Моросентябрьское

      Утром одного чудесного летнего дня Ева приобрела велосипед.       Ну как приобрела — раскапывая завалы Омута, отрыла странного рода конструкцию. Знакомую, но такую странную. Ева повертела штукенцию в руках. Подумала, повспоминала. Что-то в голову не пришло, а чем оно является. В полдник встретилась с соседками: пострекотали о повышении цен, поцокали по никуда не годным мужчинам и покрутили головами вокруг конструкции. Вечером к ней заскочили девочки — на обмен степными побрякушками, которые Ева старательно коллекционировала. Под ночь пришел, топая, сантехник — угрюмый и вонючий, усатый негодяй. Наорал на Еву за непрочищенные трубы, лакнул из секретера маминого ликера, а под конец плюнул: «И убери ты наконец из комнаты велосипед. Что за варварство…»       Велосипед!       Ева вспомнила! И на радостях, переодевшись в когда-то любимые длинную юбку с открытой блузочкой, тут же прыгнула на него — действительно, ноги сами покатили! Чудесным образом закрутились педали, полетели колеса, Ева взвизгнула и улетела в стену.       В полночь пришла Юлия с шоколадными конфетами в красивой фирменной упаковке «А. Сиу» и застала Еву вверх ногами в коридоре, а вместе с ней — крутящийся колесами кверху велосипед. Ленточки и подвязочки Евы перепутались, прическа растрепалась, и она, скосив глаза, помахала рукой:       — Юля! Привет!       — Ева… — вздохнула Юлия, но веселые морщинки вокруг глаз не смогли укрыть смешинки.       Юлия помогла ей подняться, отряхнула со всех сторон и поставила велосипед. И встали они обе, такие-сякие, две красивые девушки перед загадочным велосипедом. Ева приняла из рук молчавшей Юлии коробку и, радостно оглядываясь то на велосипед, то на Юлю, сказала:       — Юль, а ты знаешь — я на велосипеде умею кататься!       — Даже не подозреваю откуда.       — Вот так — в другом городе научилась! В Урмане, может. А то и вовсе в родном городе Белой Хозяйки… не помню, в общем. — Ева положила пальчик на подбородок и задумчиво уставилась в потолок. Тут щелкнула пальцами. — А! Когда аккомпанировала на пианино в кабаре пошлому певуну! Какой-то пьяный актер притащил с собой женский манекен. Сказал — девушка его! А наутро украл у почтальона велосипед, посадил меня и манекен и покатил по улицам. А я же что тогда — порошка надышалась и навеселе совсем была…       — Ева… — снова вздохнула Юлия. УЖАС СКОВАЛ ЕЕ НАД ПЛАНИРОВКАМИ ДОРОГ. НИТЬ ПРОТЯНУЛАСЬ НЕ В ТУ СТОРОНУ. СОВСЕМ НЕ В ТУ. ПОД ДЫХ УДАРИЛО. БОЛЬНО. А РЕБРА У НЕЕ МАЛЕНЬКИЕ. ЛОМКИЕ. СЕРДЕЧКО НЕ ВЫДЕРЖИТ ТАК БЫСТРО-БЫСТРО СТУЧАТЬ       Вообще говоря, Юлия говорила редко. Чаще вздыхала, поднимала на ноги и помогала убираться. Вот и сейчас при прослушивании очередной истории бурной Евиной жизни она спросила, не хочет ли чем-нибудь заняться Ева. Та задумалась, потерла стоя пятку о коленку и покрутила в пальцах роскошный локон. В руках все еще болталась коробка конфет.       — А чайку не хочешь?       Толстые ворсистые ковры в коридорах поглощали звуки. Ева еще не успела до конца убраться в Омуте — много гостей у нее бывало. Не до конца обжитый, только-только принятый. Вот здесь, в зале с расстроенным пианино, Ева планировала обустроить еще один маленький омут в Омуте. Разлить воды в углублении, пожалуй, разбросать пару книг. Звала мужей соседок, маляров переклеивать обои, но те обещались прийти только на выходных. Очаровала их все-таки — беспечно хвасталась Ева, заваривая чайничек, украшенный рисунком желтеньких трясогузок и задумчивых пеночек. Юлия хмурила тонкие брови: заприметила все-таки разбитый секретер.       — Ликер?       — А? Да, сантехник приходил. Угостился, — не отвлекаясь, протараторила Ева.       — Ева… — опять. Ну вот опять она вздыхала. Вечно она такая, вздыхающая. Юлия засучила рукава и сказала: — Не позволяй людям помыкать тобой.       — Мной? Помыкать? — Ева отвлеклась от кипящей воды на элегантной горелке — Георгий смастерил в честь того, что она «с творением третьего архитектора хорошо срослась». Вода убежала и потекла по столу. — Как-то не задумывалась…       Юлия отключила горелку и взяла аккуратные руки Евы, с облупившемся лаком и обветренной кожей, в свои нежные, с прожилками и пропахшие куревом. Сжала, убирая от пролившегося кипятка. И посмотрела — задумчивыми светло-голубыми глазами в ее непосредственные насыщенно-бирюзовые. Как будто из одной глины вышли, но по разным степям разошлись. И волосы у Юлии — тоже блонд, но какой-то потускневший и бледный, а у Евы — все еще яркие золотые, как детские. Хотя Ева не помнила, какие волосы были в детстве. И каким вообще было детство.       — Пообещай мне кое-что.       — Что?       — Если случится что-то… кто-то, кто заставит тебя сомневаться, правильно ли он поступает, сразу беги ко мне. Хотя бы поделись.       — Юлечка, ты о чем? — рассмеялась Ева. — Это же просто подвыпивший сантехник! Кто из нас не принимал за воротник?       Но усталость и отпечаток думы в глазах Юлии не уходили. Ева как-то отдаленно чувствовала, что всё не так просто, как она говорила.       Но уходить в грусть-тоску вовсе не хотелось! К Еве пришла подруга в гости, кто она такая, чтобы дать подруге недолжный прием?       Ева, светлый мотылек в необжитых просторах, достала бутылочку маминого ликера, распаковала упаковку столичных конфет и похлопала Юле рядом с собой на софу.       — Садись! Мне сегодня столько Шарлотта с Закатной рассказала!.. ВО МРАКЕ СОБОРА. ПОД СТАРИННЫМ ВИТРАЖОМ. В ПАУТИНЕ НЕВОДА И ТЯЖЕЛЫХ ГОРНАХ. ЮЛИЯ РАСКРЫВАЛА ТЕТРАДИ, КНИГИ, ФОЛИАНТЫ И МЕМУАРЫ. НЕТ. НЕЛЬЗЯ. НЕЛЬЗЯ ОСТАВЛЯТЬ КАК ЕСТЬ. ДЕЛАТЬ, ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ, НАДО       Всю ночь напролет они пили мамин ликер в граненых фужерках. Потом Ева нашла старый граммофон и пустила Эдит Пиаф. Откопала в платяном шкафу кружевную ночнушку как раз тогда, когда на руке повисла раскрасневшаяся Юлия. С коварной улыбкой под душераздирающую строчку «Non, je ne regrette rien» Ева облачила Юлию в нее, прямо поверх пальто. На коврах лежали разбросанные конфеты, недавно повешенные криво занавески трепетали в алкогольных парах, а на домашнюю пальмочку в горшочке навесили какой-то чулок. Пластинки сменяли одна другую, и до середины ночи они баловались с переодеванием. К трем Ева вдруг вспомнила, как гадать на жениха во время святок. И хоть до святок было еще ой как далеко, а пластинка заела на «Padam padam», Ева поддалась искушению — притащила на чердак обсерватории лучший бабушкин сервиз, переживший с ней столько мест жительства, сколько и среднестатистический житель Горхонска не знавал. Зажгла ароматическую свечу с вытяжкой из южных роз — дарил какой-то горячий темнокожий ухажер — и в потемках разложила перед зеркальцем тарелку с приборами себе, Юле и жениху. Да научила Юлю шептать: «Ты, жених, приди, меня рано не кори. Ты, жених, явись, о себе мне расскажи» — по три раза в зеркало. Долго вглядывались в отражение, высматривали, Ева вдруг как вскрикнула. «Ой, вижу! Брюнет и урод!» До рассвета Юлия ее успокаивала, что глядеть в зеркало при плохом освещении чревато галлюцинациями. К тому же прибавляла, что самовнушение немало влияло. И что если какие-нибудь чернявые уроды придут, Юлия ему быстро построит дорогу вон.       Расстались к утру. Сонная Ева провожала Юлию, на пороге обещалась убраться, проспать до полудня и вновь заняться приведением дома в порядок. Цмокнулись в щеки и разошлись. Увидятся новым девичником за полночь. А Юлия пока займется своими делами.       В Соборе царил прохладный полумрак. Никто не посещал скамьи — как скамьи для покаяния. Из никого не лезла набивка, ведь пока народ жил хорошо. И счастливо. Через витражи проникал искаженный, окровавленный, цветной свет. В нем напрочь исчезала кровь на ее руках, руках Юлии. Здесь тонкие ручейки крови и шпилька ножа для вскрытия конвертов терялись на фоне всего. Красная, густая. Вовсе не синяя, как вены. Юлия курила, одной рукой придерживая сигарету, а на вторую — смотря. Как из нее скучно выливалась собственная набивка. Дымок скользил вверх, к балюстрадам. К тем, с которых, Юлия предугадывала, наклонится Ева. Наклонится, боязливо разгладит складки легкого белого платья, медленно переведет дыхание. Будет знать, что дышит в последний раз. И что судьба ее такая — быть сосудом для чего-то большего. Фактором удивления. Сюжетным поворотом и драматическим элементом.       Юлия бессильна.       Она видит, как луч солнца преломляется под действием закона Снеллиуса. Понимает, что ход его ей не изменить. Не сдвинет же она Собор в другую сторону, а если и сдвинет — разве не будут преломляться другие подобные же лучи? Не выбьет же стекла — в любом случае луч закончит свой путь и переломится в другой поверхности. Не переставит и самого солнца…       Еву не спасти.       Согласно расчетам, кровь Юлии имеет некие свойства. Впрочем, сколько бы себе ни пускала — ничего поразительного не видела. Удивительность для будущей жертвенности просто пасется в ней, поджидает, как очевидные последствия от их с Сонной группой святотатств.       Город обречен. Спасать его — не самое логичное решение. И они — пока что ходячие мертвецы.       Ева знает, что Юлия найдет выход из любого положения. На следующую ночь с ней делятся переживаниями: о неумолимости грядущего, страшном роке и засилии ненависти и страха, которые поселятся скоро в людях. Что может раскрыться в коконе из волшебства и живого чуда — какие пороки. На Еве сегодня репертуар невесты, потому она показывает Юлии веселый танец ни о чем. Потом захватывает в буйный вальс, закручивает в танго, показывая пальцем на заброшенный альбом с ненужными фотокарточками. Смеется и сама не помнит, как он к вещам попал.       — Меня любили снимать просто так! Раз пройдусь по улице в платье коротком, с пышной юбкой, набреду на люк, а из него как воздух — в-в-выщ-щ-щ! Я быстро-быстро закрылась, но этим бесстыдникам хоть бы хны! Прислали, что получилось — и на том спасибо.       Юлия смотрела на ее антураж, давила вялую улыбку и, пусть пыталась забыться в ее цветочных духах, вдруг спросила: НА СТАНЦИИ. ПОД ПОЕЗДАМИ. У ПОТРЕПАННЫХ ЛАРЬКОВ. ВЫЛОВИТЬ МОМЕНТ, ПОКА ПОТРОШИТЕЛЬ ВЫМЕНИВАЕТ ОКРОВАВЛЕННЫЕ БИНТЫ НА ДЕТСКИЙ ПОРОШОК. ДЫХАНИЕ РАЗ. ДЫХАНИЕ ДВА. СПИРАЕТ. СУЩЕСТВО ИЗ ФОЛИАНТОВ ВИДИТ ЕЕ. ОНА ПРЯЧЕТСЯ ЗА УГЛОМ. ХРУПКОЕ, МАЛЕНЬКОЕ СУЩЕСТВО. А ЕГО ГНИЛЫЕ ЗУБЫ УЛЫБАЮТСЯ, ОНА       — Ева. Ты… думала когда-нибудь умереть?       — Как это?       — Просто. Умереть. Самостоятельно, не из-за болезни, не с чьей-то помощью. Наложить на себя руки, грубо говоря.       — А… смерть… — Ева завела глаза куда-то в потолок, поболтала ногами на софе, укрытой дорогими шалями, палантинами и разбросанными пледами. — Хм-м-м… думаю, да? То есть, я имею в виду, а кто не думал? Я так как-то раз подумала, когда меня какой-то мужчина прижал с ножом в парке и сказал раздеваться, и тогда подумала: ну и что? Я отжила, как могла. Что жизнь, что смерть — оно же главное что? Чтобы пошло на пользу кому-нибудь. А то зачем жить за просто так? Даже мама не просто так прожила — оставила мне ликер. Но мы его выпили, так что…       — Ева. — Сегодня Юлия не вздыхала. Посмотрела серьезно. — Ты сделала то, о чем просил тебя тот мужчина?       Ева любила кататься по утрам на велосипеде. Колеса ей накачали, с управлением разобралась, вот и завела себе привычку. Что ни свет ни заря переодевалась, волосы распускала — и летела по Площади Мост в никуда. Покружит вокруг Собора, долетит до вывески магазина одежды, чирикнет что-нибудь лодочнику-одонгу и устремится дальше по району. Ветерок ей гладил и развевал волосы, играло солнышко в них, искрилось. На босых ногах, крутящих педали, выступала роса от травы. В груди становилось легче, дышалось свободнее! Хотелось петь и подставлять лицо этим лучам, любящим ее, ласкающим и никогда не обжигающим. И хотя уже началась осень, Ева цвела в полной красе своего воздушного и инакового Я.       — Позвольте взглянуть на исследования вашей супруги. — Юлия подумала, зажгла сигарету и добавила: — Земля ей пухом.       — Позвольте, но зачем? — удивился Виктор, отрываясь от недавно принесенной пачки документов. Сабуров прислал в связи со вспышкой песчанки в Жильниках.       — Вспомнила одну из наших бесед с Ниной. Помнится, она рассказывала об…       — Амальгаме, верно. — Зрачки Виктора недобро сузились. — К сожалению, Нина предпочитала излишне не распространяться о механизмах действия и добычи амальгамы, поэтому…       — Ах, печально. Похоже, придется отложить прокладывание Ломаной улицы на потом… — вздохнула Юлия вместе клубом дыма. Виктор поморщился, но отступать не стал.       — Насколько резки ваши намерения. Мне думалось, вы давно отложили проект в дальний ящик.       — С чего бы?       — Я не дурак, Юлия. Просто так, без плана, вы не подходите. — Виктор встал из-за стола, но вовсе не чтобы прогнать, а чтобы просто открыть окно в кабинете. Настороженности во взгляде не убрал.       Так Юлия и знала. Подозревала. Рассчитывала. Может быть, стоило заходить сразу с тузов, но такая партия была бы ей не по душе. Она просто подошла, потушила сигарету о кружку Виктора и, не оборачиваясь, вышла.       — Ваша свояченица должна приехать через четыре дня. И на вашем месте я бы озаботилась подготовкой к ее прибытию. Пока у вас есть человек, работавший некогда на инквизицию.       Дверь закрыта. Портрет Хозяйки больше не преследует. Юлия тихо и хрипло выдохнула в утреннюю туманку. Ей это совершенно не по нраву. Напоминало времена инквизиции. Да, она партию не самого приятного человека. Но сохранять ли благонадежные отношения с Каиными или…       Перед глазами размеренно, легко пронесся велосипед и летящая девушка на нем. И что-то в прокуренной, уставшей и изнуренной мыслительными процессами душе ёкнуло.       Фраза — «не спасти».       Когда началась эпидемия, захаживать в гости стало страшнее. Ева постоянно боялась, что бедная Юлия заболеет, если выйдет чуть дальше своей библиотеки. А в тоске, в стенах Омута, становилось тяжко, слишком тяжко. Тем более Еве было необходимо возвращать в библиотеку книги.       В подобные моменты тоски Ева брала велосипед и катилась. Всё так же развевая волосы, с легкостью в груди, через сгустки чумы и замотанных в тряпки больных. Через мутные воды Горхона, трупы посреди дорог — свободной спонтанностью рассекала умирающий город.       В Неводе Юлия попросила ее постричь. Сказала, надоела старая стрижка, но Ева прекрасно видела, что от стресса и недосыпа у нее стали выпадать волосы, а сама она — еще больше выцвела и сгорбилась.       Монотонно защелкали ножницы. Юлию обрядили в клеенку, намочили ей голову, и сама она, внезапно сжавшаяся, показавшаяся еще худее без зеленого пальто, стала ужасно маленькой. Как листочек, который вот-вот унесет ветром. А ветер игривый, ветер ласковый, суровый — ветер разный бывает. Никогда не един. Это Ева усвоила, пока на велосипеде странствовала по городу. И не только по городу. РАДИ ЕВЫ — ХОТЬ СОЛНЦЕ СДВИНУТЬ. СУЩЕСТВО УЛЫБАЛОСЬ ЕЙ. ПРИНИМАЛО К СЕБЕ. РАССКАЗЫВАЛО О СЕБЕ ПОСРЕДЬ МЕРТВЫХ СЕРДЕЦ. СЕРДЦА ШЕПТАЛИ ГОЛОСАМИ ПОПУГАЕВ. СУЩЕСТВО ВЕЩАЛО О СВОЕМ ПРОИСХОЖДЕНИИ. А КОГДА ГАРУСПИК ДОСТАТОЧНО ДАЛЕКО УШЕЛ, ЗАКРЫЛ ЛАВКУ. ИСЧЕ       Распущенные из пучка волосы мягко ложились в руку Еве, опускались к ногам и мельчайшими волосинками закрадывались в щели между полов. На язык ложились слова романса «Veldig feminin romantikk». Милая Юлия вытянулась в струнку знакомым словам, и ее умные, ясные глаза внезапно помутились. Внезапно поблекла она, стала не самой красивой. Ева как раз избавила ее, перевязав хвост, от ноши волос и хотела взяться за подравнивание новой стрижки. Но Юлия сгорбилась, закрыла лицо руками. Слеза — бирюза. Жидкая и капнула на бумаги инженерных расчетов глубины фундамента.       Отложила ножницы; Ева опустилась перед милой Юлией на корточки, погладила ее по всколоченным колючкам волос — смешным ершиком топорщились теперь на голове, а Ева гладила их и гладила.       И тут внезапно спросила через стенания больных за окном:       — Юля, а скажи: ты бы умерла за идею?       — Умерла, — не задумавшись, ответила она. Головы не подняла, но Ева почувствовала, самыми тонкими гранями души почувствовала, что ответила она искренне. Не задумываясь, как на дважды два выпаливают четыре.       А потому улыбнулась. Зарываясь пальцами в изменившиеся, но все те же милые, смешные волосы. Из одного теста.       — Видишь, Юля. Меня спасать не надо. Спасать надо тебя.       Ветер бывает разным. Особенно если мчишься прямо навстречу ему.       Еве хотелось убрать ее прекрасные, но такие больные слезы. Вставить в колечко и передать ей, надеть на мизинчик одну слезу, на безымянный — вторую. А третью, если совсем плохо станет, — на средний. А сама напевала и пела стихи, романс и музыку благостных слов.       Когда за окнами пробежали бакалавр и гаруспик, прячась от бандитов, в Неводе воцарилась музыка. Юлия достала виолончель. Так инженерные расчеты перекрылись нотными листами. Откуда-то Ева откопала старый перстень с тайником. Недолго думая, Ева оторвала кусочек листка, на который упали слезы Юли, и подложила в перстень. А сам перстень одела Юле на тонкий пальчик. Подняла глаза и весело сказала:

      — А надоест хранить

      будет что уронить

      ночью на дно колодца!

      …Наверняка Еве было что-то известно. Наверняка она знала. Видела, рассекая на велосипеде, как Юлия, крадучись, проникает в Собор, где заседала инквизитор. Или… нет. Нет, это Ева, она поняла; конечно же, она не глупа. Сколько бы ни пыталась дурочкой притворяться, между легкомыслием и дурой существовала разница. Великая пропасть.       Инквизитор принимала ее сощуренными глазами, не слишком вежливо. Будто не доверяла — и доверяла по старой памяти тоже. В Соборе властвовал вечный мрак, из которого ткал Аглаю и плел словеса Юлии.       — Я знаю, как употребить твои исследования в нужном русле.       — Можешь не продолжать. Не трать слова. Я все равно не буду слушать. — Аглая, не отрываясь, водила ручкой по документам. Не ручкой — краткими выпадами, маховиком. Отлаженной и по шестерням смазанной машиной.       — Не сможешь не слушать. — Юлия облокотилась на край стола, за которым писала Аглая. Стол дрогнул, и на листок капнула жирная клякса. Аглая ничем не выказала своего раздражения. — Может быть, нам пришлось работать не так уж много, однако ты уже удостоверилась в моем профессионализме. А я — в твоем… фанатизме.       Будь здесь Ева, горько подумала Юлия, она бы всеми гранями души увидела, как на ладони, Аглаю. Проникла бы в самые отдаленные ее закутки. Как хозяйка. Но Евы здесь не было. Была только Юлия. И ее сети.       За день пошла вторая десятка сигарет — так что портсигар почти опустел. К песочным часам в вышине поползла струйка дыма.       Аглая холодно продолжила, расцепляя каждое слово, как маховиком:       — Не о чем больше разговаривать. Ты сделала свой выбор, присоединившись к Сонной группе.       — К группе Нины.       — К раскаивающимся за собственную глупость болванам и мечтателям. Да, к ним. Разговор окончен. Следующий!       Будь здесь Ева… Юлия бросила на стол Аглае потрепанный фолиант — один из секретов Невода, зарытый, похоже, Марком. И расчеты казались бессильными, когда дело касалось его планов: задумал что-то черт, но Юлия решила пока не вдаваться в подробности. Главное — чтобы подействовало. Аглая даже бровью не повела.       — Змий-искуситель. Персонажи-наблюдатели. Знаешь, кто это такие? — Юлия развернула фолиант, оказавшийся пьесой. Просто выброшенный сценарий безымянной пьесы. — Это может показаться безумием. Но я нашла создание, не зависимое от оков времени. Создание без судьбы. То, к чему ты всегда стремилась.       Ева бы… Ева увидела, как дрогнула рука. Микродвижением, остатком мысли. И пусть Юлия тоже видела, она думала: Ева бы смогла лучше. Трактовать движение не в пользу своих целей.       Маятник часов вспарывал застой Собора, качался: влево—вправо. Вправо—влево.       — От судьбы не убежать. Мы марионетки. Марионетка без ниток — мертвая марионетка, — отсекла Аглая.       — А если привязать эту марионетку к другой? Что, если освободить ее от рук Властей? Но не списать со счетов — положить в тень другой. Разве тогда ты не добьешься свободы хотя бы от этих противных детей? И никогда не будешь одна.       — Никогда, — эхом отозвалась. Аглая зависла. Маятник над головой качался: вправо—влево. Влево—вправо. На столе стоял бутылек неизвестной крови.       Она не механизм.       — Выкладывай. У тебя десять минут.       А Еву звали невесты. У них в Соборе сегодня полный зал, выкуплены все места на годы вперед. И, наверное, навсегда. Билеты теперь — понятие устаревшее. Никому не нужны в новом мире вечной ночи, оживших языческих богов и огней костров.       Велосипед с дутым колесом валялся рядом с омутом. Не Омутом, а омутом. Речка внезапно разлилась, поглотила часть Евиного дома. Где спать теперь — не знала. Похоже, отныне ее стенами был мир, крышей — небо, а подушкой — бок верного зверя. Хотя Ева пока не думала, какую животинку себе заведет. Может быть, и вовсе уйти… РЫЖИЙ СКЛАДЕНЫЩ ХРАБРИЛСЯ. ОН ЗНАЛ, НА ЧТО ИДЕТ. А ЮЛИЯ ЗНАЛА, НА ЧТО ИДЕТ ОНА. ПЕРВЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ. ИХ УДАВШИЙСЯ ИЛИ НЕУДАВШИЙСЯ ОБРАЗЕЦ. СКОРО ОНИ ПРОВЕРЯТ       Ножки болтались в холодной воде. Как будто талой. В ней лежали чьи-то кости — кости быстро растворившейся в яде Горхона Катерины. Ева видела, как Александр сбрасывает ее тело в реку, а сам уходит в степь, вслед за Утопистами. Бакалавр приглашал и Еву, но она не пошла. При любом раскладе событий чувствовала себя хорошо. Кто бы ни победил — ей всегда было место. А когда не находилось — летела прочь. Крылышки, правда, чуть-чуть подбили, колеса сдулись, но ничего — скоро придет Юлия и научит Еву пользоваться насосом. Так она полетит, куда глаза глядят, если захочет. Возьмет с собой бабушкин сервиз, любимый чайник, погладит рисунок трясогузки. Птица перелетная — она по учебникам со школы помнила. А где училась — уже и позабыла. СОЧЕТАНИЕ МЕТОДОВ. МЕТОДОВ ЛИЛИЧ. ЛИЛИЧ, КОТОРАЯ СТРЕМИЛАСЬ ВЫЙТИ ЗА ГРАНИЦЫ. И ЛИЛИЧ, КОТОРАЯ СТРЕМИЛАСЬ ЭТИ ГРАНИЦЫ СОХРАНИТЬ. РАЗОРВАТЬ ВРЕМЯ ПРИ ПОМОЩИ АМАЛЬГАМЫ. ПОМЕСТИТЬ ТУДА ИХ РЫЖИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ. НАДЕТЬ ШАПКУ МАНКУРТА И       Ева болтает ногами в воде и наблюдает, как обезумевший младший Влад ходит по улицам с топором. Шарахается от невест. Она думает: хочет ли остаться здесь или пойти дальше? Нужна ли ей эта жизнь? И какая вообще нужна? Никакая и не нужна. Метаться с места на место — уже моветон. Быть девушкой большой души, не имеющей возможности правильно употребить ее, — уже не то. Мир валится из рук. И либо она поедет в никуда и улетит в никуда, на кладбище в большом городе, когда-то снившееся ей, или…       Били часы в Соборе. Наполнявшемся невестами и их нечеловеческими женихами. Утопия Каиных мертва. Дорога пробита только Утопии Уклада. ИЗБАВИТЬ ЕГО ОТ ПРОШЛОГО. ЧЕРЕЗ ПЫТКУ. ЧЕРЕЗ НЕНАВИСТЬ КО ВСЕМУ. ИЗ ЧАСОВ БЕЗ СВОЕГО ВРЕМЕНИ. ВЫЙДЕТ ОН. НОВЫЙ ПОПУТЧИК. СТАРЬЕВЩИК И РАБ САМОГО СЕБЯ. ПРИВЯЖЕТСЯ КРАСНОЙ НИТОЧКОЙ К ДРУГОМУ. И ПРОСЛЕДИТ ЗА НИМ       Уже дернувшись в сторону Собора, Ева остановилась. За спиной незаметно воплотилась Юлия. Стриженая, в юбке с катышками и поношенном зеленом пальто. Она гладила кольцо на безымянном пальце с собственной слезой, и на губах блуждала блеклая, рассеянная улыбка. Из-за ничего. Прожектор со шпиля Собора затемнил ее, построил вокруг в идеальной математической сфере ореол.       — Ева… — не вздохнула она. Улыбка спала, в уголки губ закралось тихое и горькое отчаяние. — Пойдем со мной.       — Куда?       — В Бойни. Я подготовила тебе. Кое-что.       — Бойни?.. Туда, кажется, ходила страшная инквизитор. Пару дней назад. И жуткий потрошитель тоже. Что там произошло, Юлия?       Юлия не отвечала. Гладила кольцо и гладила.       В свете прожекторов казалась такой маленькой. Хрупкой. Пальцем тронешь — и растает. Еве вспомнилась почему-то скульптура во дворе Горнов: фигура девушки, взмывающая, тянущаяся сильным умом в запретную ввысь, но под гнетом этого же ума навечно привязанная к земле — путами волос, в которых заключалась мудрость.       Она протянула ей руку, и Ева, повинуясь, приподняла свою. Лишь в последний момент отдернула, с испугом подняла глаза.       Юлия как-то до эпидемии сказала делиться своими беспокойствами, если вдруг Ева почувствует, что ей помыкают. Если делают что-то не то. Сомневается в поступке. Но Юлия не говорила, что будет, если Ева будет сомневаться в ней самой.       — Юля… я всегда хотела узнать. Кто я для тебя?..       В зашедшихся в приступе прожекторах. Потопляющих город водах Горхона. Размахивающего топором младшего Влада. Разом исчезнувших Хозяек. Из кармана Юлии упал полностью опустевший портсигар, полный окурков, и она одними губами прошептала:       — Божество. ЧТОБЫ НИКАКАЯ БАЛЮСТРАДА БОЛЬШЕ НЕ РАЗЛУЧИЛА ИХ.