Альтернативы

Плюх-плюх-плюх. Плоский камешек ушел ко дну пруда. Пушкин недовольно поморщился и взял следующий. Плюх-плюх-плюх. Опять утонул. Бессмыслица какая-то. Он тоскливо вздохнул и покрутил очередной камешек в руках. Камешков у него было немерено — в их поисках он слонялся по окрестностям несколько часов, отчего теперь неприятно ломило спину и тоскливо тянуло на душе. Раньше получалось лучше. Раньше от этого занятия становилось веселее. Особенно в лицее — в лицее он вообще легко одолевал товарищей на спор с пары бросков; камешки пулями летали над водой под горящими глазами десятков глаз и тонули под шумные возгласы лицеистов и недовольные крики преподавателей, а не безмолвный шелест дубовых ветвей над головой. После каждой победы Пушкина встречали недовольства проигравших и восторги за него болевших, и самым главным среди этих восторгов всегда оставался один, всего один, который заставлял его горделиво надуваться и желать тотчас свернуть горы. Но все горы, которые он мог тогда попытаться свернуть, давно остались величественными гигантами позади. Тут были только дуб и пруд. И камешки. Он с силой швырнул тот, что держал в руке, прямо в воду, не целясь — камень врезался в гладкую поверхность и исчез под ней со звонким всплеском, а пошедшую кругом рябь чуть сбило порывом ветра. Погода не была ветреной сама по себе, но ветер отчего-то то и дело поднимался, будто вторил волнам на море или налетам Пушкинской необъяснимой тоски. Он склонялся ко второму, и это заставляло его по-детски на ветер обижаться: он мечтал о том, чтобы развеяться от вечной суеты и скуки, но на него только навевало и навевало. В кабинете разбросаны были смятые черновики. Где-то поодаль резвились дети. Наташа, должно быть, пила с сестрой чай. Он должен был бы встать и отправиться к ним, но из всех возможных дорог мечтал увидеть горную тропу. Очередной порыв ветра расшевелил дубовые ветви и врезался ему в кудри, растрепав волосы; одним легким движением цилиндр, который он натянул кое-как, чтобы производить впечатление приличного человека — бог знает на кого, конечно, если вокруг были только насекомые и редкие птички, — снялся с головы, упал на траву и покатился по пологому берегу в сторону воды. Несколько долгих мгновений ушло на то, чтобы сообразить, что происходит. Как только до Пушкина дошло, он с кряхтением перевернулся и подался вперед, пытаясь рукой дотянуться до цилиндра, но тот уже укатился дальше и, почти остановившись, плюхнулся-таки в воду. Следующий порыв ветра, хоть и был совсем слабым, тут же стал уносить его еще дальше. Пушкин сел на четвереньки ровнее, схватил трость, стоявшую подле ствола дуба, и второпях подполз к берегу. Трость потянулась к уплывавшему и наполовину уже потонувшему цилиндру набалдашником вперед и в последний момент поднырнула под него, чтобы зацепить; Пушкин потянул на себя и тут же почувствовал, что трость странно дернулась. Он поднял ее на воздух; цилиндр наделся поверх набалдашника, мокрый, но вполне целый, и чуть съехал вбок. Довольный тем, что спасение предмета гардероба увенчалось успехом, Пушкин снял его с трости, чтобы вернуть на место — поверх кудрей, — и увидел на кончике набалдашника золотую рыбку. Он тут же вскрикнул и от неожиданности выронил трость; она грохнулась на траву и перевесила набалдашником вперед. Рыбка беспокойно дергалась на его конце — она зацепилась за острый конец, располагавшийся у того сбоку. Пушкин не знал, зачем нужно было делать набалдашник с острым концом сбоку, но ему нравилось думать о том, что такую трость особенно хорошо было бы применить против воображаемых соперников в воображаемой драке. Драка и соперники были воображаемые, потому что реальных драк Пушкин уже давно не затевал, даже сам не встревал, но эту трость все равно иногда брал с собой, чтобы держать в голове саму возможность. — Отпусти, старче, меня в прудик обратно, — раздался со стороны рыбки страдальческий голос. Рот у Пушкина от удивления открылся сам собой. — Дорогой за себя дам откуп… Очнувшись, Пушкин схватил трость с другого конца, поднял рыбку в воздух и потянул в сторону воды. Она соскользнула туда сама, скрылась под водой и через пару мгновений вынырнула, глядя прямо на Пушкина. Должны быть, на Пушкина — глаза у нее были по бокам, так что на Пушкина глядел скорее рот и лоб — у рыб есть лбы?.. — Благодарствую, — сказала рыбка. Точно сказала — рот шевелился, прямо как у человека, а не просто открывался и закрывался, как у рыбы. Пушкин неверяще уставился на нее. — Ты кто? — тупо спросил он. — Золотая рыбка, — невозмутимо ответила рыбка. — Сам, что ли, не знаешь? Пушкин закрыл глаза. Открыл. Встряхнул головой — цилиндр чуть не упал снова. Рыбка не исчезла. — Черт бы побрал Данзаса с его пьянками, — пробормотал Пушкин. — Ты меня освободил, — продолжила рыбка, — за это отплачу тебе. — Да я тебя и не пленил, — возразил он. Ему померещилось, будто рыбка закатила глаза. — Ты меня поймал, — назидательно сообщила она, — тростью. Хитро. Еще и камнем перед этим по голове шибанул. Меток, спору нет. По правилам я тебя за освобождение одарить должна. — Ага, — дошло до Пушкина. — Пока не пойму, с чего мне это мерещится… но про правила эти твои я знаю. Попрошу сначала корыто, потом избу новую, а потом как обнаглею и потребую, э-э, — он воровато огляделся по сторонам, — власть свергнуть! А ты хвостом махнешь — и я уже в Сибири. — А ты не наглей, — посоветовала рыбка. — Так чего тебе надобно, старче? — Я не старче, — буркнул Пушкин и пожевал губу. — Хорошо, — решил он все-таки, — раз уж так… наколдуй мне корыто новое. Пожалуйста, — добавил он. Рыбка хмыкнула, крутанулась на воде, взмахнула хвостом, занырнула и вынырнула обратно. — Принимай. Справа от Пушкина очутилось корыто. Оно возникло там само по себе совершенно бесшумно; он не заметил бы его даже краем глаза, если бы не повернул на него голову вслед за направлением глаз… лба рыбки. — Вот это… чудеса, — прошептал Пушкин. — А… а цилиндр мне высушишь? Рыбка цокнула губами. — Глупости ты все загадываешь, — но послушно крутанулась и взмахнула хвостом. Когда рыбка снова поглядела на него выжидающе, Пушкин несмело потянулся руками к голове и потрогал цилиндр — тот был совсем сухой и, кажется, починенный; в месте, где ткань чуть отошла, незаметном, если о нем не знать, больше ничего не нащупывалось. Пушкин присвистнул и неверяще уставился на рыбку: — Я совсем с ума сошел, да? С дубу рухнул? А, ну точно, забрался со скуки вон на ту ветку, не удержался, грохнулся и с тобой теперь разговариваю. Бедная Наташа, — вздохнул он. — Я желания твои исполняю, — заметила рыбка как бы между делом, игнорируя его слова. — Вернее, должна исполнять. А ты чепуху просишь и еще диву на меня даешься. Пожелай уже по-нормальному, да и отпусти с богом… На этот раз Пушкин задумался. — А сколько у меня желаний? — решил уточнить он. — Я имею в виду, есть же у них предел, да? Одно? Больше одного? Десять? — Пока не отплачу в меру за спасение, буду одаривать, — миролюбиво ответила рыбка. «Главное — не наглеть», — подумал он. А как понять, когда он начнет наглеть? «Не загадывать ничего, что я бы не посмел загадать в присутствие бабу… в смысле, Бенкендорфа», — решил Пушкин. Список вариантов резко сократился до неузнаваемости. Он решил пойти на компромисс. Раз уж многое было нельзя, загадывать нужно было так, чтобы не прикопаться к формулировке — в Сибирь все-таки не хотелось. С другой стороны… Он огляделся по сторонам. Было холодно и уныло. Там тоже холодно и уныло. Невелика разница, а? Да и вообще… скучно. Тогда он и понял, чего хочет попросить. — Рыбка… — начал он, собираясь с мыслями. — Рыбка, милая, дай мне увидеть… в смысле, повидаться… в смысле, я хочу… — Исполняю, — улыбнулась рыбка и взмахнула хвостом. «И когда рыбки научились улыбаться?» — подумал Пушкин отстраненно. Очередной порыв ветра, сильнее прочих, ударил в цилиндр — Пушкин злостно схватился за него, не давая слететь. Тут же ему в спину вместо ветра ударил окрик: — Саша? Он обернулся. Пущин стоял, наверное, в пяти саженях от него, растрепанный, растерянный, определенно живой и очень хорошо узнаваемый. Он был тепло одет; срезанные волосы скрывались под шапкой, а на лице красовались усы и заметная щетина. Пушкин посмотрел на него, как на чудо света. А потом подскочил, чуть не споткнувшись о корень дуба и не грохнувшись под ноги, и в два прыжка преодолел расстояние между ними, тут же набрасываясь с объятиями. — Ванька! Ваня, это ты! — он всхлипнул. Пущин обнял его в ответ, сжал изо всех сил — не очень-то их было много, — и сам задушенно засмеялся, утыкаясь ему в плечо. Пушкин оторвался, посмотрел на чужое лицо повнимательнее, во все глаза, жадно впитывая изменения, которые нанесло его милому другу время, и, не сдерживая улыбки, принялся целовать в обе щеки; случайно врезался губами в висок, в лоб, даже по носу попал, заставив Пущина скривиться — но ни он, ни сам Пушкин этому не возражал. — Как ты… как я здесь очутился? Это сон, да? — спросил Пущин, не отнимая рук от плеч Пушкина. — Да какой там сон! А если и сон, то самый счастливый! Нет, слушай, тут такое было дело! — радостно восклицал Пушкин. — Это же теперь… все теперь изменится! Мы такое… я же могу всех… — Саш? — непонимающе позвал Пущин. Он продолжал улыбаться; улыбка и счастье не сходили с его лица ни на мгновение, но Пушкин заметался глазами и мыслями, теряясь, и Пущину показалось, что он стремительно терялся вслед за ним, хотя еще не успел как следует найтись. — Саша, что… — Нет, я все объясню, ты сейчас поймешь! — замотал головой Пушкин. — Я тебя так рад видеть, ты не представляешь! Погоди, пойдем, вон, у пруда… рыбка! Рыбка оставалась на месте, все так же улыбаясь. Пущин посмотрел на нее округлившимися глазами. — Рыбка, ты… красавица ты! — снова засмеялся Пушкин. — Нет, это… я теперь точно знаю, чего пожелать. Для всех, — он обратился к Пущину, — не только и для нас. Для товарищей, всех, кто тогда пострадал, терпел лишения, кто может теперь принести пользу, вернуться к прежней жизни… — он набрал в грудь побольше воздуха, — рыбка, пусть все они ос… Плюх! Он замолк на полуслове. Там, где только что была рыбка, теперь стоял, крепко сжимая ее в пасти, здоровенный кот. Он вальяжно отряхнулся, стиснул челюсти, дождался, когда рыбка перестанет трепыхаться, вышел из воды на берег и отряхнулся еще раз. Пушкин отступил от кота и вдруг понял, что остался, не считая его, у пруда один. Он в панике огляделся по сторонам — никого. — А… где? — прошептал Пушкин смятенно, ни к кому конкретному не обращаясь. — Так ты же просил — повидаться, — раздалось снизу. Пушкин снова опустил взгляд и посмотрел на кота. — Вот и повидался. Желания уметь загадывать надо, — и он, взмахнув хвостом, как до этого взмахивала им рыбка, вскарабкался на дуб, исчезая среди ветвей. Среди их шелеста до Пушкина донесся едва слышный звон цепей. Он так и продолжил стоять, не решаясь осознавать произошедшее. Новенькое корыто никуда не делось.