Глоссарий тишины

      Воздух свистел в ушах, вырываясь из лёгких одним сплошным, беззвучным криком. Падение казалось бесконечным. Вергилий не пытался замедлить его или смягчить приземление; вся его воля, вся сущность была сконцентрирована на одном — не упустить след. Мужчина летел вниз по грубо пробитой шахте, в кромешную тьму, которую лишь изредка разрывали тусклые вспышки энергии, пробегавшие по оголённым кабелям в стенах. Его не интересовали ни конструкция, ни опасности. Его вели. Один лишь запах — едва уловимый, но для него оглушительно яркий. Запах крови Данте. Той самой, что он видел на колонне. Этот запах был его компасом, его единственной путеводной звездой в этом аду. В мыслях не осталось ничего, кроме одного имени, бившегося в такт бешеному ритму сердца: «Данте…» Образы проносились перед внутренним взором, неотвязные и ядовитые: Данте с болью в глазах. Данте, пытающийся шутить сквозь сжатые зубы. Данте, пронзённый… Исчезающий в пасти чудовища. Каждый образ был раскалённой иглой, вонзавшейся в него глубже любого клинка. Он чувствовал свою собственную, предательскую слабость — ту самую, что заставила его отстраниться тогда, в туннеле. Именно эта слабость, этот миг неуверенности, и привёл их сюда. К этой пропасти. В прямом и переносном смысле. «Я должен успеть. Пока не поздно. Я не допущу этого снова. Никогда». Удар о землю отозвался во всём теле сокрушительной волной, сотрясая кости. Он приземлился на полусогнутые ноги с силой, что расколола бетонный пол под ним. Пыль взметнулась столбом. Полудемон не обратил на это внимания. Пылающий в полумраке взгляд, уже сканировал окружение. Он очутился в самом низу. Гораздо ниже, чем был до этого. Это было уже не техногенное логово, а нечто иное. Катакомбы, высеченные в земле и скальной породе, но стены их были пронизаны всё теми же пульсирующими жилами и металлическими балками. Воздух был спёртым, влажным и тяжёлым, пахнущим сыростью, окисленным металлом и… переваренной магией. Энергия здесь висела густая, как кисель, давящая на разум. Это было пристанище. Место, где тварь переваривала свою добычу. Всё это сооружение, такое сложное, такое многоуровневое, теперь казалось ему гигантским пищеварительным трактом, и он находился в его конечной, самой отвратительной точке. Сейчас было не время думать об архитектуре. Сейчас нужно было действовать. Старший сын Спарды заставил себя дышать ровнее, отсекая панику. Запах. Он был сильнее здесь. Гуще. Смешанный с чем-то кислым и чужим — пищеварительными соками демона. Вергилий двинулся вперёд, бесшумно шагая и не не выпуская из рук рукоять Ямато. Он шёл на этот запах, как акула на кровь. Катакомбы оказались лабиринтом из естественных скальных образований и грубых металлических конструкций. Полудемон пробирался через узкие расщелины, пальто цеплялось за острые выступы. Временами ему приходилось перепрыгивать через зияющие трещины в земле, откуда веяло могильным холодом. Всё его существо было натянуто, как тетива. Каждый нерв кричал, требуя немедленно найти, уничтожить, спасти. И наконец, Вергилий вышел в обширный грот. Воздух здесь был самым густым и отравленным. И в центре, свернувшись массивным клубком, лежал Он. Анима Вораго. Его броня, казалось, дышала, впитывая энергию из окружающего пространства. От него исходил тот самый, знакомый Вергилию шум — не звук, а вибрация поглощаемых душ. Сердце Вергилия на мгновение замерло, а затем рванулось в бешеной скачке. Он сделал шаг вперёд. — Данте… — голос был сдавленным, почти мольбой, обращённой в пустоту. Но ответа не последовало. Вместо него грот огласил низкий, вибрационный рык, от которого задрожали стены. Анима Вораго, почуяв угрозу, резко развернул свою массивную голову. Тварь была поистине чудовищна: её тело, собранное из теней и жидкого металла, напоминало змея-дракона со слишком длинным, гибким туловищем, покрытым не чешуёй, а мерцающими, как масляная плёнка, пластинами. Крылья, больше похожие на рваные полотнища тьмы, беспомощно повисли за его спиной в тесном пространстве пещеры. Но самое ужасное была его пасть — не имеющая чёткой формы, она была просто разрывом в реальности, воронкой из сгустившегося мрака, мерцающей обломками поглощённых воспоминаний и душ. В её глубине плясали отголоски чужих страданий. Вергилий не стал ждать. Ярость, страх и отчаяние взорвались внутри него единым импульсом. Он исчез и появился прямо перед головой чудовища, Ямато с леденящим душу свистом рассёк воздух, целясь в основание шеи. И тут случилось нечто, чего Вергилий не мог предвидеть. Лезвие, способное рассекать пространство, встретило сопротивление. Не твёрдое, как сталь, а вязкое и бесконечно глубокое, как сама пустота. Вместо того чтобы рассечь плоть, Ямато будто увяз в густой, тягучей тени. Синее сияние клинка вспыхнуло, потрескивая, и стало затухать, будто энергию меча поглощали, всасывали в себя. Анима Вораго даже не вздрогнул от удара. Он издал гортанное, похожее на бульканье урчание — звук насыщения. «Не может быть…» Мысль, холодная и острая, пронзила сознание Вергилия. Он отпрыгнул, взгляд пристально изучал тварь. Это было то самое «реверсирование», о котором он говорил с Данте в агентстве. Принцип Ямато — рассекать, разделять, разрывать связи. Но эта тварь… она была его антитезой. Её природа — не рассекать, а поглощать, связывать, вбирать в себя. Она не имела чёткой формы, потому что была жидким поглотителем, воронкой. Каждый удар, вместо того чтобы нанести вред, лишь подпитывал её, делая сильнее. Она была создана как живой контраргумент против его силы. Паника, холодная и липкая, впервые за долгие годы поползла по спине старшего сына Спарды. Он не мог его уничтожить. Его главное оружие, его суть, была бесполезна. «Ямато… Не может его ранить». Полудемон ринулся в атаку снова, меняя тактику. Молниеносные выпады, атаки с флангов, попытки рассечь энергетические узлы, что пульсировали внутри полупрозрачного тела. Результат был тем же. Ямато терял силу при контакте, а тварь, казалось, лишь наливалась мощью, её форма становилась плотнее, а свечение — ярче. Одна из лент-теней, выросших из её тела, рванулась к Вергилию. Он парировал, но удар был не физическим — это была волна чистой апатии, душевной опустошённости. Вергилий отлетел к стене, и на секунду его разум заполнила чужая, всепоглощающая тоска. Тоска, которую это существо вытянуло из своих жертв. Он встал, отряхиваясь. Дыхание сбилось. Внутри бушевала буря. Гнев на собственную беспомощность. Страх, что он опоздает. Что Данте уже… переварен. Эта мысль была невыносимой. Она вызывала физическую тошноту. «Нет. Не может быть. Я не допущу». Вергилий не мог уничтожить демона силой Ямато. Но он должен был добраться до брата. Вытащить его оттуда, даже если это будет просто тело. Стратегия изменилась. Он больше не пытался нанести смертельный удар. Вместо этого стал двигаться, как вихрь, используя Ямато не для убийства, а для создания помех. Он рассекал пространство вокруг твари, создавая синие, медленно затягивающиеся разрывы, которые ненадолго сковывали её движения. Он стал хирургом, пытающимся провести операцию в самом сердце чумной опухоли, не касаясь её скальпелем. Это была отчаянная, изматывающая битва на истощение. Каждое его движение требовало невероятной концентрации, чтобы лезвие лишь очерчивало, а не врезалось. Он чувствовал, как его собственная сила медленно иссякает, в то время как демон, наоборот, становился всё массивнее и опаснее. Но он продолжал. Потому что отступать было некуда. Потому что внутри этой твари… Его брат. И ради него, ради этого шанса, который он уже однажды упустил, Вергилий был готов биться до последнего вздоха, даже если его клинок больше не мог ничего разрубить. Даже если единственным его оружием теперь была его собственная, отчаянная воля. Вергилий отскакивал от очередной ленты-тени, а его разум, отточенный как алмаз, лихорадочно искал слабость, брешь, любое преимущество в этой безнадёжной схватке. Мысль ударила его с ясностью разряда молнии: «Ребеллион». Меч Данте. Его природа — не рассекать, а поглощать. Соединять в себе демоническую силу, делая её своей. Тварь проглотила его. Проглотила не просто жертву, а артефакт, чья фундаментальная природа была ей родственна, но… инвертирована. Если Анима Вораго — это воронка, поглощающая всё в себя, то Ребеллион — это плавильный тигель, преобразующий поглощённое в чистую силу. Тварь сожрала его, чтобы завершиться. Чтобы обрести окончательную форму, соединив собственный, реверсированный принцип поглощения с силой Ребеллиона. Но она не учла одного… Вергилий не мог разрубить её извне. Но что, если… что, если можно было ударить по тому, что было внутри? Мужчина отскочил на край грота, заставляя себя замереть. Он закрыл глаза, отсекая всё: рёв демона, давящую ауру склепа, собственную ярость и страх. Он погрузился в себя, в ту тончайшую, неразрывную нить, что связывала его с братом. Он искал его. Не тело, а его присутствие. Ту самую, шумную, неугомонную искру, что была Данте. И Вергилий почувствовал её. Слабую, приглушённую, почти задавленную чужим присутствием и… его собственной, всепоглощающей болью. Но она была. Он был жив. И эта искра пульсировала в самой гуще демонической массы, прямо рядом с другим, знакомым свечением — холодным и металлическим. С Ребеллионом. А рядом с этой точкой… полудемон ощутил её. Брешь. Не физическую, а энергетическую. Место, где ткань демона была тоньше, где его поглощающая природа была нарушена внутренним конфликтом — борьбой между его собственной сущностью и инородным телом, которое он не мог переварить, но которое уже начало свою работу. Вергилий ринулся вперёд. Он не целился в тело твари. Он целился в эту брешь. В ту точку, где, как он чувствовал, находился его брат. — Данте! — этот крик прозвучал не как призыв, а как приказ. Как молитва. Как последняя надежда. Ямато, вспыхнув ослепительно-синим светом, вонзился в мерцающий бок Анима Вораго. На этот раз не было того вязкого сопротивления. Лезвие вошло глубоко, и тварь взревела — не урчанием насыщения, а пронзительным, животным визгом боли. Рана не зияла — она тут же начала стягиваться, поглощая и сам удар, и энергию клинка. Демон отшатнулся, и в его безглазой личине можно было разглядеть нечто, похожее на торжество. Он снова поглотил атаку. Он был непобедим. Но это торжество длилось ровно три секунды. Внезапно тело Анима Вораго дёрнулось в судороге. Тихий, внутренний хруст, словно ломаются кости вселенной, отозвался по всему гроту. Тварь замерла, пасть разверзлась в беззвучном крике. И затем началось. Форма демона, прежде стабильная, задрожала и поплыла. Тени, составлявшие плоть, начали закручиваться внутрь, словно попадая в невидимый водоворот. Демон не просто разлагался — его засасывало. Засасывало в некую точку в его же собственном нутре. Это было похоже на то, как гигантский пузырь схлопывается под давлением бездны. Он бился в немой агонии, бессильно хлеща конечностями по стенам и откалывая куски скалы. Из пасти твари вырывались не звуки, а обрывки поглощённых голосов, вспышки чужих воспоминаний — предсмертный выброс того, что он никогда по-настоящему не смог переварить. Вергилий стоял, не шелохнувшись, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Он смотрел, как творение врага уничтожает само себя, поглощённое силой, которую оно так жаждало присвоить. Ребеллион, меч Данте, оказался не батарейкой, а раковой опухолью в теле демона. Пробудившись от яростного зова брата и точного удара Ямато, он активировал свою истинную природу и начал поглощать саму тварь изнутри. Это длилось недолго. С оглушительным, глухим хлопком, словно лопнул пузырь реальности, Анима Вораго исчез. Его не стало. Не осталось ни пепла, ни энергии — лишь чистое, пустое пространство, которое он занимал. И в центре этого пространства, на холодном камне, лежал Данте.

***

Там, в чёрной утробе Пожирателя Душ, не было ни света, ни звука. Не было тела. Была лишь боль. Душевная, всесокрушающая, выворачивающая наизнанку. Она была гуще самой тьмы, тяжелее любого металла. Данте тонул в ней, как в смоле, уже не понимая, кто он, где он и почему ему так невыносимо больно. Сознание охотника растворялось, уступая место единому, вселенскому страданию, в котором тонули отголоски всех поглощённых этим существом душ. Он был готов исчезнуть. И вдруг… Что-то вонзилось в эту абсолютную пустоту. Острый, жгучий всплеск физической боли в плече. Инородное тело. Чуждая энергия. Но знакомая. До слёз, до боли знакомая. И следом — голос. Не эхо чужой агонии, а клич, прорезавший все слои небытия, как молния ночным небом. Голос, который он слышал всю свою жизнь. В ссорах и в битвах, в тишине и в ярости. Голос, такой родной… важный: «Данте!» Это был не просто звук. Это был порыв. Приказ. Отчаянная мольба и абсолютная уверенность в одном — в том, что он есть. Это был голос Вергилия. И этот крик стал спасательным тросом, брошенным в пучину его отчаяния. В нём не было насмешки, не было упрёка. В нём была сила. Та самая, на которую он всегда мог опереться, даже когда они стояли по разные стороны баррикад. «Вергилий… здесь. Ищет меня». Мысль, простая и ясная, как удар колокола, разнесла вдребезги оцепенение. Данте не имел права сдаться. Не тогда, когда брат, пробиваясь сквозь плоть демона, зовёт его по имени. Не после всего того, через что они прошли, после той хрупкой надежды, что мелькнула между ними. Воля охотника, подавленная и растоптанная, сжалась в твёрдый, раскалённый шар. Он мысленно ухватился за этот крик. И в ответ на этот зов, на эту ярость и надежду, в его груди отозвалось другое. Ребеллион. Меч, всё ещё пронзавший его, дрогнул. Он не был просто куском металла. Он был частью его души, воплощением его демонической природы — природы, что не подчинялась, а подчиняла себе. Принцип поглощения и единения. «Ты хочешь поглотить меня? — пронеслось в прояснившемся сознании Данте. — Тогда получи. Всего меня». Он не сопротивлялся демону. Он отпустил себя. Но не в небытие, а в свою истинную суть. Полудемон позволил Ребеллиону, этому продолжению своей воли, открыться навстречу силе, что окружала их. Не стать её жертвой, а сделать её своей. И началось. Они стали поглощать демона вместе. Данте и его меч. Не как два разных существа, а как единый организм. Ребеллион вспыхнул в его груди алым, ненасытным пламенем, и этот огонь стал расползаться по внутренностям твари, как паутина. Он не уничтожал — он присваивал. Вбирал в себя тьму, боль, саму субстанцию Анима Вораго, превращая её в чистую, сырую энергию. По сути, это был Данте, своим пробудившимся духом, кто пожирал демона изнутри, используя Ребеллион как проводник и усилитель. Снаружи это выглядело как мучительная агония твари, схлопывающейся в водовороте собственного нутра. А изнутри… Данте ощущал это как всепоглощающий шторм. Сила, дикая и необузданная, вливалась в него, переполняя его. Он был в сознании, но его разум захлёстывало. Он не управлял процессом — он был его эпицентром. Когда последняя частица демона была поглощена и исчезла с оглушительным хлопком, Данте остался лежать на камне. Его форма не была стабильной. Он мерцал. На мгновение его облик сменялся его истинным демоническим обликом — Сиянием — с чешуйчатой кожей и пламенем, бьющим из груди, где торчал Ребеллион, ставший частью этой трансформации. Затем сияние спадало, и он снова был просто Данте, бледный и измождённый, с мечом в груди. Ребеллион тоже пульсировал тусклым алым светом, словно не в силах усмирить поглощённую мощь. Именно тогда, когда он лежал в этом нестабильном состоянии, на грани между формами, не в силах пошевелиться и едва понимая, что происходит. Он увидел, как Вергилий, с лицом, на котором застыла смесь шока, облегчения и чего-то беззащитного, что он никогда раньше не позволял себе показывать, рухнул перед ним на колени. Холодная, затянутая в перчатку рука с силой, граничащей с болью, сжала его ладонь. Вергилий не говорил ничего, просто держался за его руку, как утопающий за последнюю соломинку. Взгляд старшего из близнецов, полный немого, оглушительного вопроса, был прикован к лицу брата. В этом жесте, в этом молчании, было больше, чем в тысяче слов. Было признание. Было «я здесь». И было «не уходи снова». И Данте, всё ещё не в силах вымолвить и слова, слабо сжал пальцы близнеца в ответ. Этого было достаточно. Тишина в гроте была звенящей, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. Вергилий, не отпуская ладони брата, скользнул взглядом по рукояти Ребеллиона, всё ещё торчавшей из груди Данте. Лицо младшего из близнецов, несколько мгновений назад искажённое бурей эмоций, стало сосредоточенным и твёрдым. Без лишних слов, движением быстрым и точным, он свободной рукой выхватил клинок. Сталь вышла с тихим, влажным звуком. Данте вздрогнул, тело напряглось от новой волны боли, но он не издал ни звука. И прежде чем кровь успела хлынуть с новой силой, ладонь Вергилия уже легла на зияющую рану, прижимаясь к горячей, истерзанной плоти. Жест был не просто медицинским — он был отчаянной, почти инстинктивной попыткой залатать не только физическую, но и ту, душевную рану, что зияла между ними. И тут же ладонь Вергилия накрыла вторая — слабая, дрожащая, но тёплая. Ладонь Данте. Он не оттолкнул, а присоединился. Их руки встретились на ране, образуя своеобразную повязку — хрупкий мост из плоти и воли. Они так и сидели в гробовой тишине, прислушиваясь к хриплому дыханию друг друга, чувствуя под пальцами судорожную дрожь тела и учащённый стук сердца. В этом молчаливом контакте был вопрос, обращённый к реальности: «Ты здесь? Это действительно ты?» И ответ: «Да. Я здесь. И ты здесь. Мы оба». Первым не выдержал Вергилий. Он попытался натянуть на лицо привычную ледяную маску, откашлялся, но голос, обычно отточенный и холодный, предательски дрогнул на последнем слоге, выдав всю его подавленную панику. — Я полагал, ты уже мёртв,— произнёс он, и это прозвучало не как насмешка, а как сдавленное признание в собственном страхе. И тогда, не в силах сдержаться, Вергилий спросил, уже без намёка на маску, а тихо, искренне, с надеждой, от которой сжималось сердце: — Как ты? Данте, всё ещё лежащий на спине, почувствовал комок в горле. Он тоже попытался натянуть свою броню — ухмылку и браваду. Но когда он заговорил, голос был хриплым и слабым: — В норме… — мужчина сделал короткую паузу, чтобы перевести дыхание. — Но ощущение такое, будто хлебнул гору дерьма. Целую, блять, гору. Младший из близнецов имел в виду демона, которого поглотил. Его желудок и душа действительно содрогались от отвращения к поглощённой сущности. Уголок губ Вергилия дрогнул. Это было почти незаметно — крошечное, спазматическое движение. Попытка сдержать то, что рвалось наружу. Не смех даже, а нервная, истерическая реакция на абсурдность ситуации и это… это идиотское, неизменно дантовское заявление в самый неподходящий момент. Данте, чуть приподняв голову и уловив эту едва заметную реакцию, сам не смог сдержать слабую, хриплую усмешку. Это было больше похоже на стон, но в его глазах вспыхнула искорка — та самая, что Вергилий не видел с момента их ссоры. И Вергилий сдался. Он позволил себе засмеяться. Тихим, коротким, почти беззвучным выдохом, больше похожим на подавленное рыдание. Но это был смех. Смех облегчения, усталости и того странного, невыносимого счастья, что рождается на краю гибели. Они оба смеялись — тихо, нервно, безумно. Данте, опираясь на локоть, чуть приподнялся, и в этом движении их лбы случайно, легко столкнулись. Они не отпрянули. Так и остались, сцепившись руками на затягивающейся ране, с прижатыми лбами, их смех стихая, переходил в простое, общее дыхание. В этом жесте не было страсти, как в туннеле. Было нечто иное — признание, прощение и та хрупкая, непоколебимая опора, которую они нашли друг в друге, пройдя через ад и обратно. И сейчас, в зловещей тишине вражеского логова, это было единственное, что имело значение. Смех окончательно стих, оставив после себя тихую, почти мирную атмосферу в мрачном гроте. Вергилий, всё ещё не отпуская ладонь брата, покачал головой. — Твои шутки, — произнёс старший из близнецов, — как всегда, удивительно неуместны. Но в этом тоне слышалось не раздражение, а некое уставшее принятие этой данности, как смиряются с погодой. Данте, слабо ухмыляясь, парировал. Голос всё ещё был хриплым, но в нём появилась привычная дерзость: — Но они работают. Ты смеялся. Ну, или что-то очень на это похожее. Они не отпускали друг друга. Не было нужды в лишних словах — их синхронное дыхание, стук сердца, ощущаемый сквозь ладони, и сам факт этого прикосновения говорили красноречивее любых слов. Они оба черпали в этом контакте уверенность, что кошмар позади, что они оба живы и вместе. Вергилий, с его аналитическим умом, уже сложил пазл из обрывков: состояние Данте, его собственное душевное состояние, исчезновение демона… Ему не нужно было спрашивать, что произошло. Он догадался. Но он понимал, что Данте столкнулся с источником этого кошмара лицом к лицу. — Ты встретил его, — констатировал Вергилий, и это не было вопросом. — Того, кто стоит за этим цирком. Данте кивнул, лицо охотника стало серьёзнее. Мужчина начал свой рассказ, перескакивая с детали на деталь, в своей неповторимой манере. — Ага, красавчик, скажу я тебе. Высокий, бледный, в белом халате, словно с похорон модельера. И каблуки! Выше, чем у дамы в красном квартале. — он фыркнул. — А лицо… Сначала и не поймёшь, мужик или баба. Но потом видишь — мужик. Просто… весь какой-то вытянутый. Длинные пальцы, как у паука. И ухмылка… Такая, знаешь, брезгливая. Как будто он всех нас считает насекомыми, а сам — важный хер. Данте сделал паузу, собираясь с мыслями, и голос стал чуть тише, с оттенком омерзения: — А потом я вспомнил… Я его уже видел. Когда-то. В клубе с суккубами. Он там… — мужчина скривился, — …развлекался с одной из них. Прямо в туалете. Вергилий слушал, не перебивая. Взгляд стал острым, аналитическим. Когда Данте упомянул о длинных пальцах и вытянутых чертах, в его памяти всплыли строки из старых медицинских фолиантов, что он изучал в поисках знаний о разных формах жизни. — Высокий… Астеническое телосложение… Долихостеноморфия… Арахнодактилия… — старший из близнецов произносил слова тихо, скорее для себя, собирая симптомы в единую картину. Затем его взгляд сфокусировался на Данте. — Твоё примитивное описание, как ни странно, достаточно информативно. Это звучит, как синдром Марфана. Данте уставился на него с полным непониманием, подняв бровь: — Синдром кто? Это ещё один демон? — Нет, — Вергилий покачал головой, в глазах мелькнула тень чего-то, почти похожего на жалость, быстро вытесненная холодным анализом. — Это генетическое заболевание людей. Наследственное. Оно влияет на соединительную ткань, делая её слабой. Отсюда — характерная внешность: высокий рост, худощавость, непропорционально длинные конечности и пальцы, проблемы со зрением и, что наиболее важно, с сердцем и сосудами. Он сделал паузу, позволяя Данте осознать услышанное: — Ты говоришь, он выглядел бледным и… хрупким? Несмотря на всю его уверенность? Данте задумался, кивая: — Да… Как будто его ветром сдуть может. Но в глазах… в глазах такая сила, такая ненависть… — Именно, — заключил Вергилий. — Это объясняет многое. Его одержимость силой, демонической энергией, способной преодолеть физические ограничения. Он не просто сумасшедший учёный. Он смертельно болен. И использует наше наследие, нашу силу, пытаясь найти лекарство. Или… создать себе новое, бессмертное тело. Его опыты — это отчаянная попытка выжить, возведённая в абсолют и помноженная на гениальность и одержимость. Он посмотрел на Данте вглядом, в котором читалась новая, тревожная ясность: — Это не оправдывает его. Но это делает его ещё более опасным. Отчаявшийся человек, стоящий на пороге смерти и обладающий таким интеллектом… Он не остановится ни перед чем. И теперь он имеет часть нашей силы внутри себя. Слова Вергилия повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые. Смертельно болен. Одержимость. Не остановится ни перед чем. Они оба мысленно переваривали эту информацию, пытаясь примерить её на того насмешливого призрака в белом халате. И тут, почти синхронно, до них дошло. Озарение ударило с такой силой, что они снова встретились взглядом. Этот тип… он знал слишком много. Не только о силе Ямато и Ребеллиона. Он знал об их травмах. О самых тёмных уголках их душ. Он сыграл на них с пугающей точностью. — Осталось только понять, — медленно произнёс Данте, разрывая тягостное молчание, — откуда он столько знает о нас… о нашем… Они снова переглянулись. В их глазах читался один и тот же, леденящий душу ответ. Все дороги, все нити в этом кошмаре вели к одной фигуре. К существу, которое было повержено. Мёртв он или просто изгнан — не важно. Он был повержен, но его тень всё ещё нависала над ними, а знания продолжали творить зло. — Мундус, — одним голосом, тихо и безжизненно, выдохнули они. Имя, произнесённое вслух, наполнило катакомбы могильным холодом. Тишина, последовавшая за ним, была красноречивее любых слов. Даже спустя годы его наследие продолжало отравлять их жизни. Они сидели, прижавшись лбами, и эта тишина была не неловкой, а насыщенной — общим пониманием того, как жестоко сыграли на их самых уязвимых струнах. И тогда Вергилий нарушил её. Он начал говорить тихо, но с той самой, стальной, не допускающей возражений ясностью, что была ему свойственна. Он говорил, глядя в пространство перед собой, но каждое слово было обращено к Данте: — То, что произошло в туннеле… — Вергилий сделал крошечную, почти незаметную паузу, — …не было ошибкой. Данте замер. Всё его тело, до этого расслабленное в усталости, внезапно напряглось. Он медленно, будто боясь спугнуть хрупкий момент, отклонился назад, чтобы встретиться со взглядом брата. Широко раскрытые глаза младшего полудемона искали в ледяной синеве Вергилия подтверждения, намёка на насмешку или отступление. Но не находили ничего, кроме той же самой, неприкрытой решимости, что была в голосе. Маска шута, всегда готовая соскочить на случай подобных моментов, на этот раз не сработала. Он не нашёл колкости, не нашёл шутки, чтобы отгородиться. Вместо этого собственный голос прозвучал непривычно тихо и серьёзно, когда он ответил: — Я знаю. В этих двух словах было всё: признание, принятие, и снятие того огромного, невысказанного груза вины и сомнений, что давил на него с того самого момента. И тогда, видя это понимание, Вергилий позволил себе ещё одну, крошечную уступку. Уголок его губ дрогнул в том самом, едва уловимом подобии улыбки, которое было куда красноречивее любого смеха. В этой тишине Данте заворожённо смотрел на едва заметную улыбку брата, запоминая. Запечатлевая этот момент навсегда. Но вскоре мужчина нарушил эту тишину, с горькой усмешкой глядя в потолок, уже возвращаясь к своей привычной роли: — Хуйня была идея разделиться, — бросил охотник, с его обычной прямотой обнажая суть их тактической ошибки. Вергилий, к своему удивлению, не стал спорить, лишь коротко, почти незаметно кивнул. Силой тот тип взять их не мог — они были слишком сильны. Но эмоционально? Расколоть, играя на самых больных струнах их души, заставить их сомневаться друг в друге? Да. Разделившись, поодиночке, они были уязвимы. Уязвимы именно так, как нужно их врагу. — Но так или иначе, — продолжил Данте, с трудом приподнимаясь на локте и глядя на брата, — ты смог выйти сухим из воды, а я… — Только благодаря тебе, — перебил его Вергилий, тот час же опровергая всё, что хотел Данте сказать дальше. Эта фраза прозвучала тихо, но с абсолютной, неопровержимой ясностью. Он не смотрел на Данте, взгляд был устремлён в пустоту, но в этих трёх словах был весь их пройденный путь. Его прорыв через кошмары, его точный удар Ямато — всё это было бы бессмысленно, если бы не тот путь, что они прошли с Данте. Не его воля, заставившая Ребеллион поглотить демона изнутри. Их спасение было симбиозом, танцем двух половин, которые, только действуя вместе, смогли преодолеть то, что было не под силу каждой в отдельности. И в этом молчаливом признании всё вдруг стало на свои места. Боль, страх, вина — всё это было частью битвы. Но итог… итог был их общей заслугой. Данте медленно, с лёгким стоном, поднялся во весь рост. Он потянулся до хруста костей, но в глазах снова горел знакомый огонь. — Ладно, Вергилий, — сказал младший из близнецов с вновь приобретённой твёрдостью в голосе. — Найдём Неро и покончим с этим. Вместе. Он протянул руку, не для помощи, а как жест единения. Вергилий посмотрел на протянутую руку, затем поднял взгляд на лицо брата. Никакой насмешки, никакого притворства. Лишь решимость. Он взял его руку, и сильная ладонь Данте сжала его в ответ. — Вместе, — твёрдо подтвердил Вергилий. И в этом одном слове, произнесённом как клятва, был конец старой вражды и начало чего-то нового. Они стояли, держась за руки, посреди катакомб логова своего врага, израненные, но не сломленные. Глава их личного ада была закрыта. Впереди их ждала общая битва.