Моросентябрьское

И кажется, что тонко, тонко ей — истончится вот уйдет сила тает на глазах а за городом следить ей надо долго, внемлить странно, каждой фиброй и цветком. Наблюдать. Спичка читает — инфантилы, душегубы, грееуши. Потихоньку берет из дома по дому, из запасов по книге, телогрейке и машине. Под Собором лежит Ева, над Собором реет флаг из невесты Хамаагүй, так папа ее избрал. Мишка книжечку читает — имя себе выбирает буква в букву не ложится, она так просто картиночки. Листает. Мишки нет в степи который год. Травы Мишку позабыли папа смысла в ней боле не видит. Мишка с братом раскололась. Мишка слышит гул часов. Стук дорог. Тела мертвецов. ласку, таечку и катьку, самозванки серп, малинку клары, вику мертвую — в куклу катит ся, юлю, бакалавра, утопистов, стаха, гришу, ларочку — утопшую, влада младшего — в управу заточенного, влада, вики старших убиенных, дикую нину, хана-ноткина, спичку — хмурится забывший. Она их видит. Мишка — механизм города чуткими руками раскрывающая, как травы собирающая Мишка — Хозяйка тут давно, она в соборе видит дикий сбой, тепло укрытое давно. Она к часам местным льнет, бьет зеркало, где отражался когда-то лик Евы — бьет ее последний тик, остаток души. Сливает из ходячих мертвецов жизненный сок, собирает собирает и вливает во временной сбой. Упала.       Клара никому не нужна. Клара исчезла в степи и ушла: подальше, подальше, дальше, дальше. Далеко. Ее юрта стоит за Горхоном, в отдалении от любых стоянок степняков. Клара — забытая куколка, простое лицо в толпе. Кажется, что и последний жучок-паучок не вскарабкается на нее и ее лежанку из прошлогодних листьев и шкурок котов. Порой к ней подходят быки, гудят о чем-то, как земля, и Клара слышит их так же, как слышала бы сама проводница воли Бодхо.       Издалека она смотрит на Город. Как год за годом глотает его степь, поглощают травы и замыкается, глотая ноты, почасовый звон Собора. В первые полгода Собор звонил каждый час. В следующие — с запинкой порой, но старался сохранять стабильность. В третьем семестре — порой не стучал днями, а затем внезапно пробуждался и звонил каждую минуту, секунду, заходился в истеричном гомоне, отчего редкие животные степи и граи птиц бежали, бежали, бежали. В четвертом он замолк насовсем. И Клара почти перестала смотреть в сторону — где хотела стать Хозяйкой. Где была бы спасительницей, мессией, истиной в последней инстанции.       Остатки Смиренников порой подходили к ней. Бежавшая от инквизиции Юлия самостоятельно построила в голове проторенную тропу, как дойти до такого же человека, пропащего в собственных растяжках судьбы. Маяком в ночи горела юрта Клары, призывая к себе беженцев Горхонска. Раз убитому горем Александру поможет, поговорит с ним по душам:       — Та, с кем я жил… та, кого ты называла своей матерью, вовсе не мать тебе и не моя жена. Конечно, жена, я же женился уже на ней, но… — Александр вздыхал, а Клара подливала ему еще тана и подкладывала малин в напиток для вкуса. — Она всего лишь… зыбкая замена. Злая ведьма из сказок для детей. Обманщица. Ненавижу ли я ее? Конечно. И люблю еще больше. Тот наговор, который она меня приворотила, не смыть просто так. Как и мой позор. …Не быть мне больше правителем.       Юля говорила:       — Балюстрада разлучила нас. Она отказала мне. Сказала, что озаботится тем, чтобы никто больше не смел помыкать ей. Прямо у меня на глазах. — Юлия научилась сушить твирь и, высушенную, обворачивала в нотные листы и выкуривала. — Жалею ли я о чем-нибудь? Нет. Я просто пошла по самому темному маршруту из всех возможных — потому что он не был достаточно изучен. Но и он вывел к центральной площади всего сюжета — куда выходят и все подобные дороги.       Смиренникам хотелось выговориться. Пожаловаться на жизнь тяжелую, спросить, что делать дальше. Взамен они рассказывали последние события в городе: что опять планируют Утописты, ушли ли с улиц ходячие мертвецы и какие новшества произошли. Обыкновенно, услышав всё необходимое о жизни извне, Клара выдавала каждому по набору одежды, шкур, одеял и припасов — она порой просыпалась и обнаруживала уже сворованные под своим боком — и отправляла вон. Не потому что людей не любила. Не хотела больше искушать свою и без того искалеченную судьбу.       Когда она уходила из Города, то оставила на сестру роль святой. По крайней мере той части своего больного воображения, той части себя, которую знать не желала. А сама осталась воровкой.       Все двенадцать дней, что она была в Городе, ее тянуло ко злу. Украсть чего, убить, отобрать — жизнь искушала ее, подбрасывала возможности, а Клара, как перед любимым лакомством, не могла устоять. Ловила возможности всеми крючками, что у нее имелись. Утро за утром она просыпалась в лежанке Ласки и находила в своей руке малинки. Быки радостно шли ей навстречу, стадом крутились у юрты. А Клара думала — вот же. Действительно раздвоилась.       Неизвестная сестра — не ее воображение, не ее больной ум глиняной шабнак в обличье погибшей девы — приносила еду, хотя в еде Клара уже давно не нуждалась. Сестра окружала ее теплом в опостылой степи, раздвигала под руками травы-муравы, журчала песни подземными водами Горхона в глубине. Роилась насекомыми в сене и подносила серп к ее некрасивым, облезлым рукам, которыми Клара выкашивала утром траву — на заготовки зимние. Шумела ласковым щебетом савьюра у входа в юрту.       Возможно, Клара отобрала судьбу у Ласки и Таи.       Говорили, что Ласка раздала свою силу по жилкам города, отколов частички себя, и умерла. А Таю перестали принимать степняки, не увидели в один день в ней Матери-Настоятельницы. При эвакуации ее увезли в другой город — растить как городскую.       Чтобы не делать больно другим, Клара приняла решение изолировать себя. Посадить на карантин, как делал когда-то Данковский.       И вот она карантине. Уже два года. Множество бессонных ночей, голодных и пустых, она просто лежала на дне могилки в юрте, которую сама же выкопала. Зимой ее укрывали одеялом снега, она зарывалась носом в землю и, укрытая, впадала в спячку. Весной пробуждалась с первыми крокусами, летом пряталась от гроз — потому что молнии с удовольствием летели именно в нее, а осенью сидела в степи, выжидая, когда появится новый путник. Они всегда появлялись к сентябрю, как будто чувствовали. И всё знавали. Из минусов только одно тяготило — за полным отсутствием человеческих потребностей в ней осталась тяга к общению. Одиночество снедало, редкие приходы Смиренников совершенно не помогали. Степь — такое место: своими просторами, пространствами и дикостью никого таким же, как вчера, не оставляла. Потихоньку отнимала годы, душу. Личность.       В тот день, как только молчать стало совсем невмоготу, Клара присела на корточки перед растущим у юрты савьюром и спросила:       — Кто ты? Летели годы незаметно. Близилась пора прощанья. Устала Мишка сильно-сильно, Не могла так больше оставаться. Так вот долго и сидела. Посреди дыры одна. Между полотном пространства-время, слышала себя-себя-себя. Лишь иногда к ней приходила запястья-костьями смеясь загадочная шабнак-адыг двойная, не там, не сям и не туда. Зашел к ней раз Оюн, больших зверей пасун, прогрохотал он зычным басом: «Не время, место и не пьеса, чтоб я являлся в твой сюжет». Прокралась куклами Капеллы сестра шабнак-адыг постарше, вся в оспинах и дырах, почти заплатку в челе потерявши: «Я твой сюжет насквозь весь вижу, — говорит ей куколка оспы. — Я чую, где забыла ты сути ягоды своих. Но не скажу тебя уж я, малая. Из вредности и бреда. Ведь был сюжет мой только свойский, куда не вписана лишь ты одна». Пришла к ней раз артистка. Поставила так стол. И стала писать письмо: «Дорогие клоуны, певцы и уроды! Не поймите уж превратно вы. Меня за сумасшедшу принимают, что года три-четыре-пять лежала в областной больнице. Говорят, малину ей давала, Крала таблетки, Варила бред, Но всё это — лишь конфетки, не знала я, что мы с ней — вред. Ушла я с Верб, гонимая паскудой, Совесть загрызла с тоски. Остатки поклевали и дюже — среди разгадки языков мертвых. Меня — в вину вверяют, боится, презирает люд, куда бы ни пошла — везде все на смех поднимают, и уж не знаю, когда в сюжет войду». А шабнак и помогает им. Мишка так и смотрит долго — долго. Уж не знает, когда вылазить ей. Сидит в траве и смотрит травой, боится за папу, брата, остальных. Ведь города механизм без Хозяйки спит, пока она сама латает дыры, что Дикая открыла, Теплая прикрыла, Алая скрыла, Белая не убила, Бычья не добила, Мертвых — забыла, Сонная не знала, а Земли — не добыла. Но ничего Хозяйка новых порядков земских прознает, как вовремя скрыться и время значительно прикрыть. И пусть ползут года за годом, взрослеет неокрепший ум, уже в пятнадцать и шестнадцать Мишке возраст рубит, мир ей давно замер замедлился и умер.       — Девочка Бураха… пропала? — удивилась Клара, принимая в гостях Юлию.       — Две недели уже не могут найти, — спокойно ответила Юлия. Зеленое пальто на ней висело теперь исключительно символически. Тело перекрывали дубленая кожа, ремни и многослойные юбки — не замерзнуть ночами в степи. Юлия глотнула отвара, который ей сделала Клара из вишневых веток, душицы и ромашки. — Сын Бураха не лучше. Ходит сам не свой, отца почти не узнает, имени своего не помнит. Прошлого как будто лишился. Надо же, стоило просто знать, куда бить по голове, — в сторону пробормотала она.       Клара погладила стебелек савьюра у входа — известное действие, которое успокаивало ее при шалящих нервах. Редко что в последние годы могло ее пошатнуть, жизнь больно последовательно текла, и оттого каждая удивительная новость потрясала до глубины души.       — Это что же… почему с детьми так снова поступают?.. — пригорюнила Клара. В волнении она привстала и начала торопливо мерить шагами пустую юрту. За два года так ничем ее и не заполнила. — Помочь бы как-нибудь… помочь… сделать что-нибудь. А вдруг в степи просто заблудилась? С травами заигралась, знаешь, как всегда…       — Похвально, что ты вновь стремишься к хорошему, Клара. Но разве не по этой причине ты изолировалась ото всех? — Юлия снова сделала глоток и, не замечая отчаяния в глазах напротив, отложила пустую пиалу. Поднялась к выходу. — Новая Хозяйка Города не могла так просто затеряться в месте, что ей словно второй дом. Может быть, ее и не стоит нигде искать. Может быть, она всегда была рядом.       Бросив загадочные слова, Юлия удалилась. Побледнела она совсем, тоже истончилась. Город на всех оставил свой отпечаток. Мало кто прошел его испытания бесследно.       В задумчивости Клара уселась рядом со входом, провожая взглядом постепенно скрывающуюся в тумане фигурку Юлии. Вот и она окончательно исчезла. Клара снова осталась одна.       Желание помочь навязчиво крутилось в голове, не покидало. Да, не получилось ей помочь. Не удалось использовать кровь по назначению, не хватило смелости уехать с Блоком. Пришлось остаться как есть — ненужная, брошенная кукла. Со съеденными судьбами и измельченной в труху праведностью.       Клара уронила голову на коленки и пробормотала в никуда:       — Скажи, савьюрчик… что мне делать? Куда идти, если весь путь уже давно пройден?       — В Город.       Клара подскочила, едва не крича. Ей показалось? Только что савьюр заговорил с ней?       Несколько секунд она недоверчиво смотрела на всегда спасавший ее кустик, вечную отдушину. Но он молчал. Это что же, галлюцинации?       — В Город. Клара. Нам нужно. В Город.       Нет, не галлюцинации. Галлюцинации так живо не говорят. К тому же и выпили всего лишь душицы с ромашкой, без всякой твири.       Осторожно, не веря, Клара подползла к кусту. Ветер обманчиво пошевелил его листочки, цветы словно повернулись к ней, и так — глаза в глаза. Словно смотрели.       Но сейчас не до наваждений. Если голос исходил не от куста, то значит…       — Я здесь.       Голос Мишки прозвучал из-под земли.       Клара молнией прижала ухо к земле, из которого рос савьюр. Миллион вопросов. Жива ли? Почему из-под земли? Как туда попала? Что здесь…       — Происходит? Я не знаю. Но подозреваю. — Голос Мишки некоторое время помолчал, словно раздумывая, что сказать. Она звучала старше. И мудрее. — Я не знаю, что здесь происходит, но хочу помочь. Мы можем всё исправить, Клара.       — В смысле — «всё»?       — Город. Чудеса. Время. Если получится — спасти заблудшие души. Я всё узнала. Каины и Сонная группа совершили святотатство, Бурах повел по кривой тропе, а Марк — одобрил. Однако он оставил нам подсказки. Дал четвертый путь.       Пришлось несколько раз протереть глаза, чтобы удостовериться, что это — не сон. Ну что за бред! Два года сидит глубоко в степи, разговаривает с савьюром, а теперь еще и слышит голос земли, который вещает ей об особенном методе спасения Города.       Сошла с ума. Однозначно.       Клара сглотнула, сжимая руки в кулаки. Нет… нет… нет. Она не просто сошла с ума.       — Хорошо. Что мне нужно сделать?       Она поехала крышей. В надежде хоть что-то изменить. Поет ей Мишка о глубоком, совершенном, что осквернять землю нельзя, что есть в пороховницах порох объединить и бураха, и бакалавра, пока они самих себя не перегрызли, создать лекарство от себя — ошибок прошлого, поступков будущего, грусти минувшего, чтобы в настоящем в мир прийти. И видит Мишка глазками савьюра: как далеко давным-давно старец мудрый весь город строил, вел у руля их город по волнам. Видит, как насыпали Бойни, стекались степняки, въезжали люди веков глубокой седины, стояли у штурвала семьи, порхали, ссорились, мирились, мечтали, в ярости дрались. И везде к миру приходили. Стоило лишь задуматься на миг. Ей, шабнак, крючковоротой, ужасной нелюбимице судьбы Мишка рукой чуткой собрать савьюр просит, чтобы вытащить из времени. Лишь маленькая шабнак, умерши, слышит глас ее с земли. И мимолетным взглядом, покинув лимб безгрешный, Мишке видится отголосок старца — с рулем одним.       Одним махом Клара срывает савьюр, падает от собственной силы и охает: вместо савьюра в ее руках появляется повзрослевшая Мишка — Хозяйка, упавшая в разрыв времени Нины. Помудревшая, осознавшая свою силу, Мишка встает и вдыхает полной грудью уже позабытый запах степи.       За ней следом встает и Клара. Но смотрит уже в другую сторону: туда, где Город, где отбил давно свои часы Собор. Где люди и пути, которые ведут только к одному месту, — к главной площади перед Театром.       — А теперь рассказывай: что ты узнала?