Моросентябрьское

      Их было трое.       Три пути.       Клара перетягивает костяные ноги жидкой глиной, мажет ее красками по белизне кости — как кожу рисует.       Один хотел построить новый город ценой старого. Теперь он — вестник грядущего геноцида. Готовит покушение на само существование степняков, вынашивая план мести авроксам.       Точит о собственные кости серп — дзинькает звучно, пускает искры, словно кость ее — кремень, а сама она камень, холодный и твердый гранит.       Второй, убийца и маньяк, в погоне за любовью и помощи другим утопил город в крови. Людей городских, друзей своих — лишил их дома раз и навсегда.       Пальцами в глине мажет по щекам — проводит полосы боя. Объявляя войну самой несправедливости.       А третья, ища себя, упала во тьму зла — уронила по пути все свои крючки, ягодки и лица. Лишила последователей последнего смысла.       Клара берет в руки факел. Чиркает спичкой и — зажигает. Огонь ярко вспыхивает в ночной мгле. Отпускает его легко — наблюдает, как всполохи пламени прорезают воспоминания о мальчике с веснушками на берегу заповедного острова, улыбку лохматой сумасшедшей в стерильных стенах больницы; спину, исчезающую в кустах княженики. Прыжок. Огонь спаляет их всех и, падая, с радостью хрустит кожей юрты. Где Клара прожила столько лет зазря, как во сне.       …И есть четвертая. Вне их путей. Склок и идей. Что-то, что отпочковалось от Клары. Зло? Добро? Была ли ее сестра воображаемой или нет?       Никто не даст ответ. Деревянные опоры юрты обваливаются, опаляя ночное небо снопом искр. Валит дым. В степи горит безымянная юрта спящей мертвой, а на фоне пламени стоят две фигуры — с серпом и пучком савьюра. Они смотрят на то, что остается от их прошлых жизней, и, один за другим, из степи выползают чудища. Тянет свои щупальца шабнак в оспах, делает шаг, как землю разверзая, минотавр. Тень правителя в маске трагика незыблемо появляется за их спиной — сыплет остатками власти; испуганно делает колесо артистка в театральном гриме, заеденная совестью. И по одной лишь ей ведомым дорогам выходит, оттопырив палец с кольцом для сигареты, математик. Все — давно поломанные игрушки, актеры погорелого театра, брошенные режиссером на скамью для запасных.       Они бросают вызов самим силам этого мира — преодолеют границы, сохранив чудеса и добро.       Их игра началась.

***

      Улицы Города пусты. Сейчас, в эти последние дни дурного сентября, травяные невесты покидают его, а быков уводят на пастбища далеко. Одонги, мясники, одонхе, дети — все стягиваются вон. Чувствуют, что скоро будет. Грядет катастрофа или конец привычных дней.       Небо затянуто плотным велюром туч. Не пропускает ни одного луча света. Матерь Бодхо, Суок, авроксы затихли и молчат. Земля у корней деревьев не ворчит. Среди мрака тишины, из-за угла, несмело выныривает одинокий посланец. Криво ушитая кофтенка болтается на нем при каждом вдохе и выдохе. Он бежит быстро. По обезлюдившим и слишком масштабным проходам. Единица среди заросших коробок домов. И серое всё слишком. Невзрачное — мир за той чертой как будто.       Посланец, задыхаясь, ныряет в ближайший мусорный бак: прикладывает немало усилий, чтобы открыть заржавевший и не смазанный люк, но ныряет. И вовремя. Мимо тут же проносятся две колесницы, запряженные гнедыми конями. Колесницы гремели, как поезда. Металлическая обшивка и прикрепленные к бокам диски колес — всё, что осталось от бывших грузовых вагонов на станции. Широко вздувая ноздри, кони остановились, потоптались на месте. В ногах коней путались мерзко лающие овчарки — тощие, взъерошенные псины, — пытаясь взять след, напрасно гавкали, рычали и вели носами по земле. Близнецы, подпоясанные шкурами волков, что вели импровизированные колесницы, натянули поводья. Настороженно оглянулись.       — Хорош прятаться! — зычно крикнул близнец с голым разрисованным торсом. Лицо его пересекало несколько шрамов, а ожерелье из клыков внушало ужас любым возможным врагам. — Мы знаем, что ты всё растрепал Бураху!       — Брат… — потянул его длинноволосый близнец — аж с бородой и ожерельем уже из бутылочных донышек. — Пойдем. Не будем тратить на него время. Мы должны успеть распространить сыворотку по племенам.       Первый недовольно прицокнул языком. Не хотел упускать свою добычу — маленького предателя, подведшего их. Однако послушался и, хлестнув лошадей, присвистнул на собак. «Но!» — раздалось несколько раз. Топот копыт, отдаляющийся лай собак — и по улицам Горхонска вновь разлилась тишина. Мертвый город.       Не веря себе и своему счастью, посланец высунул голову. Несколько раз настороженно оглянулся, перевел дыхание и выскочил на свет.       Снова бег.       Посланец привык к нему — на то он и посланец. Бежать, перепрыгивать обвалы кирпичей, заброшенные колонки и — вставать у дверей своего места назначения. На этот раз Управа. То, что осталось от нее.       Посланец смело зашел внутрь.       — …так ты говоришь, что я была той, кто пришел к тебе в тот день?       — …да, — приглушенно доносилось в темноте подвала. Столы вынесли, дерево запылилось. По привычке тихо — ходить тихо словно было частью его «я», — посланец прошел до лестницы.       — Как я выглядела?       — …Не знаю. Так же, как сейчас. Без отметин на щеках. Без серпа. Ела малину. Оставила после себя крючок.       — Что я сказала?       Голос осекся, поглотился неудобным молчанием. Внизу, у самых камер, сидела девочка, почти девушка, в юбке из тряпок, обмотанная абы чем. Сплошная копна волос. При звуке чужих шагов она подняла голову — ее глаза округлились. Казалось, она хотела что-то сказать, слово было готово сорваться с ее губ, но в последний момент она прикусила язык. Посланец не знал ее, его задача — пройти дальше.       В самой дальней и темной камере находилось двое. Монотонно падала капель сырых стен, стекала в переполненное ведро в углу, падала на ржавые кандалы. Встречала посланца. Когда он зашел, Самозванка повернулась, странно поблескивающими глазами посмотрела на него. А наследник Ольгимских, последний из оставшихся в живых, загипнотизированно сказал, поглаживая ключ в засохшей крови:       — «Разделяй. И властвуй».       Самозванка захлопнула дверь темницы и тяжело прошлась рукой по лицу. Было видно, что опрос жителей Горхонска давался ей непросто, но она все еще пыталась — пыталась докопаться до правды и узнать, существовала ли действительно сестра. Несколько минут посланец терпеливо ждал, когда Самозванка отойдет от нового сеанса гипноза, приблизительно десятого за последние несколько дней. И только когда почувствовал, что говорить можно, начал доклад:       — Утописты поднимают свои силы. Данковский закончил сыворотку из теленка. Стаматины разносят. Каины, похоже, готовят некое новое устройство для перемотки времени. В более классическом понимании, чем разрывы.       — Плохо дело, — покрутила головой Самозванка. — Что насчет Потрошителя?       — Всё так же — неизвестно, — развел руками посланец. — Говорят, сидит в Бойнях, правит. К нему не попасть. Но силы земли не дремлют. Замышляют что-то. Авроксы стягиваются к горизонту, затишье наступило. Земля… я думаю, она не хочет, чтобы ее порождения уничтожали святым теленком.       Самозванка несколько секунд подумала, собираясь с мыслями, и выдохнула.       — Ясно. Спасибо, Спи… — она задумалась. — Как мне тебя называть?       — Как хочешь. Кто-то зовет Адамом, кто-то — Артемием, а некоторые просто — посланец. Странные имена, не правда ли?       Правда.       Выходя из Управы и оставляя за спиной вновь впавшего в полубезумный транс наследника, Самозванка смотрит на свой крошечный прогресс. Творения, которые, по ее идее, спасут их всех. Хотя бы защитят, искупив вину, — деревянный крест перед бакалеей, на котором висел Александр Сабуров. По нему ручейками стекала кровь — священная, загадочная кровь, — орошая больную землю. Эти кресты в сером небе — их Клара расставила со своими подчиненными по всему городу. Сабу Успинэ — в трущобах Земли. Висеть на болотах между Сырыми Застройками и Заводами. Юлию Люричеву — на площади Мост, под балюстрадой Собора, с которого прыгнула Ева Ян. Старшину Оюна — в Шэхене, у осушенного уха. И Анну Ангел, гарантировав ей отсутствие боли и перерождение в создание без гнилой судьбы, в Жильниках — у умерщвленных ей же Верб.       Можно было бы и больше. Надежнее. Если бы Стах Рубин и Гриф не укатили в неизвестность, они могли бы заткнуть силы земли в Складах и Кожевенном. А ныне утопшие Лара Равель и Катерина — Седло и Утробу. Однако их нет. У Самозванки сердце кровью обливалось при мысли о невыносимых страданиях, которые переживал Стах. Кто знает, какие последствия преследовали его из-за того, что покинул город, куда должна была пойти его кровь. А Гриф — Грифу все равно. Он ампутировал себе жизнь в классическом понимании, как ампутируют себе сквашенную в мясо руку.       Хотя, конечно же, Самозванка знала. Всё знала. Ей Мишка нашептала. И всё-всё рассказала.       Они стояли под крестом бывшего правителя. В сером-сером городе. И смотрели в виднеющиеся впереди Бойни.       — Скоро всё решится? — прошептала Клара.       Мишка мрачно кивнула, обнимая себя грязными, уже недетскими ручками.       — Да.

***

      Шла подготовка. Долгая и напряженная — к решающему бою между тремя путями. Кто прав, а кто виноват. Но Самозванка не теряла возможности найти тот самый — четвертый путь неизвестной сестры. Существовала ведь на что-то, либо несла чуму, либо ее предотвращала. Тащила к ее юрте в степи ворованные вещички и являлась перед людьми. Но правда не находилась, а подготовка всё росла, множилась, ощущение войны нарастало день ото дня.       День икс. Двадцать девятое сентября — когда всё случится. День, когда время, разрезанное неподвластной Ниной, сойдется в одной точке. Так говорила Мишка. То, что сотворили Каины, говорила она. Крало время тех, кто уже умирал. Как украло последние минуты жизни Лары Равель, заперло в прошлом всех тех, кто от него упорно бежал. Крошечные надрезы, чуть живые, создавали часы Виктора, и по ним путешествовал Симон.       — Я будто бы провалилась в яму, — признавалась Мишка, когда они опрашивали гипнозом труп Лары. — Видела несколько промежутков времени сразу, всю историю города от и до. И вместе с тем не могла пошевелиться. Лишь смотрела глазами того, к чему была всегда ближе всего. Глазами савьюра.       Возможно, Симон до сих пор существовал где-то там, в глубине времен. В своем внутреннем покое. Во всяком случае, Мишка поняла, насколько опасно играться с такой хрупкой материей — годы ее жизни отобрали всего за пару недель реального времени. И это при том, что она не увидела и десятой доли всего того, что узрел Симон. Видела, как хранила в гармонии порождения земли и реки Теплая Виктория. И как невеста Сабурова — настоящая — обладала всеми задатками, чтобы сохранить в спячке порядок Виктории и хаос Нины. Но ход наследства хозяйского достоинства нарушила Катька наговором на любовь и подлог. Каким образом Судья завел Город в бездну разбоя и ненависти своими решениями, лишенными самостоятельности. Откуда пошло пророчество о теленке и его чудодейственных силах. И какое обещание дали друг другу Данковский и Бурах.       Силы стягивались к степи. Авроксы приближались к ним. И выходили один за другим маршем степняки, мясники, неся факела войны. Альбиносы выползали из глубин земли — той самой, которую кровь Смиренников во всех концах Города подавляла. Брали толпой и количеством. Не хотели умирать от загадочной сыворотки. Выходили из Боен, как из тьмы времен. А с другой стороны — колесницы Стаматиных, алые шелка Марии, что командовала ордой мертвецов. Тащивший на собственных плечах скульптуру Горнов Георгий — жилы вздувались на лбу, и тихо ступающий рядом с ним Виктор. Нес небольшие часы — отличавшиеся от обычных. С особенным красным циферблатом и резными стрелками. Из них сыпался песок.       Напрасно Самозванка искала ту четвертую, опрашивая всех, кто попадется. Сестры словно действительно не существовало. Будто она — штамп больного народного сознания…       День.       Тогда, двадцать девятого сентября. Силы степняков и Утопистов стянулись к Бойням. Плотным куполом сомкнулось над ними хмурое небо. Рвал знамена Стаматиных, двух ящериц, ветер и трепал одежды степняков.       Перекрикивая собирающуюся бурю, вперед вышел Данковский — его остаток. Озверевший, совершенно не столичный, в тавро и сплошном рванье. Он прокричал:       — Артемий! Выходи, черт тебя дери! Плати по счетам! Иначе, — Данковский достал бутыль черной жидкости. — Сыворотка, убивающая только степняков, пойдет по рукам!       Взволнованный ропот прошелся по толпе степняков, но ни на чьем лице не отобразилось толики страха. Они верили. Настолько рьяно, что, когда земля дрогнула, выпуская из своих недр нового старшину, никто не шелохнулся.       Из темноты Врат Скорби, медленно пошатываясь, вышел он — такой же, как два года назад. Исхудавший, бледный, но всё тот же. Не поднимал головы. За ним тенью, полупрозрачным призраком шел силуэт в черном платье и с пучком. И второй, мужчины, словно обычного жителя. Его попутчики.       Медленно, как по кадрам, Артемий поднял голову. Какие-то опустевшие и уставшие глаза, будто того не хотевшие, он ничего не сказал. Лишь занес руку. Приказ: готовься. На лице Данковского отобразилась обезображенная улыбка человека, который наконец получил, что хотел. С лихорадочным блеском в глазах он поднял бутылку — раз.       Рука опускается — два.       Сыворотка — за ней.       Два.       Руки, сыворотки, серпы — все — вниз       — и       …что, если сестра — всего лишь результат народного сознания? Линия, проведенная во времени, она…       — Стойте!       Между ними встала Самозванка.       — Я знаю четвертый путь.