Приручи меня

      — Ян, — окликнули его спустя какое-то время. — Просыпайся, мой пан.       Он заворчал и потёрся носом о тёплое плечо. По лбу быстро скользнуло что-то мягкое.       — Щекотно, Индро, — пробормотал он и охнул, когда его опустили на землю.       — Ратае близко.       Ян распахнул глаза и огляделся: Индржих усадил его на землю у самой кромки леса. Впереди маячила знакомая крыша постоялого двора, и, если приглядеться, можно было увидеть ограду ристалища, где Бернард предпочитал гонять новобранцев.       Индро тем временем встряхнулся совсем по-собачьи и вернулся к привычному человеческому облику.       — Ловко, — Ян не отказал себе в удовольствии оценить сообразительность его временного слуги. Индро лишь смущённо улыбнулся.       — Готов? — Он подошёл к паничу ближе и протянул руку, приглашая подняться с земли. Ян закатил глаза, сжал зубы и со стоном позволил тому помочь себе. Дьявол задери тех половцев, гореть им вечно в адских муках.       Завидев побитого пана стражники у ворот подняли суету. Откуда ни возьмись появился аптекарь, набежала толпа слуг, и Яна уволокли в покои, где под присмотром лекаря и священника уложили в кровать. Краем глаза панич успел заметить, как одна из служанок вытолкала из панской опочивальни Индро, под шумок забившегося в угол. Всколыхнувшееся внутри раздражение Ян списал на усталость.       Диагноз был неутешителен. Ему предстояло провести пару седмиц в постели, пока не заживут побитые ребра и, как оказалось, нога. Когда лекарь ушёл, Гануш, заявившийся с визитом и охапкой очередных нравоучений, пригрозил, что если увидит Яна на улице раньше положенного срока, то самолично запрёт того в покоях ещё на месяц. Паничу ничего не оставалось, как смириться с вынужденным заключением. Оставленный напоследок увесистый том Библии радости тоже не добавлял. Как и новость о том, что Гануш запретил кому-либо заходить в покои Яна, кроме священника.       Первые пару дней Ян честно отсыпался, потом считал половицы и потолочные балки, потом смотрел в окно, потом листал Библию в поисках маргиналий, потом снова пересчитывал деревянные доски. Становилось до тошноты скучно.       Из развлечений у Яна были только бесконечные ряды нудных букв и окно. Целыми днями панич представлял, как управляет прислугой, снующей по внутреннему двору Пиркштайна. Вот Маришка, выскочив из кухни с пустой корзиной, направилась к дровяному сараю. Палец Яна проводил её фигуру по двору, единожды щёлкнув в спину, подгоняя, когда та замешкалась, улыбнувшись стражнику в карауле. Вот в ворота вошёл егерь, неся тушки зайцев к панскому столу. Ян прочертил в воздухе траекторию его пути, лавируя между слишком уж подозрительными лужами. Вот мелькнула знакомая зелёная рубаха Индро. Тот вылез из своего закутка, щурясь полуденному солнцу. Ян на мгновение замешкался. Куда должны были подтолкнуть фигуру в зелёном пальцы? Чем Индржих будет заниматься сегодня? Указательный палец панича задумчиво обвёл застывшего посреди двора оборотня. Индро резко повернул голову. Яна будто обожгло: он отдёрнул руку из оконного проёма и сжал её в кулак. Кажется, Индро смотрел на него в упор. Хотелось окликнуть его, позвать, расспросить, чем тот занимался эти дни. Но чёртов Гануш, если узнает, обязательно устроит Яну очередную взбучку. Панич вздохнул и отвернулся от окна.       В один из вечеров, когда служанка принесла положенный пану ужин, в комнату просочилась неизвестно как сбежавшая с псарни гончая. Тех, что обещал вернуть из лесу Индро, так и не нашли. Ян подозревал, что собаки были мертвы, ещё в тот момент, когда Индро вынырнул из тьмы кустов в приснопамятную ночь, но тешил себя надеждой, что они теперь просто живут где-то в лесу, гоняются за зайцами и валяются в грязи в своё удовольствие. Он рассеянно потрепал гончую между ушей.       Сунув девке пару грошей, Ян пригрозил, что если та выгонит собаку, то он уболтает Гануша выставить из Ратае и её, и всю её семью. С живым существом под боком проводить время стало всяко веселее. Ян даже сподобился прочитать пару заветов из библейских нравоучений, попутно объясняя смешно наклонившей голову псине, почему это Авраам родил Иакова и как вообще в целом случился такой казус.       Иногда паничу казалось, что стражник за дверью менялся вовсе не с тем, с кем положено. Гончая в такие вечера призывно поскуливала, почуяв присутствие чужого человека, и неотрывно смотрела на дверь. Ян намеренно добавлял громкости голосу и зачитывал отрывки из Библии на разный манер, развлекаясь толкованием нравоучений. Заставший его за этим занятием Гануш в очередной раз пригрозил оторвать нерадивому племяннику голову за богохульство и повелел святому отцу заглядывать к Яну почаще. Жизнь окончательно скатилась в поток нудной и тягучей обыденности.

***

      Новость о том, что дела призвали Гануша в Ужице, стала спасением. В голове Яна моментально сложился дерзкий в своей простоте план побега из-под замка. Ему необходимо было выбраться наружу. Глотнуть не затхлого воздуха опостылевшей комнаты, а влажной свежести купален. Индро, словно почуявший, что Ян собирается улизнуть за пределы Пиркштайна, материализовался на пороге в тот же день, как нога Гануша ступила за ворота Ратае.       Ян не преминул воспользоваться подвернувшейся возможностью и уболтал Индржиха предаться кутежу в компании его панского величества. Но сначала стоило привести себя в порядок, негоже появляться перед слугами в ненадлежащем виде. Поэтому, отослав оборотня до вечера, Ян отдался в благословенные объятия банщиц, чтобы те отскребли панича до блеска.       К вечеру Ян был приятно пьян, чист, как первый снег, и настроен развлекаться. Подговорить Здену сыграть с Индро в кости было просто, но тот оказался либо слишком удачлив, либо слишком хитёр, чтобы поддаться на очевидную провокацию со стороны мыльщицы. Когда Здена проиграла котарди, Ян не выдержал, уцепился за край зелёной рубахи Индро и потянул того на себя.       — Залезай, мы в банях, а не в монастыре! — Сдвинуть с места Индржиха оказалось не так просто, как Яну бы хотелось. — Время пить и развлекаться!       Индро глухо заворчал и принялся мямлить всякую дурь про «не положено, пан» и прочие глупости. Но Ян был упорен. Ему необходимо было затащить оборотня в бадью во что бы то ни стало. Ему нужно было, чтобы тот оказался рядом.       — Откуда такая скромность, Индро? Ты же не переодетая девица? — шутил Ян и тянул, тянул, тянул рубаху на себя. — Здена, помоги мне!       Мыльщица рассмеялась и принялась подталкивать Индро к бадье, тот принялся извиваться угрём, но четыре руки были слишком настойчивы. Послышался треск рвущейся ткани, деревянный край бадьи ткнул Индро под колени, и тот с коротким вскриком свалился в воду прямо на смеющегося панича.       В нос Яну ударил резкий запах леса, кожи, пота и металла. Спина больно упёрлась в дерево позади, руки вцепились в навалившееся сверху тело. Индро продолжал неловко барахтаться в объятиях пана и кашлять. Здена коротко ахнула и схватилась за предплечье. Ян замер, отчего-то страшно напугавшись вида проступившей на рукаве банщицы крови, и вцепился в Индро, прижимая того ближе к себе.       — Здена, ты в порядке? — Рука Индржиха нащупала бедро пана и упёрлась в него, помогая отплевывающемуся от воды оборотню подняться чуть выше над поверхностью.       — Пустяки, панове, — улыбнулась банщица, задирая рукав и осматривая рану. — Царапина. Надо перевязать, только и всего. А пока вас будет развлекать Клара.       Когда Здена вышла из помещения в поисках сменщицы, Индро быстро выпутался из объятий Яна и отсел от него подальше, что вызвало у панича новый приступ любопытства.       — Тебе так не нравится общество других людей? — Ян наклонил голову набок.       Лицо Индро приняло страдальческое выражение. Пану на ум опять пришло сравнение с побитым щенком.       — Не то чтобы не нравится, мой пан, — ответил тот и принялся задумчиво скрести затылок. — Просто они… хрупкие.       — Ой, да брось, — Ян потянулся за стоящим неподалеку кувшином вина. — Не такие уж мы и хрупкие. Я-то уж точно не из таких, ты сам это видел.       Панич успел налить вина в один из кубков и отхлебнул терпкого напитка, внимательно изучая лицо Индро над оловянным краем посудины. Тот сидел и задумчиво облизывал губы, опустив лицо к воде, будто избегал взгляда Яна.       — Боже мой, — оба повернулись на возглас. Вошедшая Клара всплеснула руками с порога. — У нас же не прачечная! Кто же в бадью лезет в одежде?       Индро затравленно оглянулся на Яна и выкарабкался из воды наружу. Клара, отрезав оборотню пути бегства, принялась сдирать с Индржиха намокшие вещи. Ян продолжал болтать вино в кубке и предаваться пьянству, довольный разворачивающейся картиной. Клара, развив бурную деятельность, засунула совсем растерявшегося Индро обратно в воду и принялась подливать обоим вина. Раскрасневшийся Индржих мало-помалу расслабился и даже успел рассказать пану и мыльщице пару местных сплетен, опуская подробности. История про половца и мельницу вызвала ажиотаж. Ян даже ради такого из бадьи вылез, чтобы преподать Кларе пару уроков фехтования, как ей стоит расправляться со встречающимися на пути половцами. Индро сдержанно улыбался и осоловело моргал.       Клару сменила Здена с кувшином горячей воды. Индржих сначала ухом не повёл, но, увидев на руке девушки повязку, подобрался и снова замкнулся в себе. Яна данный факт совершенно не устраивал: ему необходимо было услышать ещё парочку леденящих душу и будоражащих воображение историй, прежде чем наступит утро. Но расшевелить ушедшего в себя Индро не представлялось возможным. Поэтому единственной здравой мыслью, зародившейся в полупьяной голове пана, стали цветы. Да, Здене нужен был букет, чтобы загладить случившееся. Индро сходит, развеется, притащит какой-нибудь красивой травы — девушкам это обычно нравилось — и перестанет угрюмо жаться в угол. А там Ян из него вытрясет ещё что-нибудь интересное.       Индро подхватил идею букета с восторгом. А уж «фыфнадцать бужин» грошей, щедро обещанных паном, и вовсе приделали его ногам крылья. Когда оборотень скрылся за дверью, Здена, хихикнув, заявила, что негоже девице принимать букеты в исподнем, и позвала Клару, чтобы та составила пану компанию, пока она будет прихорашиваться. Кувшин вина в руках Клары стал последним аргументом против вялых протестов Яна.       — Вы его не боитесь, пан? — Вино щедрой волной полилось в кубок, играя багровыми отблесками в свете свечей. Клара закусила губу и уставилась на Яна.       — С чего бы мне его бояться? — лениво отмахнулся от вопроса панич.       — Но он же… — Клара продолжала жевать губы, — зверь. Не человек.       — Не больше, чем все мы, моя милая Клара, — на лице Яна заиграла снисходительная улыбка. — Ты не представляешь, каким зверем я могу стать ради тебя.       Мыльщица захихикала и легко шлёпнула пана по руке, когда любопытные пальцы попытались скользнуть туда, где им быть не положено. Ян картинно надулся и схватился за сердце, изображая поруганную честь. Клара удивлённо хлопнула глазами и скорчила невинное лицо. Этот ритуал был им давно известен. Оба помнили правила игры и с удовольствием предавались привычному развлечению, чтобы убить время до возвращения Индро с букетом. Ян уже предвкушал, как Индро будет краснеть и мямлить перед мыльщицей, пока панич будет подсказывать правильные слова. Вдвоём они точно очаруют девиц, а те уж расскажут остальным, что оборотень не страшнее щенка, если найти к нему подход.       Вино в кубке подошло к концу, Ян потянулся к Кларе, чтобы та наполнила его заново. Но не успел он сделать первый глоток, как дверь в комнату распахнулась. Ян было расплылся в приветственной улыбке, но на пороге стоял не Индро, а какой-то незнакомый мужик.       — Славка! — ахнула Клара и прикрыла руками рот.       — Вот ты где! — зарычал незнакомец и кинулся к мыльщице. — Что ты ему позволяешь?!       У Яна закатились глаза. Сколько он слышал таких воплей — не перечесть. Очередной дурак-муж, которому что-то где-то почудилось. И ладно бы Ян действительно намеревался обесчестить мыльщицу, так нет же. Они просто приятно проводили время в компании друг друга. Но Славка всё орал и орал на Клару. У Яна начинала болеть голова.       — Не было ничего! — оправдывалась девица. — Он ничего со мной не сделал!       Ян не выдержал.       — Пф-ф, — расхохотался он в голос. — Может, и не сделал. По большей части. Что будешь делать, Сранка?       У мужика побагровело лицо. Совсем ополоумев от ярости, он кинулся на пана и схватил Яна за волосы. Лёгкие сжало от нехватки воздуха, в нос плесканула вода. Этот ублюдок хотел его утопить! Да он хоть знал, кого пытался убить?       В голове начинало шуметь, тело раздирало от невозможности сделать вдох. Чужая рука на затылке продолжала давить. Где-то в глубине забилась предательская мысль, что так Ян и закончит свои дни: убитый обосратым пьянчугой в купальнях. Какая нелепая, глупая смерть. Гануш будет в ярости.       Внезапно что-то дёрнуло его из воды. Видимо, Клара умудрилась огреть больного Сранку кувшином. Ян судорожно сделал вдох и попытался понять, что же произошло.       Посреди комнаты стоял Индро и рычал, вцепившись рукой Сранке в горло. Пальцы второй впивались в плечо, мужик извивался, хрипел и скулил. Яна окатило волной восторга. Индро был устрашающе прекрасен в своей ярости. Сранка болтался у него в руках, как безвольная кукла. Ещё чуть-чуть, и Индро бы просто оторвал ему голову.       — Ты же его убьёшь! — раздался пронзительный крик Клары. Девица кинулась Индро на спину, пытаясь сделать хоть что-то. Яна тоже обдало осознанием. Если Индро сейчас не остановить, завтра весь Ратае будет судачить о том, как пан Птачек натравил на бедных мыльщиц оборотня. Гануш будет в ярости.       Необходимо было заканчивать этот фарс, тем более на улице уже успела собраться небольшая толпа.       — Индро, — позвал Ян тихо. — Помоги мне.       На пана уставились два серебристых огня, горящих на искажённом звериным оскалом лице. Индро выпустил из когтей обмякшего пьянчугу и кинулся к Яну. Тот даже пикнуть не успел, как сильные руки дёрнули его из воды, пытаясь поставить на ноги. Взгляд Индро заметался по панскому лицу, он сам весь как-то подобрался и придвинулся ещё ближе. Ян услышал, как оборотень резко втянул носом воздух. Он что его обнюхивал?       — Индро, всё хорошо, — попытался успокоить тяжело дышащего оборотня панич. Тот продолжал придвигать лицо всё ближе. У Яна перехватило дыхание. Чужой нос ткнулся за ухо. Панич нервно сглотнул и осторожно опустил ладонь Индро на спину. Под рукой задрожали мышцы. — Я в порядке. Правда.       Но Индро, казалось, ничего не слышал. Он продолжал шумно дышать пану в шею и трястись. Яну становилось всё более неловко. Он сжал в кулак нижнюю рубаху, обтягивавшую спину Индржиха, и потянул.       — Индро, что на тебя нашло? — Оборотень в ответ сжал плечи пана и глухо зарычал. — Индро!       С последним окликом Индржих пришёл в себя: отпрыгнул от пана как ужаленный и заметался взглядом по углам. Ян попытался успокоить бешено стучавшее то ли от страха, то ли от смущения сердце и продолжал следить за оборотнем.       — Простите, пан, — подал голос Индро. — Я, пожалуй, пойду.       Ян успел лишь проводить взглядом вылетевшего прочь оборотня. Произошедшее… очень напоминало случившееся в лагере половцев. Индро точно так же ворвался в самую гущу событий, чуть не задрал Сранку, обнюхал панича и… сбежал. Дурак какой-то.       Ян присел на край бадьи. Пьянствовать больше не хотелось. Нога задела какой-то мусор на полу. Цветочные лепестки рассыпались по полу, словно кровавые капли. Ян задумчиво перекатил ступнёй подавленную розу и выругался, напоровшись на шип.       — Курва, — вырвалось у него.       В комнату заглянула Здена:       — Может, вина, мой пан?       Ян поморщился и отмахнулся, прогоняя девицу прочь. Та покосилась на цветы на полу.       — Я принесу ваши вещи, — тихо проговорила она и замялась. — Прошу прощения, мой пан.       Мыльщица отвесила короткий поклон и поспешила скрыться с Яновых глаз, пока панич не передумал выплёскивать раздражение на неё. Тот продолжал рассматривать букет под ногами.       Стоило, наверное, повесить того пьянчугу за то, что посмел поднять руку на своего пана. И расспросить наконец Индржиха про все его странные привычки и повадки. То, что говорила церковь, было правдой лишь отчасти. Да, Индро был опасен, мог переломить шею по щелчку пальцев, вёл себя странно. Но когда им ничего не угрожало, он ведь просто был глупым мальчишкой с наивным взглядом щенячьих глаз.       Ян поморщился, словно глотнул вместо вина уксуса, и вышел прочь из комнаты.

***

      Жадно глотая прохладный ночной воздух, Индржих прислонился к ограде. Гудящие как улей купальни, рыдающая Клара и её испуганно клацающий зубами мужик остались позади. Впереди лежала дорога: если свернуть направо, она вела к воротам Ратае, если налево — к мельнице и Терезе.       В Ратае лучше не идти. Город смущал и путал его, там даже ночью было слишком много запахов и звуков; на его улицах Индржих и правда порой чувствовал себя беспомощным щенком. Тереза… Он содрогнулся от одной мысли. Нет, нельзя, ни в коем случае. Если он в таком состоянии причинит вред Терезе, то никогда себе этого не простит.       Взбешённый зверь, оскалив пасть, настойчиво тянул назад, в купальню, к пану Яну.       — Дался тебе он, — жмурясь и пытаясь перевести дыхание, почти неслышно пробормотал Индржих. Лицо горело, обмётанный каплями пота лоб не остывал даже на ветру. — Что ты на него так взъелся? Больше не с кем поцапаться?       Человеческая сторона Индржиха за этот вечер более чем смирилась с Птачеком. Ну да, вспыльчивый, чересчур говорливый, наглый и вредный. Упёртый как баран — нет, как два барана. Но в целом-то панич оказался нормальный: незлобивый и забавный. Если пообвыкнуться, притерпеться к его манере держать себя, он был даже… приятный? И пахло от него по-прежнему хорошо.       Поэтому Индржих не понимал, что сегодня происходит с его второй, звериной стороной. Волку Ян, кажется, не нравился. Каждый раз, оказываясь рядом с паном, — и днём, и вечером, и особенно сейчас, ночью, — Индржих неизменно испытывал слабое, но отчётливое желание зарычать и припасть брюхом… тьфу, животом к полу. Подавить это желание не составляло никакого труда, но то, что Индржиху вообще приходилось это делать, было странно. В присутствии Яна волк беспокоился и волновался, то и дело норовил сунуть пасть к чужой шее, где легче всего было перегрызть горло. Индржих чувствовал: ему хочется крутиться на месте, тревожно взвизгивая и поджимая хвост. Что за бред? У него и хвоста-то ещё не было!       Господи, как же ему сейчас не хватало мамы, которая объяснила бы, что происходит.       Сдержав порыв жалобно заскулить, Индржих отёр рукой мокрое лицо. Ему было нехорошо. Мышцы скручивало мелкой дрожью, желудок сводило, к горлу подкатывал тугой ком тошноты, колени подламывались. Как, интересно, он умудрился перепить и не заметить этого? Спиртное никогда его толком не брало, как и большинство других ядов. Что-то похожее на настоящее опьянение Индржих впервые испытал совсем недавно, в Ужице, — и от одного воспоминания мороз драл по коже. Никогда, никогда больше он не сядет пить с Богутой, ни за какие гроши, ну его в пекло.       Прикусив губу, Индржих раздражённо хлестнул себя ладонью по щеке: думать было больно, но надо. Ощущения сейчас были совсем другими, не как в ужицкой корчме. Но тогда они пили самогон и шнапс, а сейчас, с Яном, вино. Может, дело в этом?       Неважно. Ни в Ратае, ни к Терезе ему нельзя — это важно. Куда тогда? Вот бы вернуться обратно, в окутанную паром и теплом комнату с бадьёй, вот бы вернуться к…       — Да на кой нам туда?! — непонимающе простонал Индржих, пряча лицо в ладонях. — Угомонись!       Звериное и человеческое мешалось в нём и путалось, путало. Было не разобрать, где чьи мысли, где чьи чувства, — самого Индржиха и его волка. Он не мог успокоиться. Хотелось рычать, вгрызться зубами во что-нибудь, сжать челюсти до боли, до побелевших дёсен, ощутить губами кровь и нить чужого неровного пульса, окунуться в запах мыльной воды и мокрой кожи, хотелось…       Мимо него, съёжившись, протиснулся к дороге тот самый мужик из купальни.       Отгрызи ему голову.       Сморгнув, Индржих сосредоточил взгляд на мужике, который почему-то вдруг отшатнулся и шлёпнулся на задницу прямо в придорожную пыль. Тогда только Индржих понял, что, сам того не заметив, угрожающе шагнул к нему. Во рту было тесно от клыков.       — Проваливай, — прорычал оборотень. Вряд ли получилось что-то членораздельное, но посыл мужик явно уловил: только пятки в темноте и засверкали.       Если не в город и не на мельницу… оставалось лишь одно место, куда Индржих мог пойти.       В лес. Домой.

***

      Остаток ночи смазало горячкой, скомкало беспокойным сном. Когда забрезжил рассвет, Индржих с трудом приподнял мутную, гудящую голову и вяло осмотрелся.       Оказалось, ночью ноги привели его в лес неподалёку от Висельного холма и дома палача. В просвет между деревьями и густыми зарослями шиповника можно было разглядеть деревянный помост, на котором казнили разбойников, дичекрадов и убийц. Скорее всего, именно за запах — еле уловимый сладкий душок смерти, крови и отчаяния — волк и зацепился, когда вёл ослабевшего Индржиха сюда. Смутно припоминалось: ночной лес, изломанные переменой когтистые пальцы, непослушное и отяжелевшее тело, поваленное грозой дерево, во вспученных корнях которого он свернулся клубком, обняв себя руками и забившись как можно глубже в темноту.       Не хотелось даже есть. По жилам струился жар, виски тянуло тупой щемящей болью. Было страшно.       К утру пришлось признать, отрешённо и почти равнодушно: дело не в вине. Что-то было не так, с ним что-то происходило, а у него не хватало сил даже сосредоточиться и понять, что именно. Даже пошевелить рукой, перелечь на другой бок. Даже вдохнуть поглубже.       Зажмурившись, Индржих медленно повернул голову, уткнулся лицом в землю и заскулил.       Солнце взошло окончательно, потом медленно покатилось к зениту, расплёскивая свет и тепло. В ветвях ворковали птицы; по раскалённому воздуху, важно гудя, плыли потяжелевшие от пыльцы шмели и пчёлы. Мимо поваленной пихты, осторожно переступая по мху, прошла молоденькая косуля. Настороженно замерла, повернула голову, всматриваясь в переплетение вздыбленных корней, — и тут же отскочила, понеслась обратно в чащу.       Индржих даже не повернул головы.       День тянулся, и тянулся, и тянулся, и тянулся-тянулся-длился, не кончаясь. Время шло мимо, боль — нет, оставалась с ним, обнимала ласково и крепко. Индржих то проваливался в блаженное забытьё, то выныривал из него — и жалел об этом. Свет резал ему глаза даже через закрытые веки.       Близился вечер. Где-то звенел колокол. Где-то варили кашу из пшена и лука. Где-то надрывно плакал младенец и лаяла растревоженная собака на цепи.       Лёгкий, посеревший в вечерних сумерках ветерок облизал лицо прохладой. Через какое-то время Индржих почувствовал: стало легче. Кое-как перевернулся на спину, хрипло выдохнул, скривился. Челюсти ныли от силы, с которой он всё это время сжимал зубы.       Индржих лежал и безучастно смотрел, как на лес и на Висельный холм опускается ночь. Небо, постепенно обрастающее звёздами, смотрело на него так же безучастно: ему было всё равно, сдохнет Индржих тут, забившись в грязную нору, или нет. Да и кому не было-то?       Ну, Пан Гануш наверняка расстроится, что больше некому поручить опасную работу. Ратаевский сотник, пожалуй, нахмурится: кто ещё согласится без устали рыскать по лесу, выслеживая разбойничьи лагеря? Пан Радциг, хоть и относился к Индржиху на удивление тепло, долго горевать тоже не будет, у него полный лагерь беженцев, сожжённый дотла замок и политические интриги. Ему и до меча-то дела не было, Индржих в глубине души это понимал.       Следующая мысль ужалила больно, стиснула сердце стальным кулаком: Тереза. Единственная, кто его оплачет, кто будет по нему скучать. Одна она и будет навещать его могилу где-нибудь у реки: на церковном кладбище оборотня никто хоронить не станет. Хоть бы его закопали где-нибудь недалеко от мельницы, чтобы она приходила почаще.       Индржих, помнится, хотел повидать мир. Он повидал: за последние дни где только не был. Он, сын кузнеца, никогда раньше не покидавший Скалицу, за исключением одной-единственной поездки в Кутна-Гору в детстве, которой и не помнил толком, доехал и до нойхофских конюшен, и до Ужице. До Ледечко и Мрхоедов, до сазавских лесов и разрушенной Прибыславицы — много где побывал, много с кем познакомился. Но нигде не остался. Так и не нашёл — не успел найти — никого, кто станет по нему горевать, когда он наконец умрёт.       Ян.       Индржих слабо фыркнул. Рассмеялся бы от собственной наивности, если б мог.       — Чушь, — кое-как разлепив спёкшиеся губы, прошептал он. — Не смеши.       Они виделись-то сколько, раз пять? И ссорились почти в каждый из них. Вряд ли две драки — одна на мечах, вторая голыми руками — запомнились пану Птачеку так, как на это надеялся зверь. Человек же… что ж. Сложись всё чуть по-другому, будь у них чуть больше времени, не будь Индржих тем, кто он есть, — возможно, они могли бы даже подружиться.       Но толку было об этом вообще сейчас думать?       Внутри заворочалась тоска — притупленная, звериная. Волк редко прибегал к словам, делал это неумело, через усилие. В те редкие моменты, когда их мнения расходились, Индржих любил поддразнивать его мысленно на этот счёт. Но сейчас, когда зверю было так же погано, как человеку, когда он был так же вымотан, смеяться над ним не хотелось.       Индржих прикрыл глаза, заставляя себя — и тело, и разум — расслабиться. Ну хорошо, допустим: Ян. Дальше что?       Первое, что затопило мысли зверя в ответ, — запах. Волк помнил каждый оттенок его запаха: разгорячённый пот на ристалище, горечь густой от хмеля крови в корчме. Болезненный жар, растекавшийся по спине, пока он волок пана по лесу. Капли кислой от мыла воды на плечах.       Перед глазами замелькало, зарябило: светлый локон волос, упавший на лоб, и обнимающие тетиву пальцы, и наклон головы, и румянец на груди, на распаренной коже. Беззащитный изгиб шеи. Вена, тянущаяся по ней. Горячая, живая. Прикусить бы её, сжать клыками, ткнуться в неё носом и…       — Нельзя, — скривился Индржих, с непривычным усилием отгоняя чужие мысли прочь. — Он шляхтич, никто не даст тебе задрать его без последствий.       Грудь опалило раздражением. Острым и отчётливым, будто кипятком плеснуло, — и тут же всё стихло, откатило. Индржих перевёл дух.       С этой взявшейся из ниоткуда жаждой чужой крови надо было что-то делать. Самому Индржиху Ян почти нравился, нельзя было идти на поводу у волка, затаившего на панича обиду из-за сущего пустяка.       Индржих ведь даже навещал его, пока Ян поправлялся. Не по-настоящему, конечно, — просто, когда выдавался свободный от разъездов вечер, подкупал одного из стражников и молчаливо стоял за дверью пана. Прислушивался к доносящемуся из комнаты голосу, принюхивался украдкой. Знать, что он жив и идёт на поправку, было радостно. Индржих переживал, что всё-таки напугал Яна на той поляне, когда, не подумав, вынырнул к нему из темноты с окровавленной рожей. Нет, понятное дело: тогда-то панич был очень рад его видеть, вот только стоило боли и облегчению схлынуть, стоило ему седмицу-другую провести в одиночестве в комнате, в которой делать наверняка было нечего, кроме как размышлять и вспоминать… кто знает, к каким выводам он бы пришёл. Но Ян даже после этого, даже после того как окончательно выздоровел, бояться Индржиха, видимо, не собирался — охотно позвал с собой в купальни, был весел и спокоен. Обнял по-дружески. Уже за одно это ему можно было сказать спасибо.       — Псина неблагодарная, — недовольно прошептал Индржих. Волк упрямо промолчал, только ощерился бессловно.       Ну и чёрт с ним.

***

      После полуночи отпустило до такой степени, что Индржих смог на подрагивающих руках и ногах выкарабкаться из-под корней. Кусачий ветер усыпал мурашками кожу, и только тогда он с недоумением и стыдом сообразил, что так и сбежал из купален: в одних брэ и нательной рубахе, босиком.       Позорище.       Есть по-прежнему не хотелось, но Индржих решил, что всё-таки надо. Пошатываясь, побрёл по лесу, кое-как и через силу влился в привычный ритм: припасть к земле, смешаться с тенями, найти свежий след и двинуться по нему бесшумно. На очередной поляне заприметил чуть прихрамывающую олениху. В ногах у неё вился любопытный большеглазый оленёнок: мокрый нос, неуверенные шаги. В самый раз.       Но стоило ему приготовиться к прыжку, как тело скрутило судорогой. Индржих со сдавленным стоном повалился на колени, схватился за голову, готовую вот-вот расколоться на части. Олениха с детёнышем испуганно кинулись прочь и исчезли в кустах — он не заметил.       Его рвало на этой поляне долго: жёлчью и страхом, больше было нечем. Привкус вина ощущался в воздухе почти неуловимо.       Как добрался обратно, в логово у Висельного холма, он не помнил: зверь привёл сам. Этот приступ был короче — и в то же время сильнее. Почти до самого утра Индржиха скручивало, бросая то в пот, то в озноб, и рассвет он встретил воспалёнными, измученными глазами.       Второй день прошёл в мареве: его мучили сны, терзали привычные уже кошмары. Мокрый от пота лоб горел. Индржих выныривал из беспамятства на час-два, едва успевая отдышаться и глотнуть душного воздуха, — и снова тонул в воспоминаниях. О горящей Скалице, о мече в руках Коротышки, о перебитых лошадях в Нойхофе, об окровавленной повязке на руке мыльщицы, об изуродованном трупе Любоша хромого, об отце Богуте и ужицкой колокольне, о несущей золотые яйца гусыне, о сладком вкусе вина…       О запахе: остром и в то же время нежном, уязвимом. Об изломе плеча, сильного и хрупкого — человеческого. О цепких и ловких пальцах. О голосе. О смехе.       Под вечер второго дня Индржих очнулся снова — от жара. Но на этот раз этот жар не бил в голову и не мучил тело, а скопился в одном-единственном месте.       Между ног.       Раскрыв рот, хрипло постанывая, Индржих перекатился на живот, просунул ладонь под пояс брэ — и тут же замер, придавливая её своим весом. Кровь шумела в ушах, сердце билось тяжело и сильно.       Так. Стоп.       В купальни. К Терезе. В Ратае, в Ужице. Куда угодно — только бы унять этот жар. Тело. Нужно тело.       Любое?       Женское, конечно же.       Врёшь.       Заткнись.       Так. Так-так-так. Дождаться, пока полегчает снова, хотя бы на пару часов. Вернуться к пану Радцигу, предупредить. Может быть, заглянуть и к пану Яну, чтобы не думал чего лишнего. А потом в лес, подальше от беззащитных и хрупких человеческих женщин.       Индржих, кажется, наконец понял, что с ним происходит.