Моросентябрьское

      — С… С… Стаматин! Стаматин здесь?       — Какой, пан? — поднял руку он.       Преподаватель по академическому рисунку и живописи взглянул на него из-под монокля и тяжело вздохнул.       — Петр. Андрея, я так понимаю, нет.       — Нет, — жалобно протянул он и прокашлялся. Голос сел.       — Напомните своему брату чаще навещать занятия. Больной вроде вы, а не он.       — Конечно… — сгорбился он, закрывая рот рукой. Вот гадость, горло першило, смертельно першило.       Преподаватель отвернулся, а Андрей, откинув челку, заржал конем: шепотом, конечно же. Придурок даже не подозревал, что упустил. А он ведь даже не такой сутулый, как брат! Хотя и препод поймет, зараза, если устроит внеурочный смотр работ других. Академический рисунок у Андрея совсем не шел, ему бы экономикой строительства и архитектурных решений заниматься. А еще лучше — зубы выбивать, с пацанами шляться по гадюшникам. У них же скоро план-капкан по захвату ломбарда, а после ломбарда — деньги рекой потекут, слава, власть!       Но не о том.       По возвышающимся уровень за уровнем столам аудитории шелестели листы. Разномастные, один на другого не похожие одногруппники один за другим выходили к доске, показывая результаты художественного изображения города будущего. Препод любил давать идиотские задания на семинары, а Андрей — не любил их делать. Зато любил брату помогать. В последнее время тот захворал и что-то совсем сдулся. Ну, не бросать же. Тем более когда столько раз проделывали известную схему по подмене. Среди всех этих разномастных, бесконечно рябящих лиц, с благородным видом ступающих между стен их священной альма-матер, они, Андрей и Петр, были будто ошибкой в композиции, как в картине, что отчитывал прямо сейчас препод.       Делов-то: надеть парик, напялить пиджак братана, мешковатый и старый — Петька всегда тяжело переживал смену вещей. И вуаля — готовый Петр. Андрей знал его как облупленного. Он уверенно выходит на кафедру, зачитывая тоном Петра объяснение выбора композиции, цветовой палитры и смысла картины. На картине Петра — невероятные небоскребы в романском стиле, а точнее, выходящие из него, тянущиеся вон из привычного понимания канонов жанров и норм. Препод, как всегда впечатленный любимым студентом, ставит высший балл, а Андрей победно смотрит на одногруппников: грозным зырком, мол, не смейте говорить, кто стоит, вижу, догадались.       Когда экзекуция заканчивается, Андрей хватает дипломат и выбегает в коридор, хохоча и ероша волосы парика. Парни обступают его со всех сторон, хлопая по плечу, а некоторые и набиваясь в друзья. Андрея любят, обожают и ценят за всё: инициативность, смелость, артистизм, мастерское кокетство с дамами и не только. Авторитет у Андрея — будь здоров. Староста группы почетно козыряет ему в арочном переходе в третий корпус, а Андрей, окруженный парнями, идет в буфет. Приятно ест шею наступающая жара, жмет под пятой сессия, и в честь нее, как всегда за пару недель, на площади перед корпусом химфака включают фонтан.       Хорошо-то как.       Парни прощаются у лектория со злобным старикашкой, читающим историю западной архитектуры. С Андреем у них царила идиллия взаимной ненависти, так что, даже ради брата, на историю пойти не мог. Петра предупредил уже, поэтому — бон вояж. Андрей продолжает путь в сторону буфета, играя торчащим ремешком штанов и насвистывая назло дурацкой пеночке в кроне вишни. Хорошо-то как… но не хватает как будто чего-то. Опять это чувство. Что делать-то будет после получения диплома? Куда по жизни пойдет? Свистит да свистит… Вот только бы ломбард захватить, отжать себе всё, что хозяевами нажито, и — иди на все четыре стороны! Четыре стороны… нет, опять. Свобода. Ее слишком много… ХЛОПОК.       Андрей едва не падает, когда в его спину врезается чья-то туша. В спину стреляет болью. Гад. Допляшется так, думает Андрей. Он вон, мужик не молодой, за второй десяток уже перевалил, в спину стреляет, а этот…       В стремлении преподать урок дисциплины разбитых зубов Андрей поворачивается и видит жмущегося первака. Первак, в рубашечке с манжетами и отглаженном пиджачке, всхлипывает и бросается на шею Андрея, отчего тот едва ли не падает.       Приплыли.       — Слышь, ты берега попутал…       — Пе-е-еть! Прости, прости меня! — всхлипывает первак, повиснув на шее Андрея. Андрей, опешив, забывает про парик на голове и поношенный пиджак. Стоит деревяшкой, едва удерживает первака — хотя и хочется скинуть. Кто это?       — Э… ну, не знаю. Прощаю? А теперь отцепись от меня, это… как тебя…       Андрей пытается насильно отцепить от себя загадочный объект, уже простраивая в голове, как даст Пете нагоняй за то, что не предупредил, что у него, оказывается, есть друзья. Они же обещали друг другу на случай, если будут на подменке, знакомых предупреждать, ну…       Первака почти удается отцепить, как вдруг на шею падает несколько капель слез, и первак в новом порыве зарывается носом в его пиджак.       Нет, это уже что-то…       — Дворянка та, Алексеевна… я действительно изнасиловал ее. Да, ты не ошибся в своем предположении.       Андрей замер.       Первак продолжал:       — Я не хотел, честно… но те старшики, они не подвели меня. После стольких месяцев гонений, как только я сделал это, они приняли меня! Приняли! С распростертыми объятиями! Даже не пинают! Но Алексеевна… бедная Алексеевна… Петя, помоги! Ты же всегда помогал мне, даже когда вся группа отвернулась! Моя рука помощи, муза!.. Сможем ли мы еще остаться с Алексеевной друзьями? Петя, она беременна! Я не могу взять ответственность…       Пеночка умно хлопнула глазками, вспорхнула с вишневого деревца во дворе и упорхнула. Андрей удивительно долго не отцеплял с себя незнакомца. Слишком долго. Хотя подобной фамильярности в свою сторону никогда не допускал. Деревянными, почти механическими движениями, вдруг схватил волосы первака и резко приложил его к стене.       Глаза первака округлились, он испуганно икнул, когда Андрей, помрачневший, серьезный, стянул с головы парик. И опасно приблизил спрятанный в карманах кастет.       — А теперь еще раз. Медленно. И со всеми подробностями.       — С… С… Стаматин?       — Здесь! — пришлось приложить усилие, чтобы достаточно укрепить голос.       — Какой?       — Андрей.       — А, коллега, — преподаватель по начертательной геометрии приспустил очки, стуча линейкой по костяшке. — Что-то вы бледны. Давно вас не видел. Брат все еще болеет?       — Да, — кратко сказал он.       — Ну что ж, передайте ему пожелания скорейшего выздоровления.       Препод отвлекся, но не отвернулся, и даже так Петр смог наконец расслабленно выдохнуть. Притворяться братом сложно… это у Андрея на раз-два выходит состроить несчастность на лице, будучи вечно бодрым и в цвете сил. А вот Петру — Петру нет. Вовсе не так легко вышкаливать веселость, когда на душе — полный мрак. Недавно подровненные по длине плеч волосы чесались под коротким париком, рукам было непривычно холодно в задранных рукавах рубашки, казалось, что под грудь уже начала закрадываться простуда из-за распахнутых ключиц… И как только брат так ходил?       Он старался подавить желание неловко помять в руках сегрегатор для чертежей. Заранее Андрей, до своей пропажи, домашку не выполнил, потому пришлось чертить проецирующую плоскость самому и сдавать, защищая готовый сорваться голос, тоже. Одногруппники заметили, как однотонно и монотонно говорил «Андрей», не оборачиваясь по привычке и не строя им рожи. Даже препода не передразнивал за спиной. Так что когда Петр вышел из аудитории, никто к нему не подошел. Лишь боязливо прижались по углам — знали, что бывает с тем, кто сунется с щелбаном по затылку к Петру.       И хорошо, что не лезли. Так спокойнее.       Уныло Петр побрел в сторону туалетов. Не туалеты, а дырки в полу ужасные, где воняло и где единственное грязное зеркало не давало толком себя разглядеть. Но Петру это было необходимо.       Трясогузочки весело скакали по ветвям, путались под ногами. Июнь буйствовал в самом разгаре, но Петру солнечный свет — в тягость. Разные, слишком многочисленные в своем количестве люди брели в потоке, бежали на пары, хвастались новыми выгодными знакомствами, научными достижениями и прочим-прочим-прочим, а Петр брел против них. У зеркала в провонявшем туалете он стоял долго, не отключая воду. Всё смотрел на себя. Выбритые скулы, дерзкая укладка, жгучий одеколона на щеках, перекинутый через плечо пиджак и потрепанный дипломат — брат говорил, что следить за своей одеждой и аксессуарами не по-мужски. Настоящие мужики только лицо в форме держат, чтобы кого надо цеплять, и мускулы умеют показать. У Петра не сбиты костяшки пальцев. Он не Андрей. Однако глядя на этих слишком разных, слишком индивидуальных и вместе с тем одинаковых людей, Петр понимал, что они с Андреем всё больше и больше смахивали на ошибку природы… как и все его творения… Зачем он был нужен вообще?       Андрей не появлялся в их комнате уже вторые сутки.       Пересиливая себя, Петру пришлось идти вместо него. Вставать с кровати. Бриться. Одеваться. Приводить себя в порядок. Петр не мог, ему было слишком тяжело, в мутных разводах он не видел себя, а на его плечах лежала вина за человека, который покалечил девушку. Не присмотрел за дураком. Может быть, будь на его месте Андрей, он бы смог предотвратить ужасный случай…       Глубоко погруженный в мысли, Петр раскрыл на грязном полу университетского туалета сегрегатор. Когда еще дома клал туда чертеж, увидел, что лежал внутри еще один лист бумаги, не чертежной. Достал.       На листе бумаги был изображен чудесный город — город будущего, весь в красках, лампах и неоне. Удивительное засилие насилия, пошлости и безумств творилось на нем, и Петр понял — так Андрей все же сделал задание по академической живописи. Хотя рисовать не любил…       — Брат… — Петр шмыгнул носом, прижимая к груди рисунок. — Ну где же ты… Я без тебя…       Как раз тогда дверь распахнулась и в туалет ввалилась группа старшиков в развязанных галстуках. Они уже доставали припрятанную бутылку разливного пива, когда обнаружили сидящего на полу Петра — над сегрегатором, с рисунком и покрасневшими глазами.       Парни на секунду обомлели. Нет… если нападут, то Петра никто больше не защитит…       — Дюха! — радостно свистнул лидер группы. — Так ты уже принял!       — Я?.. — захолонул Петр, не сразу вспоминая про парик, рубашку и бритое лицо. — Да…       Туалет наполнился смехом и дружелюбными улюлюканьями. Быстро подняв Петра на ноги, парни затолкали ему в руку бутылку пива, а сами зашуршали бумажными пакетами с неким содержимым. Оглянулись задористо, прикрыли дверку.       — Ну, раз наш заводила уже под кайфом, то и нам нельзя отставать, — потер ручки лидер. Как по команде вся компания из пяти человек вытряхнула из пакетов какие-то цветные таблетки, коварно переглянулась. Увидев озадаченный взгляд Петра, лидер с хитрой миной сунул и ему пару таблетин. — Давай, догонишься. А то фиг знает, сколько ты уже так. А теперь все вместе. Раз! Два!.. И…       — Стопни, голова, — осадил один из группы. — А пары?       — Да забей на них! Отработаем потом, — лидер махом принял таблетку и только потом крикнул: — Три!       Вот бы Петр иногда не был таким ведомым. Вот бы…       Двадцать тысяч сорок пять младенческих голов вымощились мостом перед Петром. Его схватили под грудки пять великанов и потащили из длинных радужных стен, закручивавшихся перевернутой восьмеркой. Из вытянутого пространства они выползли в длинные переходы, по которым мчались поезда и маленькие сгустки чумы. Запел хор, вдолбило в череп, и Петр, охваченный невиданным ранее приступом страха, взвыл, когда карлик в переходе под хор монастыря заповедного острова зашептал ему на ухо:

— Столица — что крест на широкой груди российской империи

Маршрут не построить без компаса и чертежей

Бредёт запоздалый Учёный в ночи, в слепом неверии

Пожар отражается в стёклах, на гранях ножей.

      Петр вывалился из перехода, но голос продолжал преследовать его и там, снаружи. Под снопами света тысяч переливающихся огней, небоскребов, блестящих дорог и качущихся по пустыне авто.

— Она дальше неба на карте страны перекрёстков и саженей

Больнее заразы, горячее лекарства степи

Персона нон грата, потерянный смысл, кожзам саквояженный

Канат не прочнее нагретой стеклянной цепи.

      И где-то еще, отдаленно, раскатами грома, в этой какофонии звуков и ужасов, Петр видел летающий воздушный шар с мотором, на котором гигантской латиницей писали руки самого господа: «WELCOME TO THE LAS-VEGAS».

— По чёрным глазам, по приметам травы, по походке отчаянной

Узнаю столицу сквозь облако хлопьев чумы

Бредёт через ломкие тени границ, лихорадкой охваченный

Когда ещё в мирное время встретимся мы?

      Карлик вдруг замолк, и Петра слегка отпустило. Он не знал, сколько бродил так, кислотный и ошалевший, по внезапно изменившейся столице. Шальной мыслью мелькнуло только воспоминание, как Андрей рассказывал ему о своей компании странной, с которой водился по определенным дням недели. И от которой Петра старался держать подальше. Но Андрея же — Андрея не было уже столько дней!       Насилу Петр тер глаза, полнившиеся насыщенным красками, вдруг разливавшимися чернилами и ошалевшей вязью иллюзий. Каждый раз обнаруживал себя то в одном кабаке, то в другом гадюшнике, то где-то угашенным под мостом. До вечера, кажется, он пробегал с великанами по Лас-Вегасу. В мозгу едва ли отпечаталось хоть одно воспоминание. Какие-то женщины в пышных юбках, которые они постоянно поднимали, танцуя канкан; игриво смотрящее пиво; незнакомые студенты, такие же обдолбанные, упорно пытались сказать, что они с пищфака и пришли передать свое новое изобретение — сырки. Великаны заткнули им пасть, схватили сырки и запихнули в каждый по загадочной таблетке.       — Теперь это сырки с ЛСД!       Откусили. Вдолбило настолько смачно, что мимо Петра как-то прошли ожившие и побежавшие звуки благодарности студентам с химфака, с которыми они в последнее время на коротком поводке. Тоже заодно, шептали звуки, объединились с ними ради ломбарда… Короткие поводки заплясали хоровод, и всё пошло по кругу…       Очнулся Петр совершая дер блюю в канаве царской дороги. Бывший великан, нынешний лидер группы, похлопывал его по спине, скорее символически помогая, чем практически. На волосы налипли пожелтевшие остатки завтрака. Котлеты из свинины, которые ему сделал Андрей.       Едва подумав о брате, Петр с болезненным хныком повалился рядом с вышедшей лужей. Воняло ужасно: и им, и канализацией, и всем. Андрей, где же Андрей?..       — Брат… — искривив губы в готовящемся вырваться плаче, проскулил Петр.       Жаль, что Петр не сразу заметил, что только он один валялся в говно. Вся остальная компания уже стояла. А парик давно потерялся.       — Вот те на… — чесал ногу один из безликих болванчиков. — Это ж не тот близнец. Голова, что делать будем? Нас же Дюха… ну, того, если узнает…       — Не узнает.       — Голова, что делать будем? У нас же сегодня вечером крышевание ломбарда! Да и химфаковцев прогнали…       — Молчи, — прошипел лидер. — Просто молчи…       Недоброе предчувствие сжало грудь Петра. Плохо, плохо дело. Стало внезапно холодно, тело пробила дрожь. И непонятно: от распахнутой рубашки ли, ЛСД ли или просто. От них.       Темным кругом замкнули они Петра. Сузились, сузились их злые, маленькие глаза и стали они взаправдовскими великанами. Вокруг ни души, стемнело. Где-то на задворках столицы, в какой-то несчастной канаве, один, под лужей собственной блевотины.       Петр закрыл глаза. Если так тому и быть…       Пусть зеркало хотя бы будет отражать не жалкую копирку на Андрея.       — Брат… — сорвалось с его губ напоследок. выстрел.       — Оружие на пол, руки за голову, всем лежать, морды в пол!       Петр сам не понял, в какой момент в башке лидера группы образовалась дыра. И он упал. Окровавленный. Другие двое разом грохнулись, дрожа от страха. Легкий ужас, мандраж — их Петр не почувствовал, когда фигура — того же роста, как он, того же телосложения, как он, в том же пиджаке. Как он — прошлась между парнями и холодно выстрелила с таким же лицом. Как он.       Петр почти рыдал — но не от страха. От радости. Счастья, счастья — не ошибка, а его вторая часть. Кровь и грифель, продолжение одной руки и начало другой.       Андрей опустился на колени и, не выпуская из рук хранившийся всегда в комнате про запас обрез, прижал к себе Петра. И стало совсем радостно, не грустно — спокойно, спокойно!       — Брат… — выдавил из себя Петр и уткнулся ему в плечо. Андрей, не колеблясь, улыбаясь — это Петр просто чувствовал, знал, что улыбается, потому что знал его как облупленного, — похлопал по спине, прижимая к себе. Брат, всегда брат.       Вдруг — легкий шорох в кустах. В Петре мгновенно не осталось ни одного живого места, всё сжалось — ведь было еще двое, еще какие-то, куда они?..       Андрей раздраженно навел ствол в сторону шорохов. Из кустов вышел не кто иной, как друг Петра. Или тот, кого Петр считал за друга. Забавный первокурсник, которому Петр всего лишь хотел помочь. Хотел быть как брат — таким же проводником, маяком в пустоте… Первачок поднял руки, сотрясаясь в ужасе.       — Т-ты же обещал! — воскликнул он. А кому говорил — Петру, обещавшему ему помочь, или Андрею — непонятно.       — Я слово свое держу. А ты скажи своим: кто брата тронет — завалю, — сказал Андрей. Первак все еще стоял на мушке. Прижимая к себе дрожащего Петра, Андрей головой показал ему на дорогу. — Иди.       И тот сбежал.       …Стемнело. В пропахшей блевотиной и чьими-то вынесенными мозгами канаве гигантской столицы Петр и Андрей сидели, крепко и братски обнявшись — как давно не видевшиеся, долго разъединенные половинки одного целого. Они не говорили. Как только накатывала тошнота — не от ЛСД, от осознания, с кем Петр провел весь сегодняшний вечер, — Андрей хлопал его по спине. Мол, всё в порядке, брат, я понимаю. Когда лоб Андрея очерчивался несвойственными его возрасту морщинами ярости и ненависти — не на Петра, а на первака, упорно считавшего себя жертвой травли, и старшиков, с которыми так долго якшался, считая за товарищей, — Петр аккуратно убирал из его рук обрез.       Люди, разномастные, страшные, разные люди, ужасны. И потому доверять они могут только самим себе — потому что они часть одного. А одно не обманывает.       Они не ошибка.       Они — правильность.       — Ну, — сказал Андрей, поднимая Петра на ноги, — пойдем. Сделаю нам котлетки свиные.       — И водки…       Андрей улыбнулся.       — И водки.