Глоссарий тишины

***

      Средние уровни логова были лабиринтом из блестящего металла и тусклого света. Данте шёл по ним, нарочито громко ступая, пытаясь заглушить назойливый внутренний голос. Голос, который твердил одно: «Вергилий». Мысли возвращались к тому поцелую в дымном туннеле. К той ярости, что так внезапно обернулась нежностью, и к той боли, что последовала за этим. Он боялся. Боялся, что снова сорвётся, скажет что-то не то. Боялся, что хрупкое равновесие, найденное с таким трудом, рассыплется в прах. Меньше всего на свете он хотел снова потерять брата. Пусть лучше тот будет холодным, высокомерным засранцем, но живым и рядом. Внезапно из бокового проёма впереди промелькнула длинная, искажённая тень. Послышался отчётливый, быстрый стук каблуков по металлу — чёткий, уверенный, не похожий на шаркающую походку гибридов. Данте насторожился. Пистолеты оказались в руках мгновенно. Он замер, прислушиваясь. Но запах… Он втянул носом воздух. Ничего. Ни смрада демонической плоти, ни озона от механизмов. Не демон. Но и не человек… Или человек на невероятно высоких каблуках? Тень была слишком высока и неестественно худа. — Эй, красавица! Задержись на пару слов! — крикнул охотник, врываясь в проём. Коридор был пуст. Ни души. Лишь слабый след духов — дорогих, с терпкими нотами, которые тут же растворились в стерильном воздухе. Ни звука, ни намёка на потайную дверь. Словно призрак. — Фокусник, — проворчал Данте, медленно опуская Эбони и Айвори. — Или у тебя с собой целый гардероб? Ладно, поиграем в прятки. Мужчина двинулся дальше, уже не так беспечно, чувства обострились до предела. Следующий коридор оказался шире, превращаясь в нечто вроде зала с высоким потолком. И именно здесь его ждал «сюрприз». Сначала это был лишь шелест. Множественный, сливающийся в сплошной, шипящий гул. Потом движение — плавное, скользящее. Со стен, с потолка, из вентиляционных решёток выползали они. Искусственные демоны. Десятки, если не сотни. Их тела, собранные из чешуи, напоминавшей жидкий металл, извивались, как у змей. Головы были лишены глаз, лишь раздвоенные антенны и пасти, полные игольчатых, фосфоресцирующих зубов. Они заполняли пространство, превращая его в змеиное логово. И в тот миг, когда первая из тварей ринулась на полудемона с немым шипением, всё лишнее ушло. Тревога за Вергилия, сомнения, боль — всё это было сожжено в топке мгновенной, животной реакции. На его лицо вернулась та самая, бесшабашная, вызывающая ухмылка. Шире, чем обычно. Почти истеричная. — Так, так! — прогремел его голос, оглушительно громкий в шипящей тишине. — Я что, в местную бухгалтерию попал?! Серпентарий какой-то! Ну что, гады ползучие, готовьте свои счётные книжки — аудит начинается! Бойня началась. Данте не отступал. Он бросился навстречу волне. Эбони и Айвори в его руках запели свою свинцовую песню. Очереди разрывали передних змей в клочья, разбрызгивая вязкую, тёмную жидкость. Но их было слишком много. Одна из тварей, свисая с потолка, попыталась схватить его за горло. Данте, не прерывая стрельбы, сделал сальто назад, и в верхней точке подошва его сапога с хрустом вмяла металлическую голову в потолок. — Эге-гей! Танцы до утра! Кто следующий? Охотник приземлился в центре зала, и в его руках уже был Ребеллион. Огромный меч с рёвом рассекал воздух, рубя, круша, разбрасывая искорёженные тела. Каждое его движение было одновременно смертоносным и клоунским — он отплясывал в самом сердце хаоса, уворачиваясь от ядовитых укусов с преувеличенным изяществом, парируя хвосты с театральным пафосом. — Ну и ну! — кричал Данте, разрубая одну змею пополам и тут же отстреливая другую, что пыталась атаковать сзади. — Такие злые! Наверное, босс премию не выдал! Не переживайте, я вам сейчас устрою выплату компенсации! Одноразовую! Это был не просто бой. Это была буря. Вихрь из красного пальто, свинца и холодной стали. И в самом его центре, с безумной ухмылкой на лице, Данте пытался убежать от самого себя — от страха, что где-то там, в глубинах этого ада, с его братом происходит нечто непоправимое. Змеям, казалось, не было конца. Они выползали из каждой щели, свивались в клубки и с шипением бросались на охотника. Но Данте был неумолим. Ребеллион в его руках выписывал смертоносные дуги, рассекая тела искусственных тварей с оглушительным треском рвущегося металла и плоти. Он не просто рубил — он устраивал представление. — Опа! Проходи, проходи, свободно! — кричал мужчина, делая сальто через спину нападающей змеи и разрубая её пополам в воздухе. — А тебе красную дорожку не постелить? Кажется, ты важная шишка! Он шутил, ухмылялся, отплясывал смертельную джигу в самом эпицентре бойни. Эбони и Айвори в его уже свободных руках без устали плевались свинцом, добивая тех, кто пытался атаковать с флангов. Казалось, его запасу энергии и сарказма не будет конца. И вдруг… всё прекратилось. Атаки змей резко оборвались. Последняя из них, уже готовая для нападения, буквально рассыпалась у него на глазах, превратившись в лужу жидкого металла. В наступившей тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Данте и шипением останков, с другого конца длинного коридора послышались медленные, саркастичные хлопки. — Бра-а-во! — прокричал воодушевлённый, мелодичный голос, в котором слышалось неподдельное удовольствие. — Отличное шоу! Прямо кровавый балет! Я впечатлён. Данте медленно обернулся, отряхивая с плеча брызги сизой слизи. В дальнем конце коридора, в обрамлении арочного проёма, стояла высокая фигура. Очень высокая — возможно, даже одного роста с Данте, но казавшаяся выше из-за внушительных платформ на ботинках. Фигура была облачена в длинный, безупречно белый халат, ниспадавший до пола, словно мантия учёного или священника. Кожа была бледной, почти фарфоровой, а волосы длинные, чуть ниже плеч — неестественно седого, белокурого оттенка, словно их выбелило само время. На тонком, андрогинном лице с высокими скулами играла довольная, снисходительная ухмылка. С первого взгляда было трудно определить пол, но осанка, ширина плеч и низкий тембр следующей фразы не оставляли сомнений — это был мужчина. Данте свистнул, с преувеличенным восхищением оглядывая его с ног до головы, задерживая взгляд на каблуках. — Вау! Цыпочка! — крикнул полудемон, широко ухмыляясь. — Вот это шпили-вили… Комплексуешь из-за чего-то? Или просто хочешь быть поближе к небесам, пока не отправился прямиком в Ад? Фигура не смутилась. Его ухмылка лишь стала шире, обнажив идеально ровные, слишком белые зубы. Он скрестил руки на груди, и эти длинные, тонкие пальцы, больше похожие на пальцы хирурга или пианиста, постучали по рукаву халата. — О, Данте. Прямолинейный, как всегда, — голос был сладок, как яд. — Не переживай за мой рост. Я и так вижу достаточно, чтобы оценить… твой потенциал. Жаль, что твой брат не смог присутствовать. Его аналитический ум, я уверен, оценил бы элегантность моих детищ куда больше, чем твои… плебейские выходки. Данте не ответил сразу. Он присмотрелся к бледному лицу, к этой странной, развратной ухмылке, и вдруг в его памяти, словно грязное пятно, всплыл образ: Душный ночной клуб, запах дешёвого алкоголя и демонической похоти. Заказ на суккубов. Охотник зашёл в мужской туалет, и там… там эта картина. Этот самый тип, с той же самой нездоровой ухмылкой, с теми же безумными глазами, совершал акт с одной из этих тварей, с суккубом, прямо у раковины. И, судя по всему, абсолютно по своей воле, с пребольшим удовольствием. Разум и взгляд этого типа не были затуманены, а запах яда отсутствовал. Это было настолько отвратительно, что даже у Данте, видавшего виды, на секунду скулы свело от омерзения. Он тогда, чтобы скрыть шок, сплюнул и брякнул первую пришедшую в голову похабную шутку: «Эй, любовнички, развлекаетесь тут? И без меня? С вас штраф!» А потом, не целясь, пустил пулю демонессе прямо между глаз. Она испарилась с визгом. А этот… этот хмырь. Он даже не смутился. Не попытался атаковать или сбежать. Он просто спокойно поправил одежду, прошёл мимо Данте, плечом к плечу, всё так же ухмыляясь, и скрылся в темноте клуба. Данте тогда отряхнулся, как от прикосновения слизняка, и постарался поскорее забыть этот эпизод. И вот он, во всей своей «красе». — А, это ты, — голос Данте внезапно потерял всю игривость, став плоским и холодным, как сталь. — Грязный любитель демонических задниц и дерьма. Припоминаю твою… уникальную диету. Судя по всему, твои кулинарные предпочтения ничуть не изменились. Только теперь ты не потребляешь, а создаёшь. Прогресс налицо. Или деградация? Бледный человек рассмеялся, смех был похож на лёгкий, ядовитый ветерок. — О, я тронут, что ты помнишь нашу мимолётную встречу! Для меня это был… познавательный опыт. Я изучаю все аспекты демонической природы. В том числе и самые… базовые. Но ты прав, я перешёл на новый уровень. От потребления — к творчеству. От грубого физиологического акта — к акту чистого созидания. — Учёный широко раскинул руки, словно представляя весь этот кошмарный комплекс. — И, должен сказать, это куда более возбуждающе. — Рад за твоё личное счастье, — ядовито бросил Данте. — Но, кажется, ты забыл спросить разрешения на использование нашей семейной реликвии. Подло, чувак. Подло. — Разрешение? — мужчина в белом халате притворно удивился, прижав длинные пальцы к груди. — Но разве искусство нуждается в разрешении? Я лишь взял сырую, неотёсанную силу вашего наследия и… придал ей форму! Сделал её прекрасной! В отличие от вас, бездарно растрачивающих свой дар на мелочные разборки и сведение семейных счётов. Он сделал шаг вперёд, ухмыльнувшись ещё более хищно, чем до этого: — Где твой брат, Данте? Я скучаю по нему. Его кровь… она была такой чистой, такой насыщенной болью и амбициями. Идеальный катализатор. Эти слова, произнесённые с таким сладострастием, заставили Данте сжать рукоять Ребеллиона до хруста в костяшках. Все его шутки, весь его напускной цинизм испарились, оставив лишь голую, холодную ярость. — Ты ещё пожалеешь, что вообще вспомнил о нём, — прошипел охотник. — Сомневаюсь, — парировал незнакомец. — А теперь, если позволишь, у меня назначена встреча. С более… перспективным субъектом. Он щёлкнул пальцами. Стена позади него раздвинулась, открывая потайной лифт. Прежде чем Данте ринулся вперёд, чтобы схватить его, дверь бесшумно закрылась. Данте остался один в опустевшем коридоре, полном обломков и луж слизи, с ледяным комом ярости в груди и одним единственным вопросом, который жёг ему душу: где Вергилий, и что этот безумный ублюдок собрался с ним сделать? Полудемон шёл вперёд, прямиком к двери, что вывела его в довольно просторное помещение. Он старался загнать обратно в самый тёмный угол сознания тревогу за брата. «Он справится, — убеждал себя Данте. — Этот выживший из ума извращенец ему не ровня. Верг наваляет ему так, что он забудет, как вообще дышать». Именно в этот момент мужчина почувствовал на спине холодный, безразличный взгляд. Тот самый, что он узнал бы из тысяч других. Охотник медленно обернулся. В конце помещения, в багровом свете аварийных ламп, стоял он. Вергилий. Серебристые волосы, тёмно-синее пальто, непроницаемое лицо и рука на рукояти Ямато. Всё как всегда. Но что-то было не так. Данте почувствовал это кожей. Не было того давления, той ауры первородной демонической мощи, что исходила от его брата. Не было того едва уловимого запаха старых книг, что всегда витал вокруг Вергилия. Это была пустая оболочка. Идеальная копия, лишённая души. — Отличный трюк! — крикнул Данте неестественно громко, пытаясь заглушить внезапно занывшую в груди боль. — Заказал у того же костюмера, что и твои каблуки? Вышло кривовато! Копия Вергилия атаковала. Молниеносный выпад Ямато — точно повторял то, что сделал бы настоящий Вергилий. Но Данте парировал удар Ребеллионом почти небрежно, с оглушительным лязгом. Отдача была слабой. Слишком слабой. — Не Вергилий, — проворчал Данте, отскакивая. — И ты это дракой называешь? Ты как плохой актёр в дешёвом боевике. Началась схватка. Или, точнее, её жалкая пародия. Данте двигался на автомате, тело знало каждый шаг этого танца. Он видел все точки — все те мгновения, когда мог бы нанести сокрушительный удар, пронзить сердце, отрубить голову. Но его руки отказывались повиноваться. Он бил плашмя, отбрасывая копию. Рубил по конечностям, стараясь лишь обездвижить, но не убить. Каждый раз, когда лезвие Ребеллиона должно было пронзить грудь «Вергилия», рука Данте предательски дёргалась в сторону, оставляя лишь царапину на пальто. Это была жестокая, изматывающая пытка. Он дрался вполсилы, скованный призраком брата, не в силах нанести финальный удар даже этой кукле. В его глазах плескалась агония — ярость на себя за эту слабость и отчаяние от того, что он видит черты самого дорогого человека на этом бездушном творении. — Ну всё, хватит этого дерьма! — рыкнул он, отбивая очередную атаку и отшвыривая копию брата ударом ноги в грудь. И в этот миг, когда они прервались на секунду, из тени за спиной «Вергилия» метнулась вторая фигура. В её руках был огромный меч — уродливая, но узнаваемая реплика Ребеллиона. Лезвие с мерзким, влажным хрустом пронзило грудь «Вергилия» насквозь. Тот замер, холодные глаза уставились на Данте с немым укором. Затем его форма дрогнула и начала медленно оседать, растворяясь в клубах чёрного дыма, словно пепел. А позади, выдёргивая из растворяющегося тела фальшивый клинок, стоял… он сам. Вторая копия, но уже самого Данте. В том самом красном пальто, с той самой ухмылкой. Но ухмылка эта была искажена чистейшим, леденящим душу презрением. У Данте сжалось сердце, выступил холодный пот. Он смотрел на собственное отражение, только что убившее отражение его брата, и это было воплощением его самого страшного кошмара наяву. Этот «клон» поднял на него взгляд. — Ты его убил. Его нет. И это твоя вина. Голос реплики прозвучал как отголосок из самых тёмных уголков подсознания, лишённый всякой теплоты и насмешки, полный только ненависти и обвинения. В этот миг все защитные механизмы Данте, вся его бравада, рухнули. Мужчина стоял, не в силах пошевелиться, смотря в глаза собственному демону, и единственное, что он мог слышать — эхо этих слов, бьющихся в его разуме с разрушительной силой. Словно ледяная вода хлынула в жилы. Данте был не в силах отвести взгляд от клубящегося пепла, что секунду назад был подобием его брата. Всегда такие твёрдые и уверенные руки предательски дрожали. В ушах стоял оглушительный грохот не из этого коридора, а из прошлого — лязг металла о металл, тяжёлое дыхание Нело Анджело, и его собственный торжествующий крик, обернувшийся самым горьким осознанием в его жизни. «Как я мог не понять? Как я мог не узнать его?» Воспоминание вонзилось острее любого клинка: он с силой вгонял свой Ребеллион в бронированную грудь Нело Анджело. И в тот миг, когда маска треснула, он увидел на мгновение знакомый, искажённый болью взгляд… Амулет на золотой цепочке, что выпал после. Последующая пустота. Годы, прожитые с уверенностью, что он убил собственного брата. А «клон» тем временем продолжал наступать. Голос был идеальной копией, но лишённый всей теплоты и жизни. И сейчас он звенел, как холодная бритва. — Ты всегда знал, — шипел двойник, подходя ближе. — Глубоко внутри. Ты всегда хотел этого. Избавиться от него. Он был твоим напоминанием о слабости. О матери. О том дне. Ты освободился, когда убил его в первый раз. А сейчас… ты просто закончил начатое. — Я… не… — попытался выдохнуть Данте, но слова застряли в пересохшем горле. Он не мог дышать. Охотник застыл, без возможности унять неконтролируемую дрожь в руках. Он знал. Рациональная часть его сознания кричала, что это обман. Что Вергилий жив. Что Неро видел его. Что он сам сражался плечом к плечу с ним всего пару часов назад. Но было нечто, что говорило громче логики. Громче фактов. Это была рана, выжженная в самой глубине его души. Не просто воспоминание о том, как он пронзил Нело Анджело. Это было всепоглощающее ощущение той секунды — торжество, обернувшееся ледяным ужасом, сокрушительной пустотой и виной, которая стала фундаментом всей его последующей жизни. Он десятилетиями строил свою личность на этом базисе — на браваде, призванной скрыть одну-единственную правду: он верил, что убил единственного оставшегося у него человека. И вот теперь, когда они наконец обрели друг друга, когда между ними протянулась эта хрупкая, невысказанная нить чего-то нового и пугающего, его самый старый и ужасный кошмар материализовался перед ним. Эти копии стали тем самым идеальным ключом, что без труда провернулся в самом сложном замке его психики, нанося сокрушительный удар сразу по всем фронтам. Сначала вспыхнула первородная травма: сам силуэт Вергилия, вновь идущего в атаку, пробудил в нём древнюю детскую боль — эхо того извечного противостояния, которое когда-то уже закончилось трагедией. К этому мгновенно прибавился яд нерешённого конфликта: их недавняя ссора, где вспышка страсти так внезапно сменилась ледяным отчуждением, создала идеальную почву для сомнений. В голове Данте набатом зазвучали вопросы: а что, если это действительно финал? Что, если, как и в прошлый раз, всё рухнет в одно мгновение, потому что он снова всё испортил? ​Но самый глубокий и болезненный удар пришёлся по подсознательной неуверенности, которую он так тщательно прятал даже от самого себя. Ведь несмотря на напускную уверенность, Данте до конца не верил в это зыбкое перемирие; где-то в самой тёмной глубине его души всё ещё сидел тот испуганный мальчик, привыкший ждать, что брат вот-вот снова отвернётся, предаст или просто исчезнет. И эти бездушные копии не просто атаковали его, они наконец-то дали этому мальчику голос. И когда Данте увидел, как «Ребеллион» — его меч, символ его силы и личности — пронзает грудь «брата», это стало последней каплей. Отравленный виной и страхом разум капитулировал. Он не видел куклу. Он видел исполнение своего самого страшного пророчества о самом себе: он — разрушитель, он — причина гибели тех, кого любит. Поэтому, когда его собственное отражение, холодное и обвиняющее, произнесло: «Ты его убил. Его нет», — это не было просто словами. Это был приговор, который он сам себе вынес давным-давно и ждал, когда кто-то его произнесёт вслух. Ребеллион выпал из его ослабевших рук. Но не из-за физической слабости, а потому, что в тот миг он не имел права держать его. Этот меч был орудием его величайшего греха. И тогда двойник наклонился и поднял с пола его Ребеллион. Собственный меч Данте, наследие Спарды и верный спутник, часть его души — теперь был в руках этого кошмара. С той же нечеловеческой силой, что был наделён настоящий, двойник с размаху швырнул огромный меч. Удар был сокрушительным. Ребеллион, его собственный клинок, с рёвом рассёк воздух и с чудовищной силой вонзился ему в грудь, пробив насквозь и пригвоздив к мощной металлической колонне позади. Данте даже не пытался увернуться. Глубоко внутри он считал, что заслужил это. Пригвождённый собственным мечом к колонне, он был распят не сталью, а тяжестью своей вековой вины, которая нашла идеальную лазейку в его душевную броню, проломленную недавней ссорой и страхом потерять брата снова — на этот раз навсегда. Он повис на клинке, тело обмякло, а полый и разбитый взгляд уставился в пустоту перед собой. Последнее, что он видел, прежде чем сознание начало уплывать в тёмную, холодную пучину, — это уходящую в темноту фигуру его двойника, не оглянувшуюся ни разу. Он проиграл. Не физически. Он был сломлен. И на этот раз его шутки и ухмылки не могли его спасти. Тишину, нарушаемую лишь его собственным прерывистым, хрипящим дыханием, разрезали медленные, насмешливые аплодисменты. Из тени того же проёма вышел он. Тот самый бледный незнакомец в белом халате. Руки учёного хлопали с театральным, сладострастным удовольствием, а на губах играла безумная, торжествующая ухмылка. — Браво! — голос незнакомца звенел, как разбиваемое стекло. — Просто браво! Я знал, что это сработает. Всего лишь кукла и пара правильно подобранных слов… и легендарный Данте, укротитель демонов, повержен. Не мечом, не силой, а его же собственными призраками. Это… поэтично. Он подошёл ближе, отстукивая по металлу победный марш своими высокими каблуками. Он смотрел на Данте, пригвождённого к колонне, как коллекционер на редкую бабочку, приколотую булавкой. — Кто бы мог подумать, что твоё сердце, выдержавшее столько клинков, окажется таким хрупким? Вся твоя бутафорская весёлость, вся эта клоунада — всего лишь бумажный щит, скрывающий испуганного мальчишку, который так и не смог простить себе смерть матери. И… смерть брата. В этот момент с оглушительным, сокрушающим ударом, от которого содрогнулось всё сооружение, нечто массивное обрушилось сверху, проламывая потолок, как бумагу. Пыль, обломки и клубы дыма заполнили зал. И из этого хаоса поднялась гигантская фигура. Демон, похожий на дракона — Анима Вораго. Чешуя этого демона отливала тусклым металлом и тенями, а в глубине пасти мерцала та самая, знакомая Данте по коридору, душевная боль, вывернутая наружу. Пожиратель Душ издал низкий, вибрационный рык, от которого задрожали кости. Незнакомец с восхищением посмотрел на тварь, словно на своё любимое дитя. — Наконец-то, — прошептал он с почти религиозным благоговением. — Ты будешь завершён. — затем незнакомец повернулся к демону, указывая на беспомощного Данте. — Он твой, ящерка. Ешь. Поглоти его душу, его силу, его боль… Сделай её частью нашего великолепия. Затем взгляд скользнул к копии Данте, которая стояла неподвижно, пустая и безжизненная на данный момент, её работа была сделана. Лицо незнакомца озарилось почти отеческой гордостью. Он протянул руку в её сторону, жестом полным странной нежности. — Иди ко мне, — скомандовал он мягко. Копия послушно сделала шаг вперёд, механические движения были жуткой пародией на привычную манеру Данте держаться. — Идеально, — прошептал учёный, изучая её черты. — Я смог воссоздать их копии. Не просто форму, но саму суть их конфликта, их боли… Вышло даже лучше, чем я хотел. Теперь я понимаю сырьё на молекулярном уровне. Когда учёный повернулся, белый халат взметнулся, словно на ветру. — Идём, «Данте», — бросил тот через плечо, уже отстраняясь от реального охотника. — Дела ждут. Нас ждёт твой «брат». Копия безропотно последовала за ним, их шаги слились воедино. Они скрылись в темноте, оставив за собой лишь эхо своих шагов. А Данте… Данте уже почти не было здесь. Физическая агония от меча, пронзившего грудь, была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Слова копии, образ брата, рассыпающегося в пепел, и самое главное — их собственная, невысказанная, тяжёлая ссора. Тот поцелуй, что открыл дверь в нечто новое и хрупкое, мгновенное отступление Вергилия. Данте боялся, что всё разрушил. Что снова остался один. Что снова убил его, на этот раз — своей неуместной страстью и неспособностью поговорить, объяснить, удержать. Эта мысль была куда более ядовитой, чем любой демонический клинок. Она разъедала его волю, его сознание, его самое существо. Полудемон не чувствовал, как Анима Вораго приближается; как массивная тень накрыла его. Он не видел, как разверзается гигантская пасть. Мужчина проваливался в небытие. Не в сон, а в бездну собственного отчаяния. Его последним осознанным ощущением был не запах серы или звук рыка, а вкус крови на губах — своей и, ему почудилось, брата — и всепоглощающая, удушающая тяжесть вины. И когда пасть демона сомкнулась вокруг него, поглощая его тело, всё ещё пригвождённое к колонне, там не было легендарного охотника. Там был лишь сломленный человек, который наконец позволил тьме забрать себя без единого звука.

***

Тишина в опустевшем зале была оглушительной. Вергилий стоял на краю громадной дыры в полу. Холодный, но искажённый болью взгляд был прикован к месту, где всего мгновение назад исчез демон, унёсший с собой его брата. Воздух был густым и тяжёлым, пахшим озоном, сталью и… кровью. Взгляд старшего сына Спарды скользнул в сторону. На массивной металлической колонне, к которой ранее был пригвождён Данте, остались тёмные, алые брызги. Они медленно испарялись, но энергетический отпечаток был однозначным — демоническая кровь. Кровь Спарды. Кровь Данте. Вергилий не просто видел её. Он чувствовал её. Как будто раскалённая игла вошла прямо в его грудную клетку и медленно поворачивалась. Это была не метафора. Связь близнецов, всегда существовавшая на подсознательном уровне, теперь кричала от боли. Полудемон чувствовал отголосок той самой, невыносимой душевной агонии, что сломила его брата. Чувствовал внезапную, леденящую пустоту, пришедшую ей на смену. Собственная рука непроизвольно поднялась и сжала ткань пальто над сердцем. Пальцы дрожали. Эта слабость, это предательское дрожание, вызывало в нём ярость. Но ярость была беспомощной. Он опоздал. На несколько секунд. На несколько вздохов. Они посмели… Они посмели его тронуть. Мысли о том, что этот «учёный» был здесь, всего мгновение назад, наслаждаясь триумфом, заставили кровь в его жилах буквально вскипеть. Холодная, безжалостная ярость смешалась с всепоглощающим чувством вины. Он оставил Данте одного, с его болью. Он позволил этому… этому типу сыграть на их самых тёмных страхах. «Как же вовремя ты ушёл, — пронеслось в сознании Вергилия, остро и ядовито. — Не зная, что старший сын Спарды уже здесь. И теперь ничто в этом мире и за его пределами не спасёт тебя от меня». Полудемон заставил дрожь в руках прекратиться. Сжал кулаки так, что кожа на перчатках натянулась. Бледное и напряжённое лицо было обращено вниз, в тёмную, зияющую пасть пролома. Оттуда веяло холодом и чуждой, поглощающей энергией. Раздумывать было некогда. Анализировать риски — бесполезно. Каждая секунда отсрочки могла означать, что от Данте не останется ничего. Ни тела, ни души. Вергилий сделал резкий, короткий выдох. Полный ледяной решимости и немой клятвы возмездия взгляд встретился с пустотой под ним. И он шагнул вперёд, в бездну, без тени сомнения, позволив тёмному сиянию Ямато окутать его, как саван, перед стремительным падением. Он летел навстречу тьме, ведомый лишь болью в груди и одной единственной мыслью: «Данте... не смей умирать».