Глоссарий тишины

      В спальне на втором этаже царил относительный порядок — если, конечно, не считать стопки древних фолиантов, аккуратно разложенных на прикроватной тумбе. Вергилий, облачённый в тёмную домашнюю одежду, сидел в кресле у окна с кружкой кофе, погружённый в изучение трактата о демонических онтологиях. Это было единственное место, где было достаточно света для чтения и на данный момент абсолютно тихо. Рассвет только начинал заливать комнату серым светом, когда его чтение прервал настойчивый, раздражающе визгливый телефонный звонок, доносящийся снизу. Его брови сдвинулись. Кто этот никчёмный человек, осмелившийся нарушить утреннюю тишину таким пронзительным звуком? С безмолвным вздохом, полным презрения к миру, который не уважает его покой, он отложил книгу и спустился в главный зал. Данте, как обычно, спал на диване в позе, бросавшей вызов гравитации и здравому смыслу. Телефон на столе трезвонил, не умолкая, и младший из близнецов вполне себе успешно его игнорировал. Вергилий с холодным любопытством поднял трубку: — Агентство «Devil May Cry». — ДАНТЕ?! — в трубке раздался оглушительный, пронзительный визг молодой девушки. Вергилий инстинктивно на долю сантиметра отодвинул трубку от уха. — Ну наконец-то я до тебя дозвонилась! Ты вообще в курсе, что сегодня мой день рождения?! Я уже взрослая! Мне уже ВОСЕМНАДЦАТЬ! Вергилий стоял, держа трубку, с лицом, выражавшим полнейшее и абсолютное недоумение. День рождения? Восемнадцать лет? Каждый следующий вскрик лишь укреплял его в убеждении, что человеческие ритуалы — это форма массового помешательства. Тем временем Данте, разбуженный диким звонком и знакомым голосом, доносившимся даже до его спящего сознания, повернулся на другой бок, лицом к спинке дивана, и прорычал в неё: — Бро… скажи, что это просто ночной кошмар и мне этот звонок снится… Вергилий, всё ещё держа трубку, бросил взгляд на брата. Возможно, это и впрямь было кошмаром. — Особа на другом конце провода утверждает, что сегодняшний день является днём её рождения, — доложил он ровным тоном, словно робот. Данте, услышав это, безнадёжно вздохнул и простонал в пустоту, уже отчаявшись: — О, боже… избавь меня от этого… Старший из близнецов поднял бровь. Фраза прозвучала как прямая мольба о помощи. И он, будучи и сам не прочь избавиться от этого пронзительного голоса, воспринял её буквально. — Данте в данный момент недоступен, — заявил он бесстрастным, но окончательным тоном. — Он… на тренировке. Мужчина повесил трубку, не дожидаясь ответа. Однако блаженная тишина не наступила. Через две секунды телефон снова залился своим визгливым, настойчивым трезвоном. Вергилий замер, твёрдо сжимая пальцы. Терпение, и без того тонкое, лопнуло. Этот звук был хуже, чем скрежет демонической сущности. Он был… бессмысленным. И настырным. Взгляд, холодный и аналитический, скользнул по аппарату, затем по проводу, тянувшемуся к розетке. В привыкшем находить самые эффективные решения любых проблем сознании — обычно заключавшиеся в применении Ямато, — родился иной, столь же безжалостный план. Он не стал снова снимать трубку, даже не посмотрел на неё. С одним точным, почти небрежным движением, он наступил ногой на провод у самого основания и рывком выдернул его из розетки. Трезвон оборвался, уступив место той самой, желанной, абсолютной тишине. Данте, всё ещё лежавший на диване, приподнял голову и одним глазом наблюдал за этим актом вандализма. Увидев, что его брат сделал, он снова рухнул на диван всем телом, но на этот раз его плечи слегка задрожали от беззвучного смеха. Вергилий с удовлетворением выдохнул. Проблема была решена. Элегантно, эффективно и окончательно. Он повернулся к дивану. — А теперь, — его голос прозвучал твёрдо, — поднимайся. С дивана донёсся невнятный, сонный вой протеста, нечто среднее между «отстань» и «я сплю». — Данте, — Вергилий произнёс его имя с той самой интонацией, что не предвещала ничего хорошего. — Если ты сейчас же не встанешь… — Ну чего тебе? — Данте с трудом приподнялся на локте. Волосы охотника на демонов торчали в разные стороны, а взгляд был мутным от сна. — Чего приебался с утра пораньше? — На тренировку, — невозмутимо объявил Вергилий, скрестив руки на груди. — Раз я сказал, значит, так оно и есть. Данте уставился на него, пытаясь понять, не мистификация ли это. Но в глазах брата читалась непоколебимая решимость. И несмотря на ворчание и остатки сна, где-то глубоко внутри Данте шевельнулось тёплое, странное чувство. Совместная тренировка? С братом? Не попытка убить друг друга, а целенаправленная, общая деятельность, чтобы стать лучше? Это было… почти как в детстве, но иначе. И чертовски приятно. — Ладно, ладно, Ваше Высочество, — сдался он, с трудом отрывая себя от дивана. — Только дай пиццу сначала найти. Или ты это в свою программу «усовершенствования техники» не включил? Уголок губ Вергилия дрогнул: — Фаст-фуд — это костыль для слабой воли. Но, учитывая твоё плачевное состояние, я могу сделать исключение. На пять минут. И в этот момент, наблюдая, как брат, ковыляя, направляется на кухню с видом полного истощения, но беззлобно, Вергилий почувствовал странное удовлетворение. Не просто от предстоящей тренировки, а от этого простого, бытового утра. От того, что он может разбудить его, отшить какого-то назойливого человека и потребовать чего-то, и Данте — пусть и с ворчанием — послушается. Потому что теперь они были не просто братьями. Они были партнёрами. И это значило, что они могли дразнить друг друга, будить с утра пораньше и идти на тренировку, чтобы сражаться друг с другом уже не насмерть, а для того, чтобы стать сильнее. И они действительно направились на тренировку. В то самое заброшенное здание неподалёку, где обычно тренировался Вергилий. Пыльные лучи солнца пробивались сквозь разбитые окна, освещая бескрайнее пространство, заставленное ржавыми контейнерами и оборванными проводами. В центре этого царства запустения, на площадке, усыпанной обломками штукатурки, сходились два силуэта: Вергилий с Ямато на поясе и Данте, что уже держал Ребеллион в одной руке, замерли на мгновение, как два хищника, оценивающих друг друга. Воздух трещал от накопленной демонической энергии. Раунд 1. Вергилий атаковал первым — молниеносный выпад Ямато, нацеленный прямо в горло. Данте парировал Ребеллионом, и скрежет стали огласил зал. — Слишком предсказуемо, Ваше Высочество! — крикнул Данте, отскакивая назад. — Ты будто по учебнику фехтуешь! — А ты будто пьяный мастер, — парировал Вергилий, не меняя выражения лица. — Только без мастерства. Они сошлись вновь, их клинки выписывали в воздухе сложные узоры. Данте делал сальто назад, уворачиваясь от рассекающего удара, и тут же переходил в атаку, заставляя Вергилия отступать. — Один–ноль! — прокричал Данте, когда Ребеллион чиркнул по рукаву брата. — Помощь судьи не требуется. Я веду счёт, — холодно ответил Вергилий. — И пока что он 1–0. В мою пользу. — С чего это?! — Ты задел только ткань. Я же, — он указал взглядом на едва заметную царапину на груди Данте, — достиг цели. Раунд 2. Вергилий изменил тактику. Он не нападал, а создавал сеть из быстрых, точных ударов, вынуждая Данте постоянно быть в защите. Ямато свистел, рассекая воздух, каждый удар был выверен до миллиметра. — Что, устал, брат? — спросил Вергилий совершенно ровным, без одышки, голосом. — Твоя сила похожа на шквальный ветер — мощный, но неуправляемый. Моя же — как лезвие скальпеля. — Скальпелем сыт не будешь! — рявкнул Данте, собравшись и сделав мощный размашистый удар, который заставил Вергилия отпрыгнуть. Вергилий использовал момент. Вместо того чтобы парировать, он уклонился, и Ямато молнией метнулся к незащищённому боку Данте. Тот едва успел отскочить, но левый рукав его пальто был аккуратно распорот. — Два–ноль, — констатировал Вергилий. — Эй, это мой любимый рукав! — Теперь он стал твоим любимым рукавом с улучшенной вентиляцией. Раунд 3. Данте, наконец, перестал шутить. Его движения стали быстрее, опаснее. Он начал использовать окружение — отталкивался от стен, с разбега атаковал, заставляя Вергилия пятиться. Ребеллион, тяжёлый и мощный, обрушивался на Ямато с такой силой, что искры летели дождём. — Начинаю вспоминать, за что ненавидел эти тренировки, — сквозь зубы процедил Вергилий, блокируя особо яростный удар. — А я вспоминаю, как ты орал, когда я в детстве сломал твой тренировочный меч! — огрызнулся Данте. Он сделал обманный манёвр, присел и сделал подсечку. Вергилий потерял равновесие на долю секунды, но этого хватило. Ребеллион описал дугу и остановился в сантиметре от его шеи. — Два–один! — торжествующе заявил Данте. Вергилий медленно поднялся, отряхивая пыль с плеча. — Принимается. Раунд 4. Финальный. Они стояли друг напротив друга, грудь вздымалась в унисон. Никто не шутил. Это был чистый вызов. Данте бросился вперёд, Ребеллион занесён для решающего удара. Вергилий не стал уворачиваться. Он сделал шаг навстречу. Раздался оглушительный лязг. Они скрестили клинки, оказавшись в патовой ситуации, нос к носу. Сила, исходившая от них, заставляла вибрировать металлические балки под потолком. — Признай… — едва прошипел Данте. — …что я сегодня… в ударе… — Признаю… — с таким же усилием ответил Вергилий, но его руки не дрогнули. — …что ты сегодня… менее бесполезен, чем обычно… Уголки их губ дрогнули. Одновременно они оттолкнулись друг от друга, отскакивая на безопасное расстояние. Бой был окончен. Ничья в последней схватке. Данте убрал Ребеллион за спину, тяжело дыша, но с сияющими глазами: — Ну что? Каков вердикт, о мудрый судья? Вергилий плавно вложил Ямато в ножны: — Общий счёт… приемлемо. Ты смог нанести мне один чистый удар. Для начала этого достаточно. — Для начала? — Данте фыркнул. — Брось, я дал тебе прикурить! — Ты оставил мне семь открытых точек для контратаки, три из которых были смертельными, — невозмутимо парировал Вергилий. — Но твоя скорость… улучшилась. На пол процента. Данте рассмеялся, подходя и хлопая брата по плечу: — Знаешь, что это значит? — Что мне придётся потратить ещё неделю, чтобы выбить из тебя дурные привычки? — Нет! Это значит, что в следующий раз я тебя сделаю. И мы пойдём есть пиццу. За мой счёт. — Пугающая перспектива, — Вергилий повернулся и направился к выходу, но Данте видел, как его плечи расслабились. — Но… я рассмотрю это предложение. Они вышли из заброшенного здания, оставив позади следы своей «тренировки» — свежие сколы на бетоне и тишину, которая уже не казалась такой мёртвой. Для них это был не бой. Это был разговор. Выйдя, они остановились на залитом солнцем пустыре, заросшем бурьяном и усеянным битым кирпичом. Воздух, ещё недавно звеневший от лязга стали, теперь был неподвижен и тих. Пыль, поднятая их ногами, медленно оседала в лучах света. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, нарушаемая лишь их ровным, уже успокаивающимся дыханием. Вергилий остановился. Он смотрел на свои руки, слегка запачканные пылью и потом, всё ещё ощущая жар в крови от схватки, звон в пальцах от ударов о Ребеллион. Он поднял взгляд на Данте, который прислонился к старому фонарному столбу и смотрел на него не с вызовом, а с чем-то бесконечно более сложным — терпением и готовностью выслушать. — Я шёл сюда… — голос Вергилия прозвучал непривычно тихо, без привычной стальной брони. Он смотрел куда-то мимо Данте, в прошлое, сквозь стены склада и города, прямо в багровую бездну Ада. — …с одной мыслью, одной целью: победить тебя, забрать то, что моё по праву. Эта мысль… эта одержимость… была единственным, что грело меня в бесконечном холоде Преисподней. Она была тем якорем, что не дал мне исчезнуть, дала мне силы выжить, выбраться. Он медленно перевёл взгляд на Данте, в котором читалось непонимание, почти растерянность, как у учёного, столкнувшегося с явлением, опровергающим все его теории. — Я шёл за силой, за битвой. Шёл, чтобы наконец положить конец нашей вражде… или нашим жизням. Но вместо этого… — взгляд мужчины, казалось, окидывал не пустырь, а всё, что случилось с момента его падения на порог агентства: переливание крови, кошмары, разделённую пиццу, утренний кофе, их сегодняшний спарринг — все эти абсурдные, бытовые, живые свидетельства последних дней. —…вместо этого я получил… помощь. Он произнёс это слово с лёгким отвращением, как будто оно было горьким на вкус, как невыносимая уступка. Но в его тоне уже не было прежней ярости. Лишь усталое, ошеломлённое принятие какой-то новой, невероятной реальности, в которой его главный враг оказался… опорой. — И теперь… теперь я стою здесь, — старший из близнецов развёл руками, и в этом жесте была не только нелепость, но и капитуляция. — Я могу сражаться, могу противостоять тебе. Но это… это уже не та битва. И я не понимаю… что это теперь. Данте не сказал ни слова. Он видел борьбу на лице брата, настоящую, более тяжёлую, чем любая их схватка на клинках. Видел, как тот пытается осмыслить этот поворот, вписать его в свою стройную вселенную, где сила — всё, а слабость должна быть отринута, и не может. И тогда Данте оттолкнулся от столба. Он просто закрыл расстояние между ними и заключил Вергилия в объятия. Не порывисто, не яростно, а твёрдо, надёжно, по-взрослому. Притянул его к себе, чувствуя, как напряглось сначала тело брата, ставшее вдруг неподвижным и острым как клинок. А затем, через долгую секунду, оно медленно, очень медленно расслабилось в этой немой поддержке. Вергилий почти невольно склонил голову, касаясь плеча Данте серебристыми волосами. Данте не говорил, что прощает, не говорил, что понимает. Он просто держал его. Всё, что он хотел сказать — вся боль, все более двадцати лет тоски, вся ярость и вся любовь — было в этом молчаливом объятии, в этом прикосновении, которое было сильнее любых слов. Данте любил своего упрямого, сломанного и такого же сильного брата. И этим действительно было всё сказано. Вергилий не обнял его в ответ, но он и не оттолкнул. Просто стоял, позволив Данте держать себя. В скоре он почувствовал, как его повисшие вдоль тела руки, сжатые в кулаки, начали медленно разжиматься, раскрывая ладони. Он закрыл глаза, и в тишине пустыря, под безразличным солнцем, это молчаливое примирение, этот отказ от старой войны звучал громче, чем любой лязг их мечей.

***

Первые лучи солнца, словно осторожные разведчики, пробивались сквозь щели в ставнях, выхватывая из полумрака знакомые очертания: груды книг на тумбе, пальто, брошенное на стул, и два брата, нашедшие в этой комнате хрупкое перемирие. На кровати, прислонившись к её спинке, сидел Вергилий. Он уже не спал. Взгляд был устремлён в окно, но видел не город, а отголоски иных миров, что цеплялись за его сознание когтями из тьмы. Пальцы правой руки бессознательно сжимали и разжимали рукоять Ямато, лежавшую на коленях. Это был не боевой хват, а скорее тактильный якорь, связывающий его с реальностью, как ребёнок сжимает край одеяла в тёмной комнате. А в кресле у окна сидел Данте, что вновь вызвался охранять сон брата, только под конец всё равно уснул. Выражение его лица было совершенно безмятежным, а серебристые волосы были взъерошены. Вергилий медленно повернул голову. Взгляд, обычно холодный и оценивающий, смягчился, скользнув по спящему брату. В этих стенах, в этой тишине, черты Данте казались моложе, без привычной маски сарказма и бравады. Здесь он был просто… братом. Он вздохнул, почти неслышно. Затем, с нехарактерной осторожностью, поднялся. Его силуэт в простой тёмной одежде, без того тёмно-синего пальто, казался менее грозным, более уязвимым. Мужчина подошёл к креслу и на мгновение замер, глядя на Данте, словно всё ещё обдумывая самый эффективный способ его пробуждения. Но вместо резкого толчка или ледяного оклика он медленно протянул руку. Пальцы, десятилетиями сжимавшиеся только вокруг рукояти меча, легли на плечо брата. Прикосновение было на удивление мягким, почти невесомым, но твёрдым. — Данте, — произнёс Вергилий тихим голосом, что в утренней тишине звучал глубже и мягче, чем обычно, без привычной стальной брони. Он слегка потряс близнеца за плечо. — Данте. Просыпайся. Пора. Данте что-то пробормотал во сне, пытаясь отмахнуться от назойливого прикосновения, как от мухи. Но затем сознание медленно начало всплывать из глубин сна. Он заворчал и, наконец, открыл один глаз, зацепившись застывшим взглядом за фигуру, склонившуюся над ним. Мозг, ещё затуманенный сном, потратил секунду на обработку информации: утро… Вергилий… не нападает… будит… миссия… Второй глаз медленно открылся. Данте уставился на брата мутным и непонимающим взглядом. Но затем в глазах вспыхнуло осознание, и в них заплясали знакомые чёртики, смешанные с тёплой благодарностью. — Доброе утро, Вергилий, — хрипло произнёс он низким от сна голосом, но в нём звучала неподдельная, спокойная теплота. Они смотрели друг на друга — один, всё ещё сидя в кресле, с взъерошенными волосами, другой — уже собранный, прямой, но с тенью ночных кошмаров в глазах и с непривычно мягким выражением на обычно холодном лице. — Мы договорились, — напомнил Вергилий, отводя взгляд и выпрямляясь, снова натягивая на себя маску невозмутимости, но это уже была не броня, а скорее ритуал. — Миссия на рассвете. Ты проспал бы её, если бы я тебя не разбудил. — Ага, страшная потеря, — Данте зевнул во весь рот и потянулся, с хрустом разминая суставы. — Лучшее, что я видел на рассвете — это обратная сторона своих век. Но ладно, ладно, я встаю, — он попытался оторвать себя от кресла, уставившись на брата более внимательным взглядом. — А ты… как? — мужчина всё ещё видел тень в глазах близнеца. Тот замер на мгновение, затем повернулся к окну, откуда лился первый по-настоящему золотой свет. — Приемлемо, — ответил Вергилий. — Одевайся. Жду внизу. Не задерживайся. И… Доброе утро. И он вышел, оставив дверь приоткрытой, тем самым впустив в комнату запах утра. Данте окончательно оторвался от кресла, слушая уверенные, удаляющиеся шаги брата. Утренний свет падал на его лицо, и он улыбнулся — не своей обычной ухмылкой, а тихой, глубокой улыбкой человека, который наконец-то получил то, о чём даже боялся мечтать. Не просто брата назад, а это: это утро, этот ритуал, этот немой договор. Мужчина провёл рукой по лицу, сметая остатки сна. — Ну что ж, — пробормотал Данте сам себе, в голосе зазвенела твёрдая решимость. — На охоту. С братом.