归 / Не спеши умирать за меня

Воспоминания, словно рои светлячков, мягко озаряли столовую и лица людей, собравшихся вместе. Они витали в воздухе, смешиваясь с ароматом чая и уходящей ночи, делая её особенно тёплой и душевной. Заботливый взгляд госпожи Ван заметил, как рука Сюэ Мэна, отяжелевшая от усталости и сладкого вина, потянулась к взрослому бокалу. Ловким, почти незаметным движением она отвела его пальчики и поставила перед сыном вместо хмельной влаги душистую пиалу с успокаивающим чаем, от которого тянуло мёдом и травами. Мальчик, уже почти спящий, машинально сделал глоток и уткнулся носом в тёплый фарфор. На другом конце стола разворачивалось своё, тихое противостояние. Сюэ Чжэнъюнь с упрямством, достойным лучшего применения, пытался перепить Ваньнина. Но задача оказалась невыполнимой. Молодой человек был странно невосприимчив к хмелю, и его голова, вопреки всем ожиданиям, оставалась ясной и трезвой, как отполированно стеклышко. После очередной безрезультатной для Сюэ Чжэнъюня рюмки в комнате повисла довольная пауза. — Да, детство... Детство и вправду прекрасная пора, — подвёл неожиданный итог вечеру Чжэнъюнь, отодвигая свой бокал. Все молча согласились с ним. Не нужно было слов. Ведь детство — это и вправду комочек чего-то безвозвратно тёплого, заветная шкатулка, где всё было иным. Улыбки — шире, солнце — ярче, а глаза, смотревшие на мир, видели в нём одно лишь волшебство. Сладости были слаще, а едкая горечь от разбитой коленки отступала, едва нежная рука любящего родителя касалась кожи, ласково гладила и дула на ранку. Поднявшись, госпожа Ван потихоньку начала собирать со стола грязную посуду. Лёгкий звон фарфора был единственным звуком, нарушавшим тишину. Она смотрела на своих мужчин: на сонного Сюэ Мэна, на невозмутимого Ваньнина, на притихшего супруга. И в её сердце, точно по весне, медленно распускалась сакура. Нежность, острая и всеобъемлющая, сменяла в жилах кровь и разливалась по всему телу теплом, живительной волной, согревая её изнутри. Это было простое, безмолвное счастье, и оно было совершенным. И с горечью в мыслях взгляд госпожи Ван скользнул на пустой стул в углу столовой. Тот самый стул, где когда-то сидел её племянник. Она тихо вздохнула. Сколько ещё боли предстоит пережить и как долго рана от потери будет идти с ними рука об руку? Она бы отдала всё, чтобы отгородить этих собравшихся здесь дорогих ей людей от горькой, съедающей изнутри печали. Но как могла она исцелить чужие раны, если едва справлялась со своей собственной? Оторвавшись от тягостных дум и закончив с посудой, она мягким жестом коснулась плеча Сюэ Мэна. – Пойдём, сынок, пора отдыхать, – её голос прозвучал тихо и ласково. И неважно, что этому «дитятке» было давно не шесть лет. Рядом с ними, под крылом родительского дома, он вновь становился ребёнком. А в глазах матери и отца он никогда и не переставал им быть. Тихо попрощавшись с мужем и учителем, она удалилась, уводя сонного сына. В гостиной, при тусклом свете ламп и мерцающем пламени свечей, остались двое закадычных друзей. Сюэ Чжэнъюнь откинулся на спинку стула, его взгляд был пристальным и тёплым. Он всегда хотел приоткрыть завесу холодной и строгой сдержанности своего друга. Ему до боли было интересно, что скрывается под этой толстой бронёй льда, но Чу Ваньнин, мастерски отражая все его попытки, так ни разу и не раскрылся. – А помнишь, – начал Сюэ, разбивая тишину, – когда школа только заработала и нас утвердили, тебя на практику пригласили к нам? Кто бы мог подумать, что в то время такой холодный и упрямый юнец будет в итоге работать в школе. Ты всё грезил помогать людям, делиться своими знаниями… и был самым ответственным из всех, кого я знал. Но при этом так боялся сам брать на себя эту ношу – ответственность перед учениками. Чу Ваньнин нахмурил брови. Он не любил ни себя, ни разговоры о том, что кануло в Лету. Каждое воспоминание заставляло его внутренности сжиматься в неприятных, болезненных спазмах. Но атмосфера этого вечера – тихая, согревающая – не позволяла его скверному характеру и принципам нарушить хрупкую гармонию. Он тоже видел, как страдает его друг. Сначала тот похоронил брата, а теперь и его сына… Это было жестоко и несправедливо. Поэтому он просто слушал этот тихий поток слов, изредка коротко кивая, соглашаясь с чем-то. Понять, что боль живёт в сердце другого человека, порой сложнее, чем разобраться в собственной. Боль раскрывается по-разному. Один человек, как Сюэ Чжэнъюнь, не может держать её в себе, ища исцеления в разделённом горе. Другой же, как Чу Ваньнин, предпочитает скрывать рану, чтобы никто её не заметил. И заставить его убрать защищающие её руки – это не проявление заботы, а удар ножом в самое уязвимое место. Глава Сюэ же никогда не умел носить маску. Да, он был блестящим директором, мудрым руководителем, основавшим институт, прославившийся на всю страну. Он и по сей день держал его в своих сильных руках, вкладывая душу в обучение, разрабатывая новые методы и, главное, прививая искренний интерес к науке. Но с личной болью ему было туго. Держа её в себе, он сразу же начинал чахнуть и угасать. Поэтому эту ношу рука об руку с ним делила его чуткая жена. И он научился у неё простой и великой истине: делить свою боль с близким – это не показатель слабости и трусости. Это – неимоверное мужество и величайшее счастье, доступное человеку. Но Ваньнин, кажется, и не считал себя до конца человеком, способным на такое простое человеческое тепло. И виной тому была то ли его отстраненность, его детство, его вечное одиночество, проклятие его же собственной природы, а может, и всё вместе, намертво сковавшее его сердце. – Эх, давно так по-семейному не собирались, – тихо произнёс Сюэ Чжэнъюнь, отставляя свой бокал. Его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал приглушённо и задумчиво. Чу Ваньнин коротко кивнул, его взгляд был устремлён в окно, где луна, словно призрачный свидетель, выглядывала из-за рваных облаков, заливая серебристым светом половину комнаты. – Благодарен, что оказали такой приём. И за этот вечер, – его слова прозвучали сухо, почти церемонно, но в них слышалась искренняя, хоть и скупо выраженная признательность. – Ты что… Это не стоит благодарностей, – Сюэ Чжэнъюнь махнул рукой, словно отгоняя формальности. – Ты здесь вовсе не чужой. Моя Ван очень уважает тебя, а Сюэ Мэн просто в восторге. Так что тебе здесь все рады и ждут. Он замолчал на мгновение, его взгляд стал отсутствующим. – Ох… – Старший Сюэ провёл пальцами по вискам, где отдавалась пульсирующая боль. – Молодость… Словно утекает сквозь пальцы. Не успеваешь даже понять, как она иссякла. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, его лицо стало серьёзным. – Кстати говоря… Всё не мог найти подходящего времени для этого разговора. Да и ты… Ну, я сам понимаю, что ты не хотел, и, возможно, сейчас для этого ещё рано… Но я обязан тебя оповестить. – Он отхлебнул вина, словно ища в нём силы. – Тут же, когда всё это закрутилось с… с телом, сначала дело было под руководством Наньгун Лю. Мы с ним косвенно знакомы. Но что-то он всё замял, а тут вдруг появился его сын, А-Сы. Я даже был поражён. И он всё бьётся над этим делом. Они, кажется, как-то виделись с Мо Жанем… Сюэ Чжэнъюнь снова набрал в рот вина, давая себе передышку. – Он передал соболезнования. И сказал так твёрдо и решительно, что обязательно найдёт преступника, который это сделал, и покарает его. Поэтому он приглашал меня на встречу для дачи показаний. Но я, конечно, так себе свидетель… – В его голосе прорвалась боль, эхом отозвавшаяся в тишине комнаты. – Был слишком занят… Был слишком слеп, чтобы догадаться хоть о чём-то. И, Чу… – Он устремил взгляд на своего друга, прямой и тяжёлый. – Я знаю, что ты принципиально отказываешься пока к этому прикасаться. И думаю, психотерапевт тоже будет в ярости, если я склоню тебя… Но Наньгун Сы очень сильно настаивал на том, чтобы поговорить с тобой. Ты единственный, кто после Мо Жаня видел преступника… пережил это ужасное… и ты знал Мо Жаня лучше многих. Я отправлю тебе его контакты, а ты сам решишь, когда будешь готов к разговорам с полицией. Он произносил слово за словом, и в его голосе сквозь усталость и горечь пробивалась живая, хрупкая нотка надежды. Чу Ваньнин поднёс бокал к губам и отпил. Его красивые, тонкие пальцы, обычно такие твёрдые, вдруг заметно задрожали, заставив вино колыхнуться в хрустале. Как он мог об этом позабыть? О том, что существует не только его всепоглощающая боль. Настолько апатия, бессилие и депрессия отгородили его от всего мира. Его самым искренним, самым страстным желанием было просто умереть, последовав за Мо Жанем, чтобы прекратить эту невыносимую пытку. Но все эти люди, окружавшие его, будто зная об этом, отталкивали его от рокового шага, не давая его совершить. И скованный их заботой, их желанием видеть его живым, он просто влачил существование. Без мыслей. Без эмоций. Без будущего. И этот разговор подействовал на него отрезвляюще, словно удар хлыста. Что-то твёрдое и холодное, как сталь, зародилось в глубине его оцепеневшей души. Желание. Не желание смерти, а желание найти того чудовища. Монстра, который лишил его мира, отнял у него Мо Жаня. Он медленно, почти механически, поставил бокал на стол и поднял глаза на Сюэ Чжэнъюнь. В его взгляде, всегда таком отстранённом, теперь тлела крошечная, но яростная искра. – Да, – тихо, но чётко произнёс он. – Я подумаю. И свяжусь с ним. Предстоит о многом ещё подумать… Эта последняя фраза будто сама вырвалась у него из мыслей вслух, обозначая начало трудного внутреннего пути. Сюэ Чжэнъюнь выдохнул с таким облегчением, будто с его плеч свалилась гиря. Он не стал давить, не стал требовать большего. Этого осторожного согласия было достаточно. Молча он отпил ещё вина, и в тишине комнаты, залитой лунным светом, между двумя друзьями повисло невысказанное понимание. Путь к исцелению был долог и тернист, но первый, самый трудный шаг – признание необходимости действовать – был сделан. – Вот и замечательно, – тихо, почти шёпотом, сказал Сюэ Чжэнъюнь, и в этих словах был не итог, а начало.