Глоссарий тишины

      Прошло несколько дней с тех пор, как братья вместе стали ходить на тренировки. Солнце уже почти зашло за горизонт, приближая вечер. В агентстве царили тишина и покой. Вергилий, занявший стул за рабочим столом Данте, был погружён в изучение древнего тома. Его спина была безупречно прямой, пальцы медленно перелистывали страницы. Грохот распахнувшейся двери резко нарушил тишину. — Данте! Ты дома? Мы… — голос оборвался. На пороге застыли две фигуры. Две женщины. Это были Леди с её привычной ухмылкой и Триш — высокая, невозмутимая. Их взгляды упали на фигуру за столом. Не Данте. Секунда ошеломлённого молчания, за которой последовало леденящее душу осознание: Вергилий. Живой. Сидит за столом Данте, как у себя дома. С Ямато на поясе. И Данте нигде не видно. Для них, не знавших ничего о последних неделях, картина складывалась мгновенно и однозначно: худший из возможных кошмаров. Они обе думали, что Вергилий мёртв. По крайней мере, Триш сама видела, как Нело Анджело был повержен. Данте никогда не говорил прямо, но его скорбь, редкие затуманенные взгляды в никуда — всё говорило о том, что брат погиб. И вот он здесь. Тот же холодный, надменный демон, что едва не разрушил город пробуждением башни. И он один в логове Данте. Леди первой оправилась от шока. Лицо женщины исказилось не просто яростью, а животным страхом за друга. Рука рванулась к дробовику. — Ты… — выдохнула она, и в этом голосе был ужас. Её разум лихорадочно работал: Он мстит. Вернулся, чтобы забрать своё. Определённо что-то сделал Данте и теперь сидит на его месте. Триш не двигалась, но воздух вокруг неё зарядился энергией. Взгляд стал острым, словно бритва. Она видела то же самое: Вергилий, живой и невредимый, в сердцевине всего, что принадлежало Данте. Это не могло означать ничего хорошего. — Интересно, — произнесла Триш, чей голос звучал как обледеневшая сталь, — каким образом призраку удалось вернуть себе плоть? И где, собственно, хозяин этой конторы? — Что… ты с ним сделал? — Леди с трудом произнесла эти слова, чувствуя, как ком подступает к горлу. Вергилий медленно поднял голову от книги. Холодный и оценивающий взгляд полудемона скользнул по обеим женщинам. Это спокойствие, эта уверенность в себе в сердце логова его брата — всё это кричало об их самой страшной догадке. — Вашего клоуна тут нет, — произнёс он с привычной насмешкой, но для их воспалённого воображения это прозвучало как зловещее подтверждение самых страшных подозрений: «Он сделал с ним что-то. Он избавился от него». — Отвечай, ублюдок! — взревела Леди, уже наполовину выхватывая оружие. — Если ты тронул хоть один его волос…! Но Вергилий уже смотрел на Триш. На её лицо. На черты, которые он помнил с детства. Ева… Нет. Творение Мундуса, никак иначе. Чистый демон. Он чувствовал это. Сердце Вергилия сжалось. Это было хуже любого удара — видеть черты матери на творении Мундуса. Разум кричал о подделке, но глаза видели мать. Пришлось с силой сжать волю в кулак, но лицо он сохранил. Фыркнув, мужчина откинулся на спинку стула. — Мне не нужно «трогать» его, чтобы оказаться здесь, а что насчёт вас? — он сделал продолжительную паузу. — Рассмотрю ваш несанкционированный визит, как попытку покушения на чужую собственность. Только не в мою смену, мне жаль. Последние слова прозвучали с лёгкой насмешкой. Этот укол сработал. Леди взорвалась первой: — Ты говоришь о жалости?! Ты, который ради своей мании величия чуть не угробил брата и весь город?! Спарда наверняка сдох от стыда, когда узнал, что его «гордый наследник» — просто сумасшедший, одержимый псих! Но самые страшные удары нанесла Триш. Она сделала шаг вперёд. — О, он знает, — сказала Триш, глядя на Вергилия с притворной жалостью. — Мундус любил рассказывать, как он сломал сына Спарды. Как тот, кто так стремился к силе, стал его верным псом. Скажи, он хоть накормил тебя с руки за твоё послушание? Или ты довольствовался тем, что лизал его ноги? Голос демонессы прозвучал сладко и ядовито, обретая интонации, которые она помнила со времён Мундуса Услышав это, Вергилий замер. Он сжал пальцы, лежавшие на книге, в белый кулак. Слова Триш, произнесённые тем голосом, били точно в цель, вскрывая старые, гноящиеся раны. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. На мгновение он снова был в аду — слышал насмешки Мундуса, видел искажённое лицо матери. Второй рукой он судорожно сжал рукоять Ямато. Этого было достаточно. Ярость и боль, которые Вергилий пытался подавить, прорвались наружу. Всё это стало последней каплей, болезненной и невыносимой. — Замолчи! — его рык был нечеловеческим. Он резко встал, Ямато с оглушительным лязгом покинул ножны, лезвие указало на Триш. — Марионетка Мундуса. Тебе давно пора пожалеть, что используешь её лицо. Леди, увидев обнажённый клинок, выстрелила первой. Заряд из дробовика пробил воздух, но Вергилий был уже в движении, уворачиваясь и сметая со стола стопки листов бумаги вместе с книгами. — Я ждала этого! — кричала Леди, ведя шквальный огонь. — Чтобы лично отправить тебя обратно в ад! В тот же миг Триш метнула в него разряд молний. Пространство перед Вергилием рассёк синий клинок Ямато, поглотивший энергию и отбросивший её обратно с грохотом. Стены затрещали, где-то послышался грохот падения. И в самый неожиданный момент дверь агентства с оглушительным треском отлетела внутрь, ударившись о стену. — Ну что, братишка, не сильно тут скучал без… — весёлый возглас Данте, несущего два переполненных продуктами пакета, замер на его губах. Он скользнул оценивающим взглядом по комнате: опрокинутый стеллаж, разбросанные бумаги и книги, дымок от выстрела, Леди в боевой стойке с дымящимся стволом, а ещё Триш, сжимающая в руке сгусток энергии. И в центре этого хаоса — Вергилий с обнажённым Ямато. Ухмылка сползла с лица Данте, словно маска. На смену ей пришла гримаса раздражения и усталости. — Эй, эй, эй! — голос мужчины пророкотал, уже без веселья, но ещё без ярости. — Что за цирк в моём агентстве? Я всего на час отлучился! Он швырнул пакеты в сторону и в два шага оказался в центре комнаты, раскинув руки, тем самым физически разделив враждующие стороны. — Данте! — выдохнула Леди, чей взгляд был полон паники и непонимания. — Он… он же… — Он здесь, — холодно, но с оттенком растерянности, констатировала Триш. Она всё ещё оставалась готовой к бою, но молнии потухли. — Мы думали… Данте не дал им договорить, ибо уже всё понял. Понял по разрухе, по их лицам, по тому, как смотрит Вергилий. Он медленно обвёл взглядом комнату — задержался на новой дыре в стене, на бумажном хаосе на полу. А потом взгляд упал на брата. Мужчина увидел не просто боевую стойку и обнажённый клинок, а человека, которого только что загнали в угол, тыкая в его самые страшные раны. Увидел мельчайшее напряжение в плечах Вергилия, едва уловимую тень в его глазах — не столько ярости, сколько той самой, старой, выжженной боли, которую он узнавал слишком хорошо. И это зрелище обожгло его изнутри. Челюсти сжались так сильно, что послышался тихий, костяной хруст. Любой намёк на ухмылку испарился с его лица, сменившись холодной, отточенной маской гнева. Данте шагнул вперёд, и это присутствие внезапно заполнило комнату, став плотным и угрожающим. — Не знаю, что за пиздец тут произошёл, — голос охотника на демонов пророкотал низко и ровно, без привычной шутливой интонации, а взгляд, тяжёлый и неумолимый, был прикован к Леди и Триш. — Но, по-моему, кое-кому пора бы отсюда съебаться. Он встал рядом с братом, плечом к плечу, не заслоняя его, а вставая с ним в одну линию. Это был немой, но кричащий жест единства. — Данте! — попыталась возразить Леди, но он тут же обрушил на неё свой взгляд, заставив замолчать. — Сейчас не время для твоих выкрутасов, — отрезал охотник на демонов, в голосе которого не осталось ни капли снисхождения. — Ты перешла черту. Обе, — серьёзный взгляд скользнул по Триш. — И лучше сделайте это как можно скорее. Потом поговорим. Если у меня ещё будет настроение. Наступила тяжёлая пауза. Леди, всё ещё не до конца осознавая ситуацию, смотрела на него с непониманием. Триш, напротив, казалась скорее заинтересованной. Она видела Данте злым, но редко когда эта ярость была так сфокусирована и направлена на защиту другого человека. — Ты… Серьёзно? — тихо спросила Леди, опуская ствол своего оружия. — Более чем, — парировал Данте, не моргнув глазом. Леди на секунду задержала на нём взгляд, затем закинула дробовик за пояс и, развернувшись, вышла, буквально на пару секунд задержавшись в проёме, будто пытаясь что-то осознать. Триш задержалась на мгновение дольше. — Интересно, — произнесла она со знакомой насмешкой в голосе, но теперь приглушённой. — Защищаешь змею в своём гнезде, Данте. Надеюсь, он не укусит тебя за это. — Он уже кусался, — не моргнув глазом, ответил тот. — По-круче. И ничего, я всё ещё жив. Теперь твой ход. Исчезни. Триш покачала головой, развернулась и вышла вслед за Леди, отстукивая каблуками чёткий ритм по полу. Когда дверь закрылась за Триш и Леди, громовая ярость, что держала Вергилия, иссякла так же внезапно, как и возникла. Он не двинулся с места, пальцы всё ещё сжимали рукоять Ямато, но взгляд был устремлён в пустоту, видя не разгромленное агентство, а нечто иное. — Вергилий? — тихо позвал Данте, отодвигая опрокинутый стул. Ответа не последовало. Вергилий дышал неглубоко, прерывисто. Его тело напряглось, будто под невидимым грузом. Затем по нему пробежала мелкая дрожь. Данте видел, как лицо брата исказилось гримасой немой агонии. Видел, как побелели его костяшки на рукояти меча. Он сделал шаг вперёд. — Брат… Охотник был знаком с этими моментами. За последние недели он научился читать едва заметные признаки. На охоте — внезапная, длящаяся долю секунды остановка, когда Вергилий замирал, взгляд терял фокус, уходя в себя, пальцы непроизвольно сжимались. Дома — когда он, сидя с книгой, внезапно напрягался, плечи становились каменными, а дыхание замирало, будто он прислушивался к эху из другого мира. Данте научился мягко выводить его из этих состояний — шуткой, брошенной вскользь фразой, просто своим присутствием. Это были короткие замыкания, тени, которые он привык осторожно разгонять. Но то, что происходило сейчас, не имело с этим ничего общего. Это не была тень, а сам ад, разверзшийся у него на глазах. Триггер — лицо матери, голос, произносящий те самые слова, заставлявшие вспомнить время, проведённое в аду, а также Мундус, часто использовавший этот образ, — оказался слишком сильным. Слишком реальным. Вергилий не просто замер. Всё его тело содрогнулось в немом, но яростном противодействии невидимым мучителям. Он зажмурился, но это не помогало. Картины, что он видел внутри, были ярче и ужаснее любого кошмара:       Багровый свет. Запах серы и медной крови. Холод, пронизывающий до костей; холод, от которого не спастись. Цепи. Ледяные оковы на запястьях и лодыжках, впивающиеся в плоть, до хруста костей. Руки из тьмы, холодные и острые, как скальпели, впивались в его плоть. Не просто резали — сдирали. Полоска за полоской, медленно, с почти хирургической точностью, они отделяли кожу от мускулов. Вергилий чувствовал каждый сантиметр этого чудовищного оголения, каждый нервный узелок, оставшийся без защиты. Кровь не текла рекой — её выжимали капля за каплей, смешивая с чем-то едким, что заставляло раны гореть, как раскалённые угли. А потом началось другое. Грубое, животное насилие, целью которого было не просто убить, а осквернить саму его суть, разрывая, ломая, проникая внутрь с жестокостью, от которой разум пытался бежать, но был прикован к истерзанному телу. Он был не человеком и не демоном — лишь куском мяса, над которым глумились, испытывая на прочность саму идею его существования. И сквозь весь этот ад, сквозь пелену крови и боли, он видел её. Ева. Его мать. Стояла в нескольких шагах. Платье было совершенно чистым, словно ей не место в этом аду. А лицо… её прекрасное, доброе лицо… было спокойным. Безразличным. Она смотрела на него, на то, как его разрывают на части, и в её глазах не было ни ужаса, ни жалости. «Мама…» — хриплый, словно не его, голос вырвался из перекошенного рта. Вергилий из последних сил, сквозь невыносимую боль, потянул к ней руку — ту, что ещё не была сломана. Тот же жест, что он делал в детстве, в пустоту… В ту ночь, когда на него напали демоны, но он был один. Это был жест мольбы, жест надежды. И она отвела взгляд. Взгляд «Евы» нашёл в дыму и хаосе другого — маленького, испуганного Данте. И её лицо преобразилось. На нём появилась любовь, паника, забота. Она шагнула мимо Вергилия, протянув руку не ему, а его брату: «Данте! Держись за меня!» «Ева» схватила Данте за руку и, не оглядываясь, повела его прочь — в безопасность, в свет, оставив второго брата одного — окровавленного, изнасилованного, разорванного — в аду. «Нет…» — рука полудемона, всё ещё протянутая, бессильно упала. Это был не крик, а последний выдох разбитого сердца. Мундус не лгал. Он лишь показал ему правду, возведённую в абсолют. Да, она спасла Данте. Да, она оставила его. Он был не нужен. Не достоин. Брошен. И в этот миг, когда физическая боль достигла такого пика, что уже перестала восприниматься, а душевная рана разверзлась глубже любых ран на теле, по его грязному, окровавленному лицу прокатилась одна-единственная, обжигающе горячая слеза. Она была не от того, что его рвали на части, не от унижения, а от осознания, что его бросили. Тогда. И сейчас. И это — единственная правда его жизни.

Данте, наблюдая за братом, видел не просто кошмар, а полное, абсолютное разрушение. Он видел, как его гордый, несгибаемый брат превратился в изуродованную, истекающую болью тень самого себя. И это зрелище было настолько ужасным, что у Данте перехватило дыхание. Мужчина так же видел, как по лицу близнеца, искажённому немой гримасой агонии, катится та самая, одинокая слеза, как Ямато выпал из рук. И он всё понял. Понял, в какую именно бездну провалился его брат. Не в бездну боли, а в бездну одиночества, которое было страшнее любой пытки. — Вергилий! — голос Данте сорвался от ужаса, когда он бросился вперёд, хватая брата за плечи, чувствуя, как тело, всегда бывшее оплотом силы, теперь дрожит, словно в лихорадке. — Слушай меня! Ты не там! Это не реально! Но Вергилий, казалось, был уже по ту сторону слов. Он был там, в прошлом, окончательно и бесповоротно брошенный. И это зрелище было настолько невыносимым, что Данте почувствовал, как сжимается его собственное горло. Он обхватил Вергилия, держа его так крепко, как только мог, прижимая его голову к своему плечу, пытаясь своим присутствием, своим голосом, своим запахом — запахом оружейного масла, пыли и пиццы — вытащить его из той бездны. Вергилий пытался вырваться. Взгляд старшего из близнецов был диким, невидящими, полным того самого ужаса, что остался из прошлого. — Отпусти… — мужчина задыхался. Но Данте игнорировал сопротивление: — Ты выжил, чёрт возьми! Ты вернулся! Ты слышишь меня?! Постепенно яростные попытки вырваться ослабели. Дрожь не утихла, но теперь это была дрожь истощения, а не паники. Вергилий обмяк в его объятиях, всё ещё прерывистое дыхание было горячим и влажным на шее близнеца. Данте не отпускал, продолжая держать брата, пока волны кошмара не отступили, оставив после себя лишь опустошённую тишину. Они стояли так, казалось, вечность. Когда Вергилий наконец пошевелился, это был лишь слабый, отстраняющий жест. Данте медленно ослабил хватку, давая ему пространство, но оставаясь рядом, на расстоянии вытянутой руки. Вергилий не смотрел на близнеца, не мог. Взгляд был прикован к трещине в полу, а плечи ссутулены под невидимой тяжестью. — Он… — голос Вергилия был хриплым шёпотом, едва различимым. — Он использовал её образ. Мужчина замолчал, собираясь с силами, чтобы выговорить самое страшное: — Я видел… как она уходит. С тобой. И в этот миг до Данте дошло с такой ясностью, что почти физически кольнуло в груди. Вот оно. Корень всего. Не просто жажда силы. А та ночь. Та самая детская травма, которую Мундус нашёл, вывернул наизнанку и возвёл в абсолют. Он всегда подсознательно это чувствовал — ту пропасть одиночества в брате, но сейчас она предстала перед ним во всей своей ужасающей полноте. Данте закрыл глаза на секунду, подбирая слова. Они должны были быть идеальными. Не опровержением, не утешением. Правдой. — Вергилий, — голос младшего из близнецов прозвучал тихо и очень осторожно, будто он приближался к спящему зверю, — она… она кричала твоё имя. Охотник видел, как спина брата напряглась. — Её голос был… надорванным, полным ужаса. Она бежала через горящие обломки, звала нас обоих, — Данте сделал паузу, глотая комок в горле, сам возвращаясь в тот ад. — А я… я просто сидел, прижавшись к стене, недалеко от неё. Я был в ступоре. Она схватила меня за руку… и всё ещё кричала тебя. Пока… пока я не услышал, как её крик оборвался. Он посмотрел на застывшую фигуру брата: — Она не выбрала меня. Она просто… нашла меня первым. Случайно. А потом… её не стало. И тебя она не успела найти. Данте не сказал: «она бы спасла тебя», просто не мог этого знать наверняка. Но он дал брату единственное, что мог — иную правду. Не правду о спасении, а правду о её отчаянной попытке. Правду о том, что его звали, что его искали, что его не бросили по выбору, а потеряли по жестокой случайности войны. Воздух в комнате застыл. Вергилий не двигался, переваривая эти слова, эту новую, невероятную картину прошлого, которая рушила фундамент всей его взрослой жизни. Тишину, хрупкую, как тонкий лёд, снова нарушил скрип открывающейся двери. На этот раз никто не врывался. В проёме стояли Триш и Леди. Их позы утратили боевую готовность, а на лицах читалась неуверенность и дурное предчувствие. Они видели через окно достаточно — как Вергилий бился в немой агонии, как Данте держал его, — чтобы понять: они стали спусковым крючком для чего-то ужасного. Оба брата вздрогнули и резко обернулись. Данте инстинктивно шагнул вперёд, заслоняя Вергилия, чьё лицо снова стало каменным, но в глазах плескалась свежая волна боли при виде Триш. — Мы… — начала Леди, запинаясь, что для неё было несвойственно. — Мы вернулись, чтобы поговорить. Без оружия. — Видимо, мы задели не ту струну, — тихо добавила Триш, скользнув взглядом по Данте, а затем — со странным, новым пониманием — по Вергилию. Данте почувствовал, как его разрывает на части. Инстинкт кричал: «Выгони их!». Он боялся оставлять Вергилия с этим лицом, с этим голосом. Но он также боялся, что если брат уйдёт сейчас, в одиночку, кошмар поглотит его снова. Сейчас одиночество было его злейшим врагом. Решение пришло быстро, отчаянное и единственно верное. Мужчина обернулся к брату, блокируя ему вид на Триш своим телом, и посмотрел ему прямо в глаза. — Останься, — сказал Данте не приказывая, а прося. Его взгляд говорил: «Я здесь. Я не дам им тебя тронуть. Но ты должен это видеть, должен пройти через это». Вергилий замер. Взгляд метнулся от лица Данте к женщинам у двери и снова к Данте. Гордыня боролась с истощением, а желание бежать — с крошечной, едва теплящейся надеждой на то, что этот кошмар можно остановить. Он молча, почти незаметно, кивнул. Это была не капитуляция, а согласие на перемирие, на доверие. Данте обернулся к Леди и Триш с тем же серьёзным лицом, как и ранее. — Тогда садитесь. И слушайте. Объясню один раз, — он указал на диван у окна, ближе к двери. Когда те нехотя подошли и сели, Данте начал. Он говорил сжато, без прикрас, глядя куда-то в пространство между ними. — Он был в аду. У Мундуса. Долгие годы. Леди широко раскрыла глаза. Триш, знавшая Мундуса лучше, медленно выдохнула, заметно помрачнев. — Мундус, — Данте бросил взгляд на Триш, — использовал определённые образы… чтобы сломать его. Самые болезненные. — он не стал вдаваться в подробности, но по тому, как сжались его кулаки и как напряглась спина Вергилия, всё было ясно. — Твой облик, Триш… был одним из его любимых орудий. Потому что он копирует нашу мать. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Леди смотрела на Вергилия не с ненавистью, а с ужасом и постепенным пониманием. Триш закрыла глаза на секунду, как будто принимая на себя тяжесть этого откровения. — Я… не знала, — наконец проговорила Триш. Голос демонессы потерял всю свою привычную иронию. Он был тихим и искренним. Она смотрела на Вергилия. — Мундус был повержен, но Вергилий всё ещё оставался в аду. Он вырвался оттуда всего несколько недель назад, — голос Данте дрогнул. — Едва живой. И сейчас он пытается прийти в себя. А вы вломились сюда и устроили ему… повторение его худших кошмаров. Леди опустила голову, краснея от стыда. Триш медленно поднялась, но движения были лишены привычной театральности. Она сделала шаг вперёд, но остановилась на почтительном расстоянии, глядя прямо на Вергилия. — Вергилий, — произнесла она, без капли насмешки в голосе. — Я приношу свои извинения. Я не желала… причинять такую боль. Я не знала, — Триш сделала паузу. — Мундус создал меня как орудие. Я не хочу быть им снова. Особенно против… Она не закончила, но все поняли: против тех, кого он уже сломал. Вергилий не ответил. Он не кивнул, не принял извинения. Просто смотрел на неё взглядом, в котором уже не было слепой ярости. Была усталость. Глубокая, бездонная усталость. Но он не отвернулся. Он выдержал её взгляд. И в этом был его молчаливый, огромный шаг вперёд. Данте наблюдал за этим и чувствовал, как камень сваливается с его души. Это было не прощением, а началом. Началом долгого и трудного пути, но теперь, по крайней мере, они не шли по нему в полном одиночестве.

***

Ночь давно опустилась на город, когда Триш и Леди наконец ушли, оставив за собой гнетущую, но уже не враждебную тишину. Данте запер дверь на этот раз — не чтобы удержать кого-то внутри, а чтобы оградить от внешнего мира. Он повернулся к брату. Вергилий стоял у окна, глядя на ночной город, его профиль был резок и непроницаем в лунном свете. — Всё в порядке? — тихо спросил Данте, подходя ближе. Вергилий не ответил сразу. Он будто прислушивался к тишине внутри себя, к эху отзвучавшей бури. — Достаточно, — наконец произнёс старший из близнецов. Это не было признанием слабости, а констатация факта: он выстоял. Он не сломался. Не убежал. Они поднялись наверх. Данте погасил свет в своей комнате, оставив дверь приоткрытой. Он не лёг, а сел в кресло, готовый к ночной охране. Вергилий лежал на кровати, отвернувшись к стене, но его дыхание было ровным — не сонным, но и не затравленным. В тишине комнаты голос Вергилия прозвучал негромко, но абсолютно чётко, обращённый больше к самому себе, чем к Данте: — …рад, что ты не прошёл через это. В этих нескольких словах заключалась целая вселенная: признание, боль, защита. И страшная, неизбывная благодарность за то, что хоть один из них остался цел. Это была самая искренняя и самая горькая форма братской любви, на которую он был способен. Данте сжал подлокотники кресла, чувствуя, как по его щекам катятся беззвучные слёзы. Он не сказал ничего. Не было слов, которые могли бы ответить на такую исповедь. Мужчина просто сидел в темноте, охраняя сон брата, зная, что самые страшные демоны всегда приходят изнутри. И что исцеление — это не быстрый поход, а долгая, изнурительная осада собственных крепостных стен. Первый штурм они отбили. Но война ещё не была выиграна.