Глоссарий тишины

      Спираль, уходящая вниз, казалась бесконечной. Они двигались по узкому металлическому мостику, опоясывающему колодец пустоты, где внизу, в багровом мареве, угадывались очертания некоей гигантской конструкции. Воздух гудел низкочастотным гулом, исходящим из самых недр сооружения, и этот гул отзывался неприятной вибрацией в костях. Спуск был вынужденно медленным и осторожным; каждый шаг мог быть последним, каждая тень на уровне ниже — засадой. Их уже нашли в туннелях, и теперь любая опрометчивость грозила обрушить на них всю мощь этого места. Вергилий шёл первым, скользя взглядом по окружающим структурам с привычной аналитической холодностью, но внутри царил хаос. Не страх перед неизвестностью — с этим он справлялся безупречно. И не неуверенность в своих силах — в них он не сомневался никогда. Разум мужчины, обычно ясный и отточенный, как лезвие Ямато, был рассеян. Воспоминание накатывало волнами, нарушая концентрацию: грубость его собственного порыва. И… ответ Данте. Не отпор, не насмешка, а та самая, исследующая, невыносимо нежная ответная волна, что растворила его ярость и обнажила нечто сырое и уязвимое. А сейчас Вергилий чувствовал исходящую от брата боль — не физическую, а ту, что пронзает глубже любого клинка. Боль от его же трусливого отступления. Он видел краем глаза, как Данте пытается держать лицо, как шутки близнеца становятся всё более натянутыми, и каждый такой неудавшийся каламбур был очередным ударом по их хрупкому общему достоянию — тому доверию, что они с таким трудом выстраивали все эти недели. Именно это доверие сейчас висело на волоске. И Вергилий, к своему собственному удивлению, понимал: ему не всё равно. Более того, он осознавал необходимость действий. Пока не поздно. Пока молчание и отчуждение не превратили ту самую черту, что они переступили, в непроходимую пропасть. Мысль о необходимости диалога, столь же чуждая ему, сколь и неизбежная, крутилась в голове, не находя выхода. Тишину, нарушаемую лишь гулом и их шагами, внезапно разрезал голос Данте. Он прозвучал непривычно серьёзно, без привычной бравады: — Кхм… Наверное, в нашей ситуации лучше разделиться. Вергилий замер, медленно поворачиваясь к нему. Неро, шедший сзади, хмуро поднял бровь. — Ты сдурел? — отрезал юноша. — Нас и так тут мало, а ты предлагаешь разбежаться? — Нет, он прав, — неожиданно тихо поддержал Вергилий, изучая Данте своим пронзительным взглядом, пытаясь понять подоплёку. Предложение было тактически верным, но исходило оно не из холодного расчёта, а из того же болезненного клубка эмоций, что терзал его самого. Данте, избегая прямого взгляда с братом, жестом указал вниз, в багровое сердце комплекса: — Этот… кто-то… пародирует и Ямато, и Ребеллион. Скрещивает их принципы. Скорее всего, для него будет идеальным уловом, если мы будем вместе. Наши мечи… они могут резонировать с его установками. Сделать нас мишенью или, что хуже, источником энергии для его финального эксперимента. По отдельности мы для него — просто угроза. Вместе — мы можем стать батарейкой. Логика была железной. Слишком железной, чтобы быть спонтанной. Данте явно обдумывал это, ища не просто тактическое решение, а выход из мучительной ситуации, в которой они оказались. Разделиться — значит, дать друг другу передышку. Значит, не видеть, как брат отворачивается. Значит, на время отложить тот разговор, к которому оба были не готовы, но необходимость которого висела в воздухе, тяжелее демонического смога. Вергилий медленно кивнул, его лицо в этот момент было невозмутимой маской, но в глазах читалось понимание и… странное, колючее облегчение. — Разумно, — произнёс старший из близнецов, и в этом одном слове было принято решение. — Мы охватим большую территорию и снизим риск синхронного захвата. — То есть вы оба сошли с ума, — констатировал Неро, смотря на них с отчаянием. — Ладно. И как делимся? Вергилий уже оценивающе смотрел вниз, намечая цели. — Я спущусь ниже. Энергетический след Ямато там наиболее силён. Я найду его источник. Данте, — мужчина на мгновение всё же встретился с ним взглядом, и в воздухе снова запахло озоном, — займётся средними уровнями. Ищи следы Ребеллиона, любые аномалии поглощения энергии. — А я? — спросил Неро. — Ты, — Вергилий скользнул по нему взглядом, — останешься здесь, на верхних ярусах. Будь начеку, напасть могут и отсюда. А если один из нас попадёт в беду, именно ты сможешь прийти на помощь, не будучи втянутым в основную ловушку. Верхние уровни огласились возмущённым криком Неро: — Что?! Остаться тут, как какой-то мальчик на побегушках? Ты серьёзно?! Я не для того тащился сюда, чтобы хуи пинать! Демоническая рука юного охотника сжалась в кулак, синее пламя заиграло вокруг костяных пластин. Он жаждал действия, жаждал быть полезным в самой гуще боя, а не ждать в резерве. Вергилий, уже стоя на краю платформы, готовый спрыгнуть вниз, обернулся. Взгляд полудемона был не холодным и не высокомерным, а невыносимо тяжёлым и полным привычной серьёзности. — Если с нами что-то случится, — голос прозвучал тихо, но с такой железной убеждённостью, что слова повисли в воздухе, как приговор, — вся надежда будет на тебя. Фраза ударила Неро прямо в солнечное сплетение, выбив из него весь пар. Он замер, возмущение сменилось ошеломлённым молчанием. Эти слова не были попыткой его унизить. Это было признание. Признание его силы, его роли. И осознание той чудовищной ответственности, что на него возлагали. Он сгрёб пальцами свои серебристые волосы и с силой выдохнул, отворачиваясь: — Чёрт… Ладно. Валите уже. Не говоря больше ни слова, Вергилий шагнул в пропасть, его тёмно-синее пальто смешалось с багровыми тенями.

***

Нижние уровни встретили Вергилия гробовой тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием энергии и далёкими, приглушёнными стонами. Воздух был спёртым, пахнущим смертью, отчаянием и металлом, пропитанным демонической скверной. Стены были испещрены швами от сварки и тянущимися пучками проводов, пульсирующих тусклым светом. Мысли о Данте, о той боли в его глазах, навязчиво преследовали Вергилия, как назойливые мошки, мешая полной концентрации. Он с силой отогнал их, заставив разум сосредоточиться на деталях. Тела киборгов-гибридов, разбросанные в предыдущих стычках, были лишь вершиной айсберга. Дойдя до запечатанного отсека, он нашёл то, что искал. Длинный коридор, уставленный по обе стороны прозрачными капсулами, заполненными вязкой жидкостью. В них плавали, соединённые трубками и проводами, демоны. Не чистокровные твари из Бездны, а искусственно выращенные уродцы, чьи формы были искажены и собраны, словно чудовищный конструктор. Они пребывали в состоянии анабиоза, их конечности дёргались в конвульсиях — явный признак незавершённого процесса. Зрели. Станут основой для новых экспериментов, для новой армии. Вергилий смотрел на них с ледяным, безразличным презрением. Уничтожить их сейчас — дело одного взмаха Ямато. Но это было бы грубо, неэффективно и привлекло бы внимание. Вместо этого его острый взгляд выхватил в стене главный силовой кабель, питающий всю систему жизнеобеспечения капсул. Один взмах Ямато и он разрвал это соединение. Раздался тихий щелчок, и тусклый свет внутри капсул погас. Подача энергии и демонического импульса прекратилась мгновенно и безвозвратно. Связь была разорвана. Тела в капсулах задёргались в последней агонии и начали медленно, с тихим шипением, разлагаться, превращаясь в инертную органическую массу. Он двинулся дальше, вглубь логова, и тут Ямато на его поясе издал тихое, высокочастотное гудение. Резонанс. Сильный, чистый, болезненно знакомый резонанс, который шёл из-за массивной бронированной двери в конце зала. Вергилий замедлил шаг. Каждое его движение было теперь выверено. Он не стал взламывать дверь. Только подошёл к панели и, используя тот же принцип, что и с капсулами, тонким импульсом силы Ямато заставил замок отключиться. Дверь бесшумно отъехала. Помещение за ней было небольшим и почти пустым. В центре, скованный по рукам и ногам массивными цепями, покрытыми рунами подавления, сидел демон. Его форма была изменчивой, полупрозрачной, как у Ахерона, но вместо багровых вспышек агонии от него исходил ровный, печальный серебристый свет. Но не это заставило кровь Вергилия стынуть в жилах. На шее существа, ярко алея на фоне его призрачной плоти, висел амулет. Золотая цепочка и идеально отполированный красный камень, огранённый в виде капли. Тот самый амулет. Подарок их матери. Тот, что был у него. Тот, что он потерял, считал уничтоженным в огне того дня. У Данте был его брат-близнец, серебряный. Ледяная волна прокатилась по спине Вергилия. Кто-то знал слишком много. Слишком лично. Он сразу понял, что это за демон. Мнемон — существо, рождающееся не из боли, а из утраченных воспоминаний, из вырванных страниц прошлого. Но, как и Ахерон, этот Мнемон был неестественным. Сконструированным. Он не просто хранил память. Он был её воплощением. И сейчас он был прикован, как батарейка, как живой артефакт, питающий своего создателя силой самого дорогого, что было у сыновей Спарды, — силой их утраченного детства. И в этих мерцающих глазах Вергилий увидел не злобу, а отражение старого дома, пылающего в огне, и тихую, детскую печаль. Взгляд Вергилия, прикованный к амулету, анализировал его с ледяной, отчаянной ясностью. Нет. Это был не его камень. Тот, подлинный, был тяжелее, огранён его отцом, а свет в нём был глубоким и тёплым. Это — подделка. Стекляшка, пусть и искусно обработанная. Свет преломлялся в ней косо, дёшево, выдавая грубую подделку. Но даже эта бутафория била по незаживающей ране с силой кувалды, вызывая в памяти запах дыма, крики и потерю, что сжигала изнутри все эти годы. В этот момент демон раскрыл глаза. Они были не звериными щелями, а бледными, почти человеческими, и полными той же тихой, всепоглощающей печали, что висела в воздухе комнаты. Но когда его взгляд упал на Вергилия, печаль сменилась первобытным страхом. Существо издало протяжное, свистящее шипение, и его полупрозрачное тело забилось в цепях. Цепи, покрытые рунами, вспыхнули багровым сиянием, и Мнемон взвыл от боли, но его форма стала уплотняться, из призрачного пятна превращаясь в реальную угрозу. Битва началась не с яростного рывка, а с мёртвой тишины. Вергилий не двигался, рука лежала на рукояти Ямато. Он изучал противника, ища слабое звено в системе его пут. Но Мнемон не стал ждать. Одно из его щупалец, больше похожее на клубок спутанных теней, вытянулось с невероятной скоростью, неся на конце осколок застывшего света — воспоминание о лезвии, едва не поразившем Вергилия в детской схватке с младшим братом. Вергилий парировал удар Ямато почти небрежно, синее лезвие рассекло тень с тихим свистом. Но в момент соприкосновения в его сознании вспыхнул образ: он, мальчик, испуганно прижимающийся к качелям, а перед ним — уродина с окровавленными клыками. Запах страха. Его собственного. Он отшатнулся — не физически, а разумом. Это было на секунду. Он с силой встряхнул головой, отгоняя наваждение. «Контроль. Нужен контроль». Мнемон, почувствовав уязвимость, атаковал с новой силой. Его форма постоянно менялась, порождая из своей субстанции призрачные копии клинков, когтей и даже лиц — искажённых масок людей, что Вергилий мельком видел за свою долгую жизнь. Каждая такая атака была не просто физической угрозой. Она была вырванным из памяти якорем, который тянул его на дно прошлого. Вергилий двигался с убийственной грацией, а в воздухе парили синие энергетические клинки, готовые атаковать. Ямато выписывал в воздухе сложные узоры, рассекая иллюзии одна за другой. Он не тратил силы на мощные удары, понимая, что имеет дело с энергией, а не с плотью. Каждое движение было выверено, каждый выпад — точен. Он отрубил одно из щупалец, и в ушах у него пронзительно зазвенел смех Данте — не сегодняшнего, а того, маленького, беззаботного. Того, что он когда-то должен был защищать. Вергилий замер, и на этот раз лезвие дрогнуло в его руке. Сердце сжалось от внезапной, острой боли. «Не сейчас. Соберись». Но Мнемон не давал передышки. Демон сжимался, становясь плотнее, и из его груди вырвался сгусток чистой, нефильтрованной памяти. Не образ, а ощущение: горячие объятия матери, запах её духов, смешанный с пылью и дымом горящего дома, голос, напевающий колыбельную. Вергилий отпрянул, как от удара током. Дыхание сбилось. На мгновение он снова стал тем испуганным ребёнком, потерявшим всё. Этого мгновения хватило. Цепь на руке Мнемона, та самая, что должна была сковывать его, с грохотом распалась, не разорвавшись, а просто… рассыпавшись на части, будто её удерживала лишь воля, а не металл. Высвобожденная конечность, длинная и гибкая, метнулась к Вергилию. На её конце, свисая на золотой цепочке, болтался тот самый красный стеклянный амулет. Он просвистел в сантиметрах от лица Вергилия. Слишком близко. Слишком знакомо. Проклятый амулет оказался прямо перед глазами полудемона, заполнив всё его поле зрения. Искривлённое, дешёвое стекло поймало отсвет багрового аварийного света и на мгновение вспыхнуло именно так, как вспыхивал тот, настоящий. Разум Вергилия, закалённый в аду, выдержавший расчленение, на этот раз дрогнул и рухнул. Стены лаборатории поплыли, расплылись в клубах чёрного дыма. Звук битвы, шипение Мнемона, гул механизмов — всё это заглушил нарастающий, оглушительный рёв огня и далёкие, знакомые крики. Он больше не стоял в логове безумного учёного. Он провалился в кошмар наяву. Разум Вергилия был в аду. Не в метафорическом, а в том самом, что был выжжен в его памяти белыми раскалёнными клеймами Мундуса. Воздух был густым, обжигал лёгкие смесью серы, крови и тлена. Его тело пронзали шипы — не символы, а настоящие, холодные прутья адамантина, пропитанные ядом, который не убивал, а лишь растравлял нервы, превращая каждое микроскопическое движение в агонию. Он был распят, обнажённый и беспомощный, пригвождённый к скале не только металлом, но и собственной сломленной волей. — Сопротивляешься, — раздался голос. Голос, от которого сжималось сердце. Голос Данте. Но искажённый, лишённый тепла, насквозь пропитанный ледяным презрением. — Столько лет прошло, а ты всё тот же слабый мальчик, чью плоть разрывали на части демоны. Смотреться в зеркало не надоело? Невидимая сила с грубой жестокостью дёрнула его за волосы, заставляя выгнуть шею и смотреть вперёд. Перед ним, в дымной мгле, возникла фигура. Данте. В своём красном пальто, с привычной ухмылкой. Но в его глазах не было ни искорки веселья, ни скрытой заботы — лишь пустота и насмешка. — И что тебе дала твоя сила? — продолжил призрак, приближаясь, и вращая на пальцах тот самый красный амулет. — Она привела тебя ко мне. Сломленного. Униженного. Ты стал идеальным слугой. Я почти горжусь тобой, братец. Он бросил амулет на залитую кровью землю и с хрустом, который отозвался в костях Вергилия, раздавил его каблуком. — Он никогда не придёт за тобой, — «Данте» наклонился так близко, что Вергилий чувствовал его дыхание, холодное, как могила. — Потому что ты для него — лишь неудачное воспоминание. Пятно на его репутации. Он рад, что ты мёртв. Он свободен. И тогда началась настоящая пытка. Это была не физическая боль — клинки Мундуса были детской забавой по сравнению с этим. Это было ощущение, как когтистые тени вырывают из него клочья его демонической сущности, его памяти, его гордости. Он чувствовал, как стирается лицо матери, как гаснет тепло её рук, как забывается звук её смеха. Всё, что делало его тем, кем он был, методично выжигалось, оставляя лишь пепел и боль. Вергилий пытался закричать, но его горло было сжато тисками ужаса, и он мог лишь беззвучно хрипеть, чувствуя, как его воля растворяется в этом море страдания. И в самый пик этой агонии, когда тьма уже готова была поглотить его целиком, в самом центре этого хаоса вспыхнула крошечная, но нестерпимо яркая искра. Образ. Не это жалкое подобие, а другой: Данте, приютивший его. Данте, неоднократно вырывающий его из кошмаров. Данте, с обречённой ухмылкой, бросающийся между ним и Неро. Данте, с паникой в глазах, вцепившийся в его плечи в больнице. Данте, тихо шепчущий «не порть момент» в тишине агентства. Это не он. Мысль пронзила сознание, как удар Ямато. Чистая и безоговорочная. Его Данте… тот заботливый дурак… он где-то там. Это не ОН. Данте бы… НИКОГДА. Глаза Вергилия, полные отражения адского пламени, медленно поднялись и встретились с пустым взглядом марионетки. И в них уже не было страха или отчаяния. В них бушевала чистая, первозданная ярость. Не за себя. За брата. За осквернение его образа. — Ты… — голос, сорвавшийся в хриплый шёпот, был полон такой ненависти, что сам воздух ада задрожал. — Ты пожалеешь, что посмел использовать его образ. Оковы, державшие его, не разорвались — они исчезли. Они были порождением его собственного страха, и теперь, когда страх был сожжён яростью, им не было места. Пальцы полудемона сомкнулись вокруг рукояти Ямато, материализовавшегося в его руке. Он поднялся. Не встал — поднялся, как тень, отбрасываемая внезапно вспыхнувшим светом. Призрак «Данте» отступил на шаг, а та самая маска насмешки на мгновение дрогнула, сменившись недоумением. Это было всё, что нужно Вергилию. Он не бросился в атаку. Он просто исчез и появился перед марионеткой. Один выпад. Быстрый, как мысль, и точный, как закон мироздания. Синяя дуга Ямато рассекла призрачную форму пополам. Ни крика, ни взрыва — лишь тихий, хрустальный звон, будто разбилось огромное зеркало. Иллюзия рассыпалась на миллионы осколков, которые испарились, не долетев до земли. И в тот же миг, в реальном мире, Вергилий, стоявший перед Мнемоном, совершил то же движение. До этого застывшее в ступоре тело взорвалось действием. Ямато, всё ещё находившийся в его руке, описал ту же смертоносную дугу. Лезвие, заряженное не только силой, но и всей мощью его воли, пронзило ядро демона. Серебристое свечение Мнемона вспыхнуло ослепительно белым, а затем погасло. Полупрозрачное тело твари схлопнулось, как лопнувший пузырь, с тихим вздохом, оставив после себя лишь запах озона и старых книг. Тишина. Вергилий стоял, тяжело дыша, пальцы всё ещё белы от сжатия рукояти. Адский пейзаж исчез, сменившись стерильными стенами лаборатории. Не было ни цепей, ни шипов. Не было насмехающегося брата. Он был один. Он выбрался сам. Без помощи Данте. Но именно мысль о нём, о настоящем Данте, стала тем светом, который вывел его из тьмы. Мужчина медленно вложил Ямато в ножны. Звук, который издал клинок, возвращаясь в ножны, был тихим, но полным завершения. Он победил не только демона. Он победил самый страшный из своих кошмаров. И теперь он знал — где-то там, в этих стальных лабиринтах, находится его брат. Не призрак, не насмешник, а тот самый дурак, который, возможно, так же нуждался в нём сейчас. Вергилий рванулся с места, как выпущенная из лука стрела. Все мысли, все аналитические выкладки, всё ледяное самообладание — всё было сметено одной всепоглощающей командой, выжженной в подкорке мозга: «Найти Данте». Он быстро добрался до среднего уровня, мчался так быстро, как только мог. Шаги отдавались эхом в металлических коридорах. Повсюду виднелись следы недавней яростной схватки — вмятины от ударов, опалённые взрывами панели, разбросанные обломки гибридов. И кровь. Тёмная, демоническая кровь, медленно исчезающая, испаряющаяся в воздухе. Она была повсюду. Слишком много её было. ДАНТЕ! Имя стучало в висках в такт бешено колотящемуся сердцу. Ему казалось, он бежал целую вечность, а сердце сжималось всё сильнее, предвещая нечто непоправимое. И вот Вергилий достиг цели. Огромный зал, больше похожий на ангар. И там… Ужас, холодный и острый, как клинок, пронзил его всего, сковывая дыхание. Данте… Младший из близнецов был без сознания, пригвождённый к главной поддерживающей колонне зала. Но не шипами и не цепями. Собственный меч Данте, Ребеллион, был с чудовищной силой воткнут ему в грудь, пройдя навылет и вонзившись в металл позади. Чётко, прямо в самое сердце. Он был неподвижен, голова бессильно склонилась на грудь. Но самое ужасное было его лицо. Оно не было искажено гримасой физической агонии. На нём застыло выражение глубокой, вселенской, душевной боли. Как будто тот видел нечто, сломавшее его изнутри, прежде чем клинок вообще коснулся его плоти. А перед ним, отбрасывая гигантскую тень, стояла огромная тварь. Демон, напоминающий дракона, собранного из обломков крыльев, теней и сияющих энергетических жил. Такой же странный, сконструированный, как Ахерон и Мнемон. Вергилий узнал его. Анима Вораго — Пожиратель Душ. Тварь, питающаяся не плотью, а самой сущностью, оставляя лишь пустую оболочку. И в этот миг Анима Вораго действовал. Демон не стал атаковать Вергилия. Его змеиная шея изогнулась, пасть разверзлась, не издавая звука, и поглотила тело Данте целиком. Вместе с Ребеллионом, всё ещё пронзавшим тело насквозь. Демон втянул их в себя, словно тень, растворяющуюся в ещё большей тени — беззвучно, стремительно, кошмарно. Всё произошло за долю секунды. Прежде чем Вергилий успел сделать хоть шаг, хоть взмахнуть клинком, демон с грохотом обрушился вниз, проломив пол и исчезнув в образовавшейся дыре, унося в своей утробе его брата, а заодно и меч. И Вергилий… застыл. Маска, та самая, что не дрогнула ни в аду Мундуса, ни перед лицом собственных кошмаров, в этот миг не просто дала трещину. Она рассыпалась в прах. — Н-ет… — это был не крик. Это был сдавленный, хриплый выдох, полный такого немого, всесокрушающего ужаса, что воздух вокруг похолодел. Он видел это. Он чувствовал это. Это не была иллюзия. Это был Данте. Его Данте. Без сознания. Пронзённый собственным мечом. Искажённый болью, которую Вергилий не мог ни понять, ни забрать. И теперь… его не было. Полудемон шагнул вперёд, к месту, где только что висел его брат. Рука неуверенно потянулась к рукояти Ямато, но пальцы не слушались, дрожали. Он смотрел на пустую стену, на следы крови, что медленно испарялись, словно стирая само воспоминание о произошедшем. Тишина в зале стала абсолютной, давящей, зловещей. И в этой тишине, стоя перед олицетворением своей величайшей потери, Вергилий, холодный Тёмный Рыцарь, старший наследник самого Спарды понял одну простую и ужасающую истину: Он опоздал.