Глоссарий тишины

Неделя. Семь дней, которые не изменили ничего и изменили всё. Агентство «Devil May Cry» всё так же утопало в пыли и пустых коробках от пиццы, но теперь в его воздухе витало новое, невысказанное напряжение. Не враждебное, а, скорее, ощущение хрупкого равновесия, словно два маятника, которые после столетий противофазы начали нащупывать общий ритм. Состояние Вергилия постепенно, но стремительно нормализовывалось. Данте даже приносил ему книги из библиотеки, куда ступал с трудом и явным отвращением, а Вергилий всё удивлялся, как брату удаётся попадать в его предпочтения, не советовавшись. Но на самом деле тут было всё просто: охотник на демонов выбирал самое непривлекательное, по его мнению, чтиво. Он и без того не находил чтение привлекательным, но… Чем более он находил книгу занудной, тем более был уверен, что его старшему брату-близнецу понравится, или тот как минимум будет не против. Но в один из этих семи дней случился переломный момент: Данте, вернувшись с вылазки за продуктами, застыл на пороге, ледяная рука сжала его сердце. Вергилий стоял у сейфа. Пальцы лежали на замке не как взломщика, а как хозяина, возвращающегося к своему наследию. В голове Данте пронеслись все старые кошмары: открытая дверь, пустота, одиночество. «Я ухожу», — сказал бы Вергилий неделю назад. Возможно, даже не сказал бы. Но сейчас он просто повернул голову, встретив взгляд брата, в глубине которого не было вызова, не было торжества. Была лишь холодная, практичная решимость. — Мне нужен клинок, — произнёс Вергилий твёрдым и спокойным голосом. Это была констатация факта. — Ямато — продолжение моей руки. Без него мои тренировки бессмысленны. Он не стал ломать замок, не потребовал, а просто… объяснил. И в этой простой фразе — «мне нужен клинок для тренировки» — Данте услышал то, что никогда не ожидал услышать — молчаливое обещание: «Я не ухожу. Мне нужно это, чтобы остаться в форме. Чтобы остаться здесь». Секунда напряжённой тишины. Затем Данте, не сводя с брата глаз, медленно кивнул. — Только смотри, не разнеси пол города. Он подошёл, ввёл код и щёлкнул замком. Дверца сейфа открылась. Ямато лежал в ножнах, излучая сдержанную мощь. Вергилий взял его. Не с жадностью, а с привычной, почти ритуальной точностью. Пальцы старшего полудемона сомкнулись на рукояти, и по всему телу прошла едва заметная волна облегчения, как если бы он восстановил связь с отрезанной частью себя. С того дня Ямато не покидал его надолго. Он не был заперт, он стоял прислонённым к стене в их общей жилой зоне, молчаливый свидетель их нового сосуществования. И это было самым красноречивым жестом из всех. Старший из близнецов мог взять его и уйти в любой момент. Но он не уходил. Вергилий приходил в форму. Это было видно по тому, как его шаги стали твёрже, как Ямато в его руках описывал в воздухе не яростные, а выверенные, контролируемые траектории. Он тренировался в одном заброшенном здании неподалёку от агентства, отращивая силу и ловкость, словно новую конечность. Днём он был всё тем же неумолимым, порой язвительным Тёмным Рыцарем, чья гордыня медленно затягивалась рубцами. Но ночью… Ночью рубцы расходились. Данте понимал. Как никто иной. Он сам был знаком с ночными демонами, которые приходили не извне, а из самых потаённых уголков памяти. Они были разными: его демоны носили лица погибших, чаще всего он видел смерть матери и брата, от подобных кошмаров до сих пор дрожали руки, как бы он ни пытался привыкнуть. Эти кошмары не оставляли даже спустя столько лет. А демоны Вергилия, как охотник догадывался, были связаны с его похождениями в аду. Данте было даже страшно представить, через что там мог пройти брат, каким ужасам мог подвергнуть его Мундус. Возможно, Вергилий получил куда более глубокую травму, чем можно себе представить. Но корень был один — боль, одиночество и страх, которые они тащили за собой из того горящего дома. Поэтому он освободил брату свою комнату. Сам Данте всё равно почти не спал, а если и засыпал, то чаще на диване внизу. Спальня давно стала для него просто хранилищем вещей, а не местом отдыха. Теперь же у неё появилось назначение — стать убежищем. Хрупким, временным, но убежищем. И вот, когда ночь достигала своей самой густой, беспросветной фазы, начинался их немой ритуал.

***

Тишину агентства, притворную и зыбкую, прорезал приглушённый, сдавленный звук. Не крик, а, скорее, резкий выдох, полный ужаса, за которым последовала гробовая тишина, более красноречивая, чем любой вопль. Данте на диване в главном зале открыл один глаз. Он не спал. Он редко спал глубоко, а теперь и подавно. Всегда настороженный слух охотника теперь был настроен на малейшие шумы с верхнего этажа, как сторожевой пёс, чья стая сократилась до одного единственного человека. Послышался скрип половицы. Тихие, неуверенные шаги, будто призрак пробовал твердь под ногами. Данте отбросил плед и встал. Он двигался бесшумно, как тень, отточенная годами охоты. Он уже знал этот ритуал. Он стал его частью. Вергилий стоял на середине лестницы, замерший, как изваяние собственного страха. Дрожащая рука с белыми костяшками сжимала перила так, что дерево трещало. Он был бледен, на лбу и в ямочке над верхней губой выступила испарина, а волосы, всегда идеально зачёсанные назад, ниспадали, почти как у Данте. Взгляд был устремлён в пустоту, но видел нечто иное — багровое небо Ада, холодную усмешку марионетки с лицом близнеца, бесконечное падение в бездну, где его сила была прахом. Дыхание было поверхностным и частым, свистящим, как у загнанного зверя. Данте не говорил ни слова. Он просто подошёл и встал рядом, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Он был точной копией брата в его моменты бодрствования — нарочито расслабленный, почти безразличный. Но острый и внимательный взгляд не отрывался от Вергилия, считывая каждое напряжение мышц, каждый содрогающийся вдох. Он был якорем в бушующем море его кошмара. Прошли минуты, показавшиеся вечностью. Вергилий медленно моргнул, наконец-то сумев сфокусировать взгляд, цепляясь за знакомые очертания. Он увидел трещины на стене, пыльную люстру и, наконец — брата, стоящего в тени, как страж на посту. Вергилий не вздрогнул, ибо уже знал, что Данте здесь. Младший брат-близнец всегда был здесь в такие моменты. Это знание, против всех его убеждений, стало точкой опоры. Он опустил голову, пальцы медленно разжали перила, оставив на дереве влажные отпечатки. Молчаливое признание. Признание слабости. Признание того, что кошмары сильнее его воли. И признание того, что он не один. — Проклятые голоса… — прошептал он хрипло, не глядя на Данте. — Они не умолкают. Ни на миг. Голос Вергилия в этот момент был надтреснутым, лишённым привычной стали. — Знаю, — так же тихо, почти шёпотом, ответил Данте. — У меня тоже свои. Больше они ничего не сказали. Слова были бы лишними и слишком грубыми для той хрупкой тишины, что установилась между ними. Вергилий медленно развернулся и пошёл обратно в комнату. В этот раз его шаги стали чуть твёрже. Данте последовал за ним, сохраняя дистанцию. Он не спрашивал разрешения, просто вошёл, притворил дверь и устроился в старом, потрёпанном кресле в углу, скрестив ноги и закинув их на подлокотник. Вергилий лёг на кровать, повернувшись к стене. Плечи полудемона были напряжены, но уже не как у загнанного зверя, а как у человека, который пытается сохранить остатки достоинства перед лицом стыда. — Мне не нужна нянька, Данте, — голос прозвучал приглушённо в подушку, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля. — А мне не нужен зомби-брат, который шатается по лестницам. Ты так всех демонов распугаешь и оставишь меня без работы, — парировал Данте, закрывая глаза, делая вид, что собирается спать. — Спи уже. Кто-то должен быть в форме, чтобы отгонять твоих демонов. И моих. Наступила тишина. Затем Вергилий, всё ещё не поворачиваясь, скинул ногой покрывало, что висело на борту кровати у его ног, тем самым отбрасывая в сторону кресла — молчаливое, неловкое, почти стыдливое приглашение: «Не смотри на меня. Не говори об этом. Но… останься». Данте открыл один глаз, увидел покрывало на полу. Уголок его рта дрогнул в почти незаметной улыбке. Он сполз с кресла, поднял покрывало и, вернувшись, накрылся им, устроившись поудобнее. Он не подошёл к кровати, давая брату пространство, но был в той же комнате. Дышал тем же воздухом. Через некоторое время дыхание Вергилия стало глубоким и ровным. На этот раз сон был спокойным. Тени под глазами казались менее тёмными. Данте не спал. Он сидел в кресле, охраняя сон своего брата, как когда-то их мать охраняла обоих. Видел тени под глазами Вергилия, лёгкую дрожь в пальцах, даже во сне. Видел цену, которую заплатил брат за свою силу. Цену, которую тот всегда тщательно скрывал под маской холодного превосходства. И Данте понял, что его самая важная миссия — в том, чтобы дать Вергилию, тому мальчику, который читал книги у камина, достаточно покоя, чтобы тот мог, наконец, уснуть без кошмаров. Хотя бы на одну ночь. И в этом молчаливом ночном дозоре он, возможно, находил немного покоя и для себя — достаточно, чтобы, наконец-то, уснуть.

***

Утро. Солнце наконец пробилось сквозь пыльные стёкла, заливая главный зал агентства потоками света, в которых кружились золотые пылинки. Данте, зевнув во весь рот, с наслаждением потягивался, готовясь к очередному «феерическому» заданию. Он вышел из своей комнаты, на ходу закидывая за спину Ребеллион, и замер на месте. Его мозг отказался обрабатывать картинку. У дивана, спиной к нему, стояла фигура. Высокая, статная, с безупречно прямой спиной. Длинное тёмно-синее пальто с изысканными голубыми узорами ниспадало с его плеч, скрывая знакомые очертания. Серебристые волосы были убраны с безупречной, почти болезненной аккуратностью. На поясе, в лакированных ножнах, покоился Ямато. Это был не тот измождённый, разваливающийся беглец в чужой одежде. Это был Вергилий. Цельный. Завершённый. Восстановивший не только силы, но и саму свою суть. Данте аж чуть дар речи не потерял. Он видел похожую картину бессчётное количество раз — на башне Темен-ни-Гру, в своих кошмарах. Но сейчас это зрелище вызвало не привычный приступ ярости или отчаяния, а нечто новое — щемящее, почти горькое восхищение. Его брат снова стал собой. Тем, кем был всегда. Но что это значило теперь? Вергилий, словно почувствовав взгляд близнеца, медленно обернулся. Выражение его лица было спокойным, взгляд — ясным и твёрдым, без намёка на вчерашнюю ночную слабость. В позе читалась не просто сила, а возвращённое право ею обладать. Их взгляды встретились. В воздухе повис немой вопрос. Первым нарушил тишину Вергилий. — Ты вчера говорил, что у тебя крупный заказ. Я пойду с тобой. Голос старшего из близнецов был ровным, лишённым язвительности, но и не просящим одобрения. Просто. Без предисловий. Без объяснений. Он не спрашивал разрешения, просто информировал. Данте, на секунду опешив, тут же натянул свою привычную маску. Он сделал шаг вперёд, с преувеличенной оценкой окинув брата взглядом с ног до головы. — Ну нихуя себе превращение, — свистнул охотник на демонов. — Снова в своих королевских облачениях, а? — он указал подбородком на Ямато. — И клинок при себе. Надеюсь, не для того, чтобы в очередной раз проткнуть им меня? Данте старался, чтобы это прозвучало как обычная ехидная шутка, но в его тоне сквозила неподдельная, острая забота. Он всё ещё видел того, кто падал в обморок у него на руках, чьё дыхание срывалось от кошмаров. Вергилий не стал оправдываться и не поддался на провокацию, лишь слегка повернул голову, а в глазах мелькнула та самая, знакомая искра холодного интеллекта. — Моя сила восстановлена достаточно, — старший из близнецов положил руку на рукоять Ямато, и это был не угрожающий жест, а утверждающий. — И моему терпению тоже требуется иная тренировка. Сидеть в четырёх стенах, поглощая твои запасы и наблюдая за твоим… стилем жизни, — он с лёгким отвращением окинул взглядом беспорядок, — перестало быть продуктивным. Мужчина сделал ещё шаг к двери, явно давая понять, что разговор окончен. Движение Вергилия было плавным и полным скрытой силы — того самого хищного изящества, которое Данте не видел в нём с момента его возвращения. Данте смотрел ему вслед, и на этот раз не скрывал тёплой, понимающей улыбки, тронувшей его губы. Он видел не Тёмного Рыцаря, не заклятого врага. Он видел брата. Своего упрямого, гордого, несломленного брата, который, пройдя через ад, унижение и хрупкое перемирие, выбрал быть рядом. Не из милости, не по необходимости, а потому что был готов. — Ладно, ладно, тёмный принц, — сдался Данте, подходя к нему и с притворной небрежностью похлопывая по плечу. Пальто было прохладным и идеально гладким под пальцами. — Только смотри, не отставай. И, ради всего святого, не испорть эту красоту. Стирать я всё равно не буду. Он толкнул дверь, впуская внутрь шум улицы и ослепительный утренний свет. Вергилий вышел следом, не отставая ни на шаг. Длинная и уверенная тень старшего легла рядом с тенью Данте. И впервые за очень долгое время они шли не навстречу друг другу, чтобы сразиться, а плечом к плечу, чтобы сражаться вместе.

***

Воздух на высоте был холодным и разрежённым, пахнущим озоном от разрядов демонической энергии и едкой смолой из ран поверженного существа. Тело массивного крылатого демона, больше похожего на испорченное божество, медленно распадалось в центре площадки, превращаясь в чёрный прах, уносимый ветром. Это был не просто переполох в канализации, а настоящий вызов — древний страж какого-то забытого портала, пробудившийся и прорвавшийся в человеческий мир. Работа на пару дней для одного Данте. Вместе они управились до вечера. Данте с удовлетворённым видом вытирал лезвие Ребеллиона о ещё дымящийся бок твари. Вергилий, стоя поодаль у самого края крыши, вкладывал Ямато в ножны, и это движение были выверенным, экономным, наполненным возвращённой силой. Они сработались почти без слов, их действия сливались в смертоносный танец, где каждый пас, каждый удар был интуитивно понятен другому. Казалось, они отточили это за всю свою недолгую совместную жизнь. — Неплохо, — Данте обернулся к брату, ухмылка медленно сползала с его лица, сменяясь непривычной серьёзностью. — Прям как в старые добрые. Только без твоих коронных попыток прикончить меня. Чувствуется прогресс. Вергилий бросил на него короткий взгляд, в котором на мгновение мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее усмешку. — Не даю тебе расслабиться. Твоя форма хромает. Слишком много лишних движений. — Ох, уж это мне расскажи, — Данте вздохнул преувеличенно театрально, но затем его выражение снова стало серьёзным. Между ними, уже по дороге на крышу, состоялась их короткая, почти ритуальная схватка — не для победы, а для проверки границ, для ощущения знакомого клинка противника, который теперь был союзником. — Кстати, о форме… и о наследии. Он сделал паузу, подбирая слова, глядя на Ямато у пояса брата. — Ты спрашивал, где я нашёл его. Я не просто нашёл. Я искал. Долго. Вергилий замер. В этот момент его взгляд стал внимательным, но настороженным. Он чувствовал смену тона, выход на опасную территорию. — После тех событий на острове Маллет… после того, как ты… исчез, я чувствовал это. Осколок нашей силы, наш кровный зов, но… другой. Слабый, но упрямый. Я всё ещё надеялся найти тебя, Вергилий, даже после того, что произошло. А нашёл… его. В Фортуне. Данте сделал шаг ближе, голос стал тише, но от этого только весомее. — Ямато был сломан. Пополам. Он лежал в святилище какого-то культа, поклоняющегося нашему отцу. И один малец… Неро. Его починил. Своими руками, своей силой. Восстановил за считанные секунды. И когда я почувствовал его силу… это был не просто запах крови Спарды. Это был твой запах, Вергилий. Твой отзвук. Твоя печать. Тишина, повисшая между ними, была оглушительной. Вергилий стоял не двигаясь, его лицо было маской невозмутимости, но глаза выдали шок. Они были широко раскрыты, в них метались обрывки давно похороненных воспоминаний: холодный ветер Фортуны, тёплые руки женщины, которую он оставил, чтобы продолжить свой путь к силе… И… Значит он, сам того не зная, оставил там часть своей силы, его сущности. Живой. Дышащей. — Мой… — это был не вопрос, а тихое, ошеломлённое признание. Все кусочки пазла сложились в единую, неоспоримую картину. Данте наблюдал за ним, видя, как в брате бушует буря. Он видел не гнев, а глубочайшее смятение, столкновение гордыни, ответственности и чего-то нового, незнакомого. — Он не знает, — тихо добавил Данте. — О нас. О тебе. Я… не сказал ему. Были причины не говорить, — он прервался, потупив взгляд вниз. Причиной «не говорить» была его собственная травма от бесконечных потерь. Охотник на демонов просто не хотел привязываться к мальцу из-за этого. Ни к кому не хотел. — Я хотел оставить ему Ямато тогда. Но в последний момент передумал. Не из скупости. И не из недоверия к нему. Просто… так было безопаснее. Для него. И, судя по всему, не прогадал. Неизвестно, что бы могло случиться, приди ты к нему, а не ко мне за своим клинком. Данте обречённо взмахнул рукой и повернулся, чтобы уйти, давая брату пространство для принятия решения, которое могло изменить всё. Но на полпути к лестничному пролёту остановился. Он не оборачивался, когда говорил дальше. — В общем… дело твоё. Решай сам, что с этим делать, — он глубоко вздохнул. — И… если захочешь уйти к нему… или по какой-то другой причине… то знай, что эта дверь всегда открыта. Не для врага. А для… ну. Ты знаешь. Голос младшего полудемона прозвучал приглушённо, но с абсолютной, кристальной искренностью. После объяснения, мужчина сделал шаг, ожидая услышать сзади звук разрывающегося пространства или шаги в противоположную сторону. Сердце сжалось в ожидании очередной потери. Но вместо этого он услышал тихий, но твёрдый голос: — Данте. Он обернулся. Вергилий стоял на том же месте. Но его поза изменилась. Исчезла настороженность, исчезло смятение. В его глазах была сложная, немыслимая для него ранее гамма чувств: принятие тяжести прошлого, ответственность за будущее и… что-то похожее на обретённый покой. — Твой диван ужасно неудобный, — произнёс Вергилий с прежним высокомерием, но в этом тоне сквозила не язвительность, а… почти что домашняя претензия. — И твой запах пиццы въелся во все щели. Кто-то должен навести здесь порядок. И, развернувшись, он первым пошёл к лестнице, ведущей вниз, в агентство. Домой. Данте смотрел ему вслед, и на его лице медленно расплылась самая широкая, самая настоящая и самая счастливая ухмылка за последние десятилетия. Они переступили порог агентства, и Данте, всё ещё с широкой улыбкой, бросил ключи на стол. — Ну что, принц тьмы, возвращаемся в наши скромные хоромы? Вергилий лишь коротко фыркнул, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку. В этом звуке не было и тени былого раздражения, лишь привычная, почти ритуальная реакция на давно устоявшуюся шутку. Это стало частью их фонового шума, такого же естественного, как скрип половиц. Он остановился посреди комнаты и, не оборачиваясь, произнёс своим ровным тоном: — И что ты всё печёшься о моём уходе? — старший из близнецов медленно повернул голову, бросив на Данте взгляд, полный привычного высокомерия, но в нём читалась странная, почти что уставшая снисходительность. — Похоже, твоя одержимость моей персоной достигла патологического уровня. Неужели моё общество настолько тебя радует? Данте замер на секунду, затем фыркнул. Но этот звук быстро перерос в сдержанный смех, а потом и в тот самый раскатистый, по-настоящему счастливый хохот, который, казалось, годами не звучал в этих стенах. Он провёл рукой по лицу, смахивая воображаемую слезу. — Чёрт возьми, Верг, — выдохнул Данте, всё ещё смеясь. — Ты никогда не изменишься. Вергилий наблюдал за ним, и то, что произошло дальше, было почти незаметно. Уголки его строгих губ дрогнули. Всего на миллиметр. Но это было несомненно. Лёгкая, почти призрачная улыбка, в которой не было ни насмешки, ни превосходства. Лишь тихое, глубокое понимание и то странное тепло, которое возникает, когда два одиноких шторма находят, наконец, общую гавань. — Как и ты, — тихо ответил он без единой капли яда в голосе. — Но знаешь? Не смей меняться. Данте замер. Смех прекратился, а его выражение лица сменилось искренним, оглушённым изумлением. Всё это время, да и не только, охотник считал, что его болтливость, бардак, упрямая человечность — всё это лишь раздражающие помехи для идеального, холодного воина, каким был Вергилий. А теперь… теперь это звучало как… как одобрение. Как просьба. Он смотрел на брата, и на его лице медленно расплылась новая, но уже более мягкая улыбка, полная понимания и той самой, глубокой теплоты, которую он так долго скрывал. — Эй, это мой коронный номер, — наконец выдавил охотник, чей голос вновь дрогнул от смеха и чего-то ещё. — Нечего присваивать мои фишки, — он сделал паузу, глядя Вергилию прямо в глаза, и тон голоса стал нарочито суровым, хотя глаза смеялись. — И… ты тоже не смей.