, что мозг потребует.       В качестве материала для своей скульптуры Георгий взял редкий зеленый гранит. Самостоятельно отшлифовал и отполировал. Камень получился не блестящим, но неясным, в чем приглашенные им с Симоном архитекторы нашли необычайный художественный смысл. Только один нашел — второй находился в уверенном состоянии алкогольного опьянения.       — Восхитительно! — шептал Петр, как святыню, поглаживая будущую заготовку для шедевра. — Этот материал… он работает как катализатор.       — Именно, брат! — сев на бумаги, поддакивал ему с кресла Андрей. Запрокинул голову и глотал с горла мгновенно прилюбившийся твирин.       — Он уже содержит в себе идею… — гладил камень он, прислоняясь щекой, — …но содержит ли в себе что-то идея?       — Отлично подметил, — задумчиво смотрел Андрей и на тыльной стороне ладони уже писал чернильной ручкой планы брата и что нужно для их реализации.       Прекрасный образец творца, поделенного надвое. Георгий наблюдал за их сложившимся дуэтом не без доли сосредоточенности. Напряжения. Как Симон и говорил, мысль строит мироздание. Мысль породила идею, идея воссоздала возможность пригласить двух удивительных, двух невозможных архитекторов. Симон никогда не ошибался. В Симоне цвел великий дух.       Георгий подумал, что с радостью встал бы вместе с братом напротив Стаматиных. Близнецы тождественные и близнецы антонимичные. Близнецы, которые всегда рядом, и близнецы в вечной разлуке.       — А где Симон? — спросил Андрей и выгреб из кресла несколько десятков листов с невошедшими цитатами.       «Я выключаю себе уши. / Устали сильно. / ⬈Ус-⬈та-⬈ли», — выпала цитата Евы Ян на седьмой день.       — Брат в командировке. Прибудет нескоро.       Стаматины несколько огорчились. Георгий не придал значения — он посмотрел на часы. Стекло циферблата слегка отражало поверхность окна, отражавшего стекло циферблата. Изображение получалось слишком видоизмененным. Было ясно, что эти два брата — их билет в лучший мир. Будущее без часов, преодоление материи времени как таковой, как говорила Нина.       — Ну, пойдем тогда мы, — встал Андрея. Подошел, крепко и уважительно пожал руку и то же намекнул сделать брату.       Когда окончательно распрощались, дверь хлопнула незаметно, вне поле зрения Георгия. Перед ним все еще стоял стол и кусок обработанного гранита. Идеальный внутри, идеальный снаружи. Но все еще безыдейный. Марк бы сказал, что даже в куске камня есть хотя бы постмодерн, а Петр оценил бы его грани художественного смысла. Но Георгий стремился к большему. Судья знал, чего мог достичь человек при преодолении границы. Симон — прямое тому доказательство.       Они тождественны, как икс и игрек. Пока Георгий вынашивает в своих кладовых мысль, обтачивает и скашивает лишние углы, Симон уже ввел ее и давно построил. Если Георгий думает, почему циферблат часов отражает стекло окон, то Симон мощью почившей Нины прорывает саму ткань времени и живет сотнями лет. Каждый раз, когда Симон возвращается, Георгий встречает его так, будто не видел столько же, сколько не видел его Симон.       Брат и на этот раз рассказал ему много нового: как, путешествуя, израсходовал слишком много сил часового механизма Виктора. Это — всего лишь прототип. Симон поведал, что еще пару лет назад Город выглядел совершенно иначе. Как отражение, запертое в отражении, Город отразил сам себя и преобразился.       — Нам стоит поработать не только над экспериментальными сооружениями Города. Нам нужно создать облик Города. Чтобы каждый элемент работал над человеком. Давал ему неисчерпаемую пищу для ума.       Симон упомянул, что им нужно больше энергии для создания большего числа разрывов. Стаматины с большим удовольствием предоставили им третьего архитектора: сказали, что по его части, если нужны стойкие здания, механистичные. По их — невозможные. Когда третий вошел к Георгию в мастерскую, то Георгий тут же забыл его. Позже Симон сказал, что всё из-за того, что Марк не дал третьему никаких цитат.       Менять город стоило начиная с самых его азов. Мебель в домах. Отделка. Износ оборудования. Фонари и инфраструктура. Посадка деревьев. В практике столицы это называлось проектированием улиц, в лексиконе близнецов Каиных — шелководством. Они программировали теплицу по всем законам комфортного развития личинки.       Симон сказал, что нашел в будущем инквизитора. Будущий инквизитор как раз преследовал за некое преступление против человечества математика Юлию Люричеву.       — Вот как, — улыбнулась Юлия, придя к нему на собеседование. — Очень интересное объяснение моей кандидатуры. Я правильно понимаю, что «Горны» состоят всего из трех крыльев? Тогда почему же я не вижу крыла Симона?       — Вы подходите, — подтвердил Георгий. Зубило в его руках наконец пошло как надо: форма зародилась в его голове вместе с идеей.       Юлия почти удивилась, но не подала виду.       — Приятно знать. Однако могу ли узнать причину собственного успеха?       Георгий и сам на некоторое время задумался. Была такая привычка: после каждого ответа зарождалась мысль, а в каждой мысли — идея. Вокруг них он формировал в голове целую концепцию, отсеивая из нее слишком приземленное и неправильно сшитое — из того, что невозможно распороть, а остается навеки запутанным в том состоянии, в котором его связали. Это — отсутствие развития.       Но Георгий выпутался из собственной концепции, порожденной в голове из одного простого вопроса.       — В вас есть форма. Вы выливаете из человека сосуд. То, до чего бы он сам не додумался.       Юлия ушла, подобрав с пола один из листов. Кажется, там была одна из совершенно не имеющих к делу фраз Станислава Рубина: «Как называется это чувство? Когда ⬊хочется… ⬈выблевать из себя воздух?»       Гранит принимал формы женщины, которая стремилась ввысь. Как вчера Георгий помнил, как вытесывал из камня статуи для склепов Нины и Виктории. И может быть, новая фигура тоже была чьим-то склепом.       Из окон Георгий наблюдал, как строился Собор. Однако наружу не выходил. Никогда не выходил. И даже когда выходил, то понимал, что находился вовсе не у лестниц в небо, Омута и моста на Площадь Мост. Он находился здесь — в среде пяти стен, покрытых голой штукатуркой. В среде тех пяти стен он думал, он измышлял и выяснял: скрытые связи между предметами, новые города, суть мысли и необходимость браться за стек. Не в стеке сила — в его голове.       Люди приходили. Юлия заходила, рассказывала о проекте города, выражала опасения по поводу отношений между братьями и третьим архитектором. Братья заходили, пили твирин и жаловались на третьего. Третий не жаловался, но его Георгий так и не смог запомнить. Хотя помнил, что третий был ему очень мил. Но, как Симон говорил, и очень невзрачен.       — Симона давно не видно, — собирал по полу листы бумаги Виктор. Он никогда не выражал своей неприязни к Георгию, но Георгий видел ее по действиям. Виктор всегда торопился, раз Георгий никого из слуг не впускал, прибрать в мастерской. Хоть что-то упорядочить, но пыль никогда не вытирал. И она копилась. — Жители беспокоятся.       — Ты сам знаешь. Брат не может.       — Знаю, — не стал отрицать Виктор. Вдруг замер, не разгибая спины и не смотря на брата, пробормотал: — Честно говоря, я уже и сам не помню, как он выглядит.       В его руке застыл листок с последней и самой нелюбимой цитатой. От нее отказался даже сам Марк, посчитав, что давать прямые цитаты Симону — чистой воды глупость.       «Зеркало подсвечивает тончайшие смыслы. // ⬊Отражение… ⬈умнее своего носителя».       В конце концов, Виктор надел балахон, скрыв лицо, и вышел вместе с Георгием. Тот так и не стремился смотреть на Город.       В стенах и постоянном мыслительном процессе, ни секунды один. Среди пятерых своих соратников и их надежного гранита, ожидающего полноценного завершения. Как живые. И почему-то всегда ощущалось, что стен было не пять, а шесть. Георгий встретил братьев Стаматиных — в том виде, в котором он запомнил в первый раз, — посреди ночи. В конвое из патрульных Александра.       Петр заикался и прятался за спину Андрея, патрульные гнали его вперед. Андрей вышагивал рядом: степенно, уверенно, но гневно. С тихой яростью, которая бывает лишь у приговоренного к смерти.       — Убили, — дал цитату патрульный. — Третьего.       Симона рядом не оказалось. Концепция Георгия в голове при слове «Убили» не сложилась. Ни в какую. Георгий не задавал вопросов. Пусть задают другие, он воплощал наружу лишь результат. Как делал Симон.       Но и Андрей — привыкший, сосредоточенный, признающий вину и не кающийся — Андрей не задавал. Просто сказал:       — Да. Мы убили. Приказывай, Судья.       Судья не помнил, как выглядел третий. Хороший парень был. Определенно. Симон его ценил. Георгий его тоже потому ценил. Правда, и сами Андрей с Петром были хороши. Они — их билет в будущее, сказал перед их приездом Симон. Ведь Петр и Андрей — они же построят то, что увидел в будущем Симон.       Ведь третий не так важен. Сказал ему как-то Симон.       Патрульные смиренно ждали приговора. Андрей и Петр, оба со связанными руками, понимали, на что идут.       Георгий сказал:       — Невиновны.       Хорошо, что Марк больше не дал текста патрульным. Не выделил бюджета на удивление Петра и Андрея, хотя у Георгия уже был заготовлен ответ: «Потому что я так рассудил».       Потому что Георгий так рассудил.       Дверь закрылась где-то вне поля зрения Георгия. Не любил смотреть за уходящими, как и не смотрел за приходящими.       Георгий некоторое время постоял в тишине. Он думал: о строящемся перед «Горнами» Соборе. Вспоминал чудодейственные слова Симона об удивительной башне в будущем. Они невиновны. Виновен третий — как часть Сонной группы, он должен был справиться со своей задачей.       На столе стоял кусок гранита, в котором читалась фигура женщины. Вспомнилась Юлия и ее предостережения, звучавшие устало и без особой надежды. Но почему-то не вспоминался третий. И Симон.