Моросентябрьское

Во сне я увидела свою смерть. Мне было страшно, и очень, очень холодно. Я боялась, что земля придавит меня кусочками камней и не даст обогреть застуженные ножки. Когда я проснулась в лежанке из прошлогодней листвы и шкурок котов, то поняла: что-то случится и с Таей Тычик. Смешным и боевым небольшим величеством. Навряд ли она умрет. Так я говорила себе, пока собирала птичий помет с могильных столбов. Просто не останется здесь. Птичий помет я собирала в ведерко и относила вместе с мертвыми голубями во вкусный уголок — под плюй-камни, где закопанных голубей разрывали озорные щенки и рвали с веселым визгом на конфетти. Мне было больно, но я понимала, что птички обрели покой. Тая будет жить — но не так, как дышала спящая Капелла. Путался в тяжелом понятии стен горделивый Хан или рассекал по степям вдогонку за альбиносом верткий Спичка. Тая тихо пропадет из терпкого разноцветья людских рогожей. Моя крошечная подруга и соратница умрет как человек степи. Ее трон — ее украшенная могилка — станет могилкой для нас всех, и мы забудем о ней. Клара сказала, что, наверно, украдет ее судьбу. Она так всегда делает, Клара. «Тая она что — она маленькая, — говорила святая и показывала мне, как кремнем, шпилькой, маслом и энцефалитным клещом вскрывать старичовский сундучок. — Тая — маленькая, а я — уже большая. Как делают рыбки? Большая ест маленькую. Потом выплевывает. И от маленькой — остаются косточки. Так и я». Клеща Клара кидала за воротник старичка, маслом обливала дом, кремнем высекала искру — и дом сгорал. Я ловила губами едкий звук огня, в руках мяла куклу, которую Капелла мне отдала. Куколка меня с пуговичками вместо глаз и крестами на губах. Уже мертвая. «Зачем шпилька нам нужна?» — спросила я, когда мы уже ходили по красивым черным уголькам. Как каменья на похоронах. Теплые и пачкали платье. Клара, у которой ничего никогда и никакие кораллы не крали, в отместку крала у клерков лорнетку: откопала чудесной красоты руками из-под конструкции какой-то несущей. Петр на днях мне объяснял основы архитектурного дизайна. А Клара от клерков крала лорнет. «Вскрыть сундук», — пояснила она мне, пиная ботинком расплавившийся замок, а шпилькой подхватывая еще горячий лорнет. Перед смертью я надышалась достаточно. И в гробу уже успела отоспаться. Когда Петя принес мне в сторожку ванночку свою. Петя позвал дядю Андрея, и мы вместе сидели и смотрели, как дядя Андрей пилит ванну, чтобы сделать из нее гроб. К нам даже заскочил Марк, бессмертный смертный. С восторгом хлопал в ладоши. «Каков метамодерн!» — хвалил меня он и стучал тростью по голове. Голова всегда болела. Мама рассказывала мне еще в утробе, что у всех женщин в нашем роду болит голова. Поскольку из нас не растет твирь — мы сами вышли из нее. Когда дядя Андрей погнался за Марком. Дядя Андрей кричал, что Марк не имеет права бить детей. «Хочешь, мозг тебе сотрясу — таким же странным будешь?» Мы с Петей качнули плечами и легли в ванный гроб. На улице было холодно, ножки в пожертвованных сердобольной старушкой ботинках мерзли. Я призналась Петру, что сожгла с Кларой ее дом, но Петр недавно принял на грудь. Грудь у него была тощая и худая, почему-то из нее слышались хрипы — как хрипы земли. Лежать головой на нем посреди кладбища в ванном гробу — хорошо. Мне нравилось это ощущение. От него пахло спиртом и соленой слезой, густой зимой, а еще он махал рукой. Мол, молчи. Этой рукой с красным содранным пятном он показывал мне вверх и плел сказки о звездах и льне и золотом сечении трамвайных колец. «Видишь звезды? Ты не смотри на них. Чувствуй запах их». «Чувствую, — сказала я. — От них пахнет галактикой. И пылью. Мы же из них состоим?.. Из звезд? Ты говорил». «Не-ет, Ласка, — он взял из-под моей руки бутылку. Вытряхнул пару капель себе в рот — смешно выкатил язык. Глаза такие больные и с прожилками. Как у моих голубей. — Они пахнут льном. Знаешь такой цветок? Голубой, мелкий. Один — ничто, совершенная простота. Но вместе они — всё. Как звезды, Ласка. Одна звезда ничего не стоит без других». Я представляла лазурное поле звезд в травах из космической тьмы: как оно колышется и треплется на ветру стучащих трамвайных путей. Петр обычно принимался за рассказы о своем мосте в столице из путей этих загадочных зверей «трамваев», а после засыпал. Ронял бутылку обратно в наш ванный гроб, откидывал голову и засыпал. Сном голубей. Сном родителей, папаньки. Чем-то Петя их напоминал: птичек, папаньку, испустившую дух маманьку. Только папаня был тяжелый, приземленный — не приземистый — и тухлый, а Петя — легким, как комарик, одухотворенным. И тухлым. Ножки мерзли. Боязливо становилось, зябко: мне ведь стоило сказать ему. Предупредить, что я ухожу. Ухожу умирать. хозяйка. мертвых. боится. умереть. Таечка дрыгала ножками, а я рассказывала сон. Оранжевое падение в холодные головы спящих людей — вот такой он был. За падением меня ждало ничто, а если меня ждало ничто, то значит, я не присоединялась к остальным. Оставалась одна-одинешенька — цветочком в космической траве. я попросила таечку сорвать меня, как только я умру. чтобы оставить после себя аромат звезд. Время шло — торопливым, широким шагом через фигурные стрелки циферблата часов. Вечно бегущий человечек с саквояжем под мышкой. Мне время поставило предел — две недели, и Клара тебя убьет. не стоило воевать с судьбой. я хотела быть лишь кирпичиком с резью на глазах в мостах петра. чтобы человечек смотрел на меня — и слышал мертвую кровь, засыхающую вяло, как вода на черных камнях обожженных домов. Глаза слезились до рези. Папенька — тяжелый, грузный, — папенька говорил, что если человеку грустно — он должен плакать. Поэтому я просила у детей горчичный порошок. Выменивала в обмен на пирожки со взбитыми сливками, которые приносила мне новая старушка, и потом втирала порошок в глаза. Двигаться было тяжело и грузно, в свинцовые ноги словно кости залили. Папенька так же делал: едва мама умерла, втер мне в глаза горчичного порошка. Сказал: «Заплачь, дура! Ну заплачь, полое ты существо!» Было больно, но не душе за ушедшую маменьку, а за все еще живого папеньку. я никогда не желала ему смерти. хотела лучшего. всегда. но в земле за ним следить было легче. и любить — больше. дни шли посекундно — поминутно. я стремилась скорее сказать кларе, чтобы она подготовила всё для моей смерти. Хотя люди никогда не умирали — просто уходили. Одна только я — умирала. но мне было не больно. Больно было только прощаться. Мертвые всегда оставляли что-то свое в городе — частичку подошвы или след руки. поэтому я решила разобрать себя. как строение. В субботу Петр рассказывал, как сносят дома. И после его рассказа, едва он заснул, я положила ему в руку ниточку из натурального льна — выдрала из прыщика на запястье нерв. Для воскресенья я приготовила мертвым обед — хлеб-на-крови змеи и собственной слюны. и в понедельник поделилась с кларой курточкой для ее кукол из пряжи своих волос. во вторник я сказала маленькой Тае: «как вкусно пахнут они — звезды!» — и передала ей в подарок ноготочков: сделала из своих, чтобы тае было куда идти, когда всё произойдет. тая боевито вздернула нос, ответила в среду: «Звезды не пахнут!» — и взяла для степняков россыпь родинок с моей спины. хотела подарить счастье своим. «не пахнут», — сказала она. но я всё знала, мне было известно это лучше, чем кому бы то ни было. льняные поля лазурной лентой под горизонт, горечь воздуха под тяжелой рукой дождем. безнадежные, надежные — светила небесных тел, до которых мне было совсем далеко. в среду, четверг и зимой, красным летом, душным сентябрем я прошептала оставшимся коленкам и дряблой коже, слезоточивым глазам и сухожилиям, в ночи, под звездным небом и настигающей с костяным серпом самозванке: «пахнут». а в пятницу я умерла. и не было больше страшных снов об оранжевой бездне из спящих людей. теперь я сама стала сном для холодных детей.