Моросентябрьское

      — Я знаю четвертый путь!       Здесь бы подошли стреляющие в путь, вперед и вдаль, молнии. Синие и черные, они могли бы быть чудесным задником на фоне их маленькой сценки. Так думает Самозванка.       В самый раз им — стена на стенку пойти друг на друга. Под марш колесниц близнецов, грузно орудующего Георгия — скульптурой, его шедевром, который он держал в руках. По его части, части Бакалавра, работа небольшая — пролить сыворотку, выведенную буквально на коленке в полевых условиях, и земля, пропитавшаяся на полную, отдаст пары и излияния загадочной крови в воздух: чтобы уже до того испившие ее усилиями братьев степняки подохли мухами. Подобным образом мыслит Бакалавр.       Впору бы — отринуть всё. Забыть себя, забыть свое слово. И, спутанные узами, которых ты не хотел и не просил, усесться, как шаман древности, на своем троне из костей и чьих-то чаяний. Усесться, подпереть рукой щеку и — забыть. Мечтает Гаруспик.       «Трое — три пути», — понимают все. И все: и лебедь, и рак, и щука тянут обоз в свою сторону.       Потому сейчас, между двумя армиями и возвышающимися крестами, преисполненные пафоса, лебедь осознает: зачем?       Рак изможденно держится на ногах, подпираемый двумя тенями. Щука скалит зубы, грозясь бутыльком.       — Отойди, — устало просит рак.       — Дай закончить начатое, — шипит щука.       — Хорошо, — соглашается лебедь. — Но сначала послушайте меня. Хочу спросить по два вопроса. Сначала ты, Гаруспик. Скажи, в чем заключается твой сюжет?       — Сшивать разрозненное, — сутулясь и горбясь под тяжестью чужих судеб, говорит он. — Разрывать плохо шитое.       — Так. А ты, Бакалавр, что хотел доказать?       — Пиршество ума и логики, — мотаясь в обмотки змеиного плаща и мазая по лицу глину, сплевывает он. — Возможность перемотки ошибок, правильный отыгрыш.       — Верно. А знаете, чем жила я? Свободой человека, возможностью воплощать чудеснейшие из чудес и вместе с тем нести с собой страшнейшие из страхов. Последний вопрос к вам обоим: смог ли хоть кто-то из нас обыграть свой сюжет?       Может быть, эти болванки за спиной Гаруспика не понимали ничего. Наверное, Утопистам Бакалавра приелось слушать бред, крайне мало связанный со сражением. Они дышали битвой, они жаждали крови и драк. Война, движение вперед, всё что угодно лишь бы не простой разговор.       Не разбираться — Самозванка берет у Бакалавра бутыль яда.       Не думать — берет чуткие руки Гаруспика.       Просто воевать — и сцепляет их в рукопожатии.       Когда эта девчонка выбежала на поле боя, Бакалавр был готов просто и безыскусно послать ее. Латынь уже слегка подзабылась, степной больше стал по душе. Сказать что-нибудь по типу: абгай! Олгой! Ошыш даа! Ужасно — до чего докатился.       Бакалавр ненавидел тот факт, что жил наравне с теми, кто лишил его всего: возможности вернуться домой, плаща, достоинства, себя самого. «Друга», — шептало воспоминание. В конце концов, кто он теперь? Бакалавр медицинских наук, танатолог, тот, кто преодолевает границы мироздания, или простой обезумевший мстюн без имени и статуса, лишь с отзвуком фамилии Данковский?       Когда Самозванка вложила его руку в руку низкого предателя и злейшего врага, Бакалавр хотел извиться змеей и укусить. Кого и как угодно — корпусом бесполезного револьвера, ремешком от развалившегося саквояжа. Всем.       Но он сдержал позыв. Несыгранный сюжет — это же то, на что ему намекал Инспектор из кошмаров и Марк во время своих синематографичных презентаций.       Он холодно сказал:       — Следуешь лучшим канонам Бессмертника?       — Наоборот, — покачала головой она. — Разгадываю его замысел. И потому хочу, чтобы вы помогли мне.       — Ни за что, — фыркнул Бакалавр.       — Хотя бы попробовать! — взмолилась она. А если не получится — то деритесь сколько угодно! Я не буду мешать!       — Скажи, что мешает мне прямо сейчас стряхнуть тебя, раздавить твои костяные ножки и убить этого… этого варвара.       Гаруспик даже не фыркнул. Будто и вовсе не слышал — мразь.       Мразь и дура. Дура оглянулась по сторонам — посмотрела на замершие в ожидании армии, на людей и одонгов, лошадей и быков. Шабнаков. Поняла, даже дура поняла, что еще секунда — и эта пороховая бочка рванет. Лишь малейшее неправильное слово, а Бакалавр уже облизывается — как гад.       Гад, мразь и дура. Чудесное сочетание, чтобы последняя заявила, подняв странно большие глаза:       — Потому что если вы не пойдете со мной, кровь из моих Смиренников отравит всех.       Клин вышибает клином, думает Гаруспик, шагая вслед за Бакалавром и Самозванкой. Хотя и не хотел идти. Он устал. Жутко и невероятно устал.       Они ползут своим небольшим отрядом в сторону Театра. Идеальная медиана между Бойнями и Собором, Многогранником. Армии оставили в состоянии повышенной боевой готовности. Бакалавр раздавал указания, деловито командовал и показывал позиции для более удачного нападения, если четвертый путь окажется брехлом. Гаруспик же… просто стоял. Смотрел, как степняки шепчутся на наречии, касаются своими глазами — его. Поняли без лишних слов, как стая птиц понимает намерения ведущей. Когда он успел стать птицей?..       Ему было неинтересно. Он ничего не хотел. С тех пор, как Инквизитор пришла… и сделала то, что сделала, тогда, на десятый день в Бойнях, вместо реализации плана побега, Гаруспик потерял что-то. То, что говорил Спичке. И приобрел нечто, предназначавшееся как словцо для Бакалавра.       Потерял волю.       Они встали у колодезного люка за Театром. Поросший плющом и виноградом, он был едва ли виден. Рано или поздно все пути приводили к колодцу.       — Подойдите сюда.       Стал безвольным.       На контрасте с Бакалавром Гаруспик беспрекословно подходит к колодцу — и чувствует, как Инквизитор тянет его назад, а Попутчик весело подбрасывает в банке кости. Наверное, он действительно взял слишком многое на себя, думает Гаруспик и закрывает глаза. Чтобы погрузиться в сон.       Наверное, будет лучше, если хоть кто-нибудь прервет этот порочный круг.       Все вместе.       Они опускают самих себя. Руки, сердца, головы — себя. В глубину колодца — из него всё происходит. В него всё идет. К нему рано или поздно прольется жила Бодхо. Их руки, сердца, головы — тянутся к чему-то пульсирующему. Горячему, как солнце в вышине, о которое плавится воск крыльев. Теплому, как аршины матери-земли. В глубину холодную — мертвенно холодную, как кости, на которых еще не застыла гниль. Ядро планеты всей, механизм Театра.       Абстрактное.       Неописуемое.       К такому их мчат роли.       Больно, неприятно, боязно ощупывать это — оно склизское. Хочет укусить да зубов не имеет. Пригревает в своем чреве бесконечных микробо-людей, запирает их в теплице, песочном замке из околоплодного пузыря.       Это удург. Новый удург.       Из Театра выходит новый город. Он пока не родился, но постоянно толкается: выкидышами из травяных невест, в словах песчаночных людей — преодолевших границу смерти и замерших в неустойчивом равновесии между ней и неполноценной жизнью. Выплевывает шабнаков, изливается в маточные трубы водами Горхона. В его голове концентрируется внутренний покой из душ погибших людей, а из них выстраиваются нейронные связи.       Новый удург пытается родиться, не может быть больше переношенным младенцем. Но Каины порвали нити его времени зачатия, развития и родов. Тело теленка испещрено крошечными кровоточащими разрывами, и по ним бежит разложившийся во времени и крови микроб кудесника, руля семьи Каиных. Ольгимские сдерживали кровь крошечного бычка, благодаря чему жил город старый, родитель теленка. А Сабуровы должны были его усыпить — чтобы спал и рос бесконечным сном. А может, вовсе не проснулся. Сердце шепчет тихо что-то бычку, успокаивает, как вкалывает обезболивающий препарат.       Их город нынешний — результат работы микробов. Имунная система быка-прародителя выпускала лимфоциты: то, что для микробов было чумой. Выжившие микробы убили город-прародитель до того, как родился новый. А новый страдал, новый умирал и, истерзанный, доживал последние дни в трупе своей матери-отца. Мозг командует, руководит процессом: как вернуть время на круги своя, как повелевать им.       Тогда организм нерожденного выпустил самозванок: душу, при жизни лишенную судьбы, клетку самого себя: свою кровь, насыщенную лимфоцитами матери-отца, свою мысль, часть души. Душа, в которой сконцентрировалось несколько судеб, запуталась, потеряла себя и сбежала. Когда она умирала, то продолжалась: делила клетки самой себя, размножалась. Когда говорила ложь — вещала новую правду. По ее примеру бывшие микробы превратились в антитела и должны были вместе с ней излечить бычка.       Но что-то пошло не так. Руки мирят сердце и мозг, когда они ссорятся. Один их взмах — и бычок умрет. Другой — будет спасен. Надо лишь знать, как с этими руками обращаться.       А теперь всё идет так, как надо.       Амальгама, нити, линии времени: нервы бычка. По нервам бежит время, производит настоящее, прошлое и будущее для жителей, его микробов. Когда их мало — они безобидны. Когда агрессивны и роют землю — кости матери-отца бычка, — то страшны и болезнетворны. Так как каждый микроб бежит по амальгаме, в том числе поглощает ее, то и в каждом микробе есть немного амальгамы. Так всё и должно быть. Мозг командует и знает, сердце проводит связи, дает жизнь телу. А руки мирят, руки делают. Так Бакалавр, Гаруспик и Самозванка сшивают разрывы на теле бычка — в его нервах. Латают малейшие ямки в косточках — в земле. И переливают ему новую кровь — часть самих себя. С помощью рук они оба достают бычка. Теленок еле дышит, он горячий, теплый и слегка холодный — но живой. Как и весь город. Когда дело оказывается завершено, Самозванка говорит, что скоро вернется. Говорит не переживать. Добавляет, что отныне они не разлей вода. Всегда останутся — вместе навсегда. И исчезает вместе со своими бесконечными копиями в голове теленка. Ее стало за это время так много-много, что теперь она — лимбическая система города. Эмоции и чувства. Выхаживание бычка остается на Бакалавре и Гаруспике. Они следят за тем, чтобы бычок встал на ноги. Кормят его, холят и лелеют. Работают слаженно, как о том их просила Самозванка. Но сердце постоянно что-то тяготит: тромбы. Сорвавшийся сгусток тромбоцитов, извечный попутчик и старьевщик, и эритроцит из чужого тела. Они перекрывают его клапаны, мешают перекачивать кровь, работать дальше. Гаруспик признается Бакалавру, что операция бессмысленна. Сердце так долго не протянет. Тогда одной ночью, когда их теленок уже взрос, оброс шерстью, а на его голове проклюнулись рога, Бакалавр вспоминает. Бег под звездами во тьме, потухшую улыбку, предложение дружить у смешного калача-торта и обещание. Последнее, пока Гаруспик был собой. «Убей меня». Поздней ночью, в лунное затмение. Бакалавр берет ланцет. Его подарок под отговоркой Гаруспику. Подходит к нему. Он еще мирно спит. Ему не больно. Он не мучается. Он умирает с перерезанным горлом зная, что в будущем станет продолжением самого себя.       — Я бакалавр медицины Даниил Данковский… нет, что же это… что за патетика, — бормочет Даниил. Его комнату в Омуте заливает яркий солнечный свет, в тазике перед зеркалом плещется вода. Даниил вздыхает. Надо взять себя в руки.       Заново.       — Так… я бакалавр медицины Даниил Данковский. Меня прославили исследования пределов человеческой жизни. Да, так уже лучше. — Он уверенно прокашливается и продолжает. Всего лишь выучить и зачитать по бумажке. Ничего сложного. — Всю свою энергию и, ха, незаурядный ум я направил на борьбу с главным страхом, ограничивающим человека, — неизбежность скорой смерти…       Даниил перечитывает текст снова и снова, повторяет его перед зеркалом. Репетирует позу, тон, мимику и жесты — чтобы ни одна малейшая деталь не вызвала у инквизиции и инспекции вопросы.       В Омуте вместо воды — солнце. Зайчики и благо. Как бы того наверняка желала Ева. Даниил как раз собирает свои скромные пожитки, заканчивает с репетицией и поворачивается к дверям, когда замечает в проходе облокотившегося на косяк Андрея.       — Что, все-таки уезжаешь? — без накидки, небрежно скинув от жары подтяжки, он курит трубку — действительно, хорошее приспособление из твири придумала Юлия.       — Ты же знаешь, меня здесь больше ничего не держит.       — Знаю. — Андрей задумывается. — Ладно, не буду отговаривать. Мы с братом для тебя недостаточная причина остаться, понимаю. Да и цели своей ты уже достиг.       — Да… — в никуда и с улыбкой смотрит Даниил. — Достиг.       — Дай хоть до Станции провожу.       Даниилу нет причин отказывать.       Они выходят из Омута со спокойной душой, и их глазам предстает другой город: взращенный тяжелым трудом Даниилом и Артемием, почти рожденный Кларой. В этом городе светло и радостно, покойно. Листья опадающих кленов красят его в акварель, а смерти больше нет.       В этом городе правят дети и животные. Каспар и Ноткин, с биноклями и банками «Балтики 0», сидят на лестницах в небо, весело дразнят друг дружку и правят вместе своей республикой, забыв о дрязгах прошлого. Говорили даже, что Каспар и вправду извинился, но тс-с-с, об этом не принято говорить на виду.       В другом городе всё так же звонят колокола Собора. Не механического и пустого — на нем расписаны иконы светлой Евы. Народ подвязывает ленточки в ее честь, а вместо органной музыки играет на пианино. Прихожане любят свою новую святую и уважают пастыря — бледную и болезненную после сливания крови на кресте, хромающую Юлию. Она преданно служит, чтобы подруга никогда не скучала на небесах.       Здесь Георгий — не Симон. Он расстроил Горны и построил Молот — суд, где всех преступников карают по закону и следствию, учитывая реалии их нового мира. Конституцию ему пишет Виктор — смирившийся с утратой жены, вышедший из ее тени. Вместе с дочерью — правительницей всей городской молодежи — он приносит в склеп Нины ее записи и последние часы.       Вокруг Теплой Виктории преданно возвели мемориал, как и всей почившей семье Ольгимских. Младший Влад, более-менее восстановившийся душевно, ухаживает за могилами, возлагает молоко и хлеб и старается, как может, помогать захворавшему Александру в управлении городом.       Сабуров не хочет брать власть, не стремится к авторитету. Большей частью времени он думает, освободился ли от наговора жены или нет, любил или не любил. На ромашке не гадает, но на кладбище ходит исправно. Все еще чувствует ответственность перед городом — как выходец Сабуровых.       Мертвых как таковых на самом деле не осталось. Только призрак Лары поет иногда по ночам, тоскуют о чем-то Оюн и Оспина, пожелавшие вернуться к земле, и Анна Ангел бьется над новой загадкой языка, на котором говорят мертвые. Правда, без Ласки уже не журчат колокольчики, и нет силы в заброшенной сторожке. Но она есть в городе — и этого достаточно.       Скучно и степнякам: жалеют, что отдали Таю в городскую среду, не в Горхонск. Грустят, что забыли ее, и помнят, забыли кого-то. Тая наверняка растет где-то вдалеке, вспоминая необычное детство. Как и навсегда покинувшие город Стах и Гриф.       Привычных Хозяек не осталось. Но Город защищают святые и Мишка — она гладит травки, хранит память отца и, повзрослевшая, помудревшая, снова становится со Спи… с братом семьей. Бывший Спичка взял имя Бурах. Не фамилию — имя.       Все люди, все микробы, ставшие чем-то большим, чем ничто, кивают Даниилу головой. Приветствуют. И прощаются.       У самой Станции перед Даниилом пробегают две девочки-близняшки, измазанные ягодами княженики и малины. За ними мчится мальчик с веснушками и хохочет девушка с раскосыми глазами. Горячие, теплые и холодные. Самозванка исчезла, растаяла без следа, но не умерла. Потому что она часть этого города, она — его орган и чувство. Пока живет память о ней, жива она сама. В своих бесчисленных продолжениях себя.       У прибывшего поезда Даниил думает: наверное, Артемий жив точно так же. Просто поменьше.       — Ну, — Андрей раскрывает руки для объятий. На станции, уже поджидая, выглядывает Петр. — Пора?       — Пора, — улыбается Даниил. Слабо. Со светлой грустью.       Поезд трогается плавно, не рвано. В его окне Даниил видит проплывающие фигуры людей, домов, степи, зданий и всего. Он видит город, в котором жизнь победила, а смерть навсегда ушла как явление. В нем Утописты пишут новые законы, думают, куда идти дальше. Термиты строят город по образцу Утопистов, а Смиренники, последние оставшиеся, обеспечивают Город жизнью там, где надо.       Это утопия.       Даниил закрывает глаза с блуждающей улыбкой. Он знает, что, когда проснется, поезд повезет его вон из разрушенного чумой и войной Горхонска; что в спину ему будет дышать надуманная смерть, а приедет он в Столицу как неудачник и проигравший. Сядет за стол к Инспектору и будет рассказывать, как к тому пришел. Все будут видеть в нем разных людей, смеяться, гнать и давить под тысячетонным колесом. Но лишь один он будет знать: в Многограннике, из которого выйдет его состав, есть жизнь. Есть жизнь без смерти и потерь. В ней возможны чудеса, в нем есть место добру и семье. А сам Даниил будет нести в себе двух людей: воспоминания о чудесной девочке и заботливом хирурге.       И что всё это был не сон.