Альтернативы

Несвязное бульканье шагов привлекло его блуждающее внимание. Булькающие шаги — это неадекватно в принципе; если шаги булькают, значит, человек продирается через лужи крови, кишков или какой-то другой, еще более мерзкой дряни. Но проблемой это не было — он слишком привык к виду и крови, и кишок, и дряни чтобы обращать внимание. Проблемой было то, что он не должен был слышать этих шагов. Ни в каком виде; ни бульканья, ни, что было бы более ожидаемо, топота или цокота. Тот, кто к нему приближался, хотел, чтобы он об этом знал. А он хотел, чтобы этот «тот» сдох. Или хотя бы оставил его в покое. Дверь в комнате отдыха открылась бесшумно, но он был готов поклясться, что, будь на то воля вошедшего, обязательно бы раздался протяжный, мерзкий скрип. — Вы не сдвинулись с места за последние пять с половиной часов. Он остался лежать, как лежал, на боку, с закрытыми глазами и руками, прижатыми друг к другу у груди. Молча. Булькающая масса за спиной осмотрелась по сторонам — он ощущал ее движения какой-то мелкой, перекроенной и изуродованной частью своего мозга, способной улавливать волны одного конкретного нейрополимерного массива. Как маячок, подумал он отстраненно. Вшитая в его сознание система определения местоположения хозяина. Чтобы всегда знать, куда тащить очередной труп, по-собачьи радостно высунув язык. Вот она, его новая, лучшая жизнь — второй шанс, щедро дарованный инвалиду, не сумевшему обезвредить одного ебанутого террориста. Он даже не помнил, в чем тогда проебался. Не успел добраться до точки? Вывел придурка из себя? Нет, переговоры ведь вела Катя, она говорила об этом в Лимбо… Он и ее подвел. Сначала — там, позволив подорваться; теперь — тут, отказавшись вернуться. Она должна была, по-хорошему, залезть обратно в Левую и отправиться на поиски самостоятельно. Наверное, сейчас летит к маме; уж против Сеченова с Захаровым они вдвоем — горой… Где они собрались его искать? На «Челомее?» Его там больше нет. Даже тела не осталось. В Лимбо? А на кой черт она тогда тащила его за собой в реальность? Здесь вообще никого, кажется, не осталось. Только он, «Ну, Погоди!» по телеку и булькающий за спиной массив. Ну, и семейка Муравьевых. — Ваше поведение неэффективно. — Узнаю старого друга, — хмыкнул он отрешенно. Голос прозвучал хрипло. В горле запершило. — Вы ведете себя, как ребенок. — Ты давишь мне на чувство ностальгии. — Я полагал, что после всего случившегося вы сосредоточитесь на том, чтобы меня возненавидеть, — булькнула масса. Голос у него был мерзотный. Даже хуже, чем это постоянное бульканье. — Для этого не надо сосредотачиваться, — ответил он и все-таки открыл глаза. Перевернулся — мышцы заныли от смены позы. Боковое зрение поймало движение черного нейрополимера, стоявшего возле дивана. Та часть, на которой было коряво изображено человеческое лицо, неотрывно смотрела в его сторону. — Ненависть предполагает сложную систему гормональных выбросов, провоцирующих эмоциональные каскады и возрастающее желание найти меня и уничтожить. Он не понял мысль, которая стояла за этими словами; они слились в общую массу — ха-ха, — из которой на поверхность выплыло только несколько последних слов. — А че тебя искать, — ответил он, не меняясь в лице и интонациях. — Ты сам пришел. Осталось только уничтожить. Черная масса склонила голову вперед. — Вместо этого ваша когнитивная система разваливается на части. Я постоянно чувствую импульсы, исходящие от модуля «Восход». Он тоже приходит в негодность. — Надеюсь, заржавеет, — пожелал он. — Исключено, — ответил массив. — Материалы не располагают. — Слушай, — неожиданно резко сказал он, метнув взгляд голубых взгляд в сторону говорящей жижи, — зачем ты приплыл, а? Я не собираюсь тебе мешать. Блесна в моей помощи не заинтересована. Баб Зина за человека не считает. Сеченова ты уже грохнул. Иди и делай свою славную эволюцию. Если это из-за «Восхода» — можешь нахер его отключить. — «Восход» отключить нельзя, — заметил массив, — не убив вас. Екатерина не представляет угрозы, хотя уверена, что сможет остановить меня с помощью Зинаиды. Но вы и сами помните, какой там арсенал. Он не помнил. Обрывки воспоминаний, история пути, который он преодолел, стискивая зубы, за последние несколько дней, растворялись и терялись в тумане, которым заволокло все его мысли. Волны массива целенаправленно коснулись «Восхода» — он ощутил сигнал, не в силах его расшифровать. — До объединения с массивом Сеченова набор моих каналов был уже, — отметил массив отстраненно. — В виде перчатки было легче анализировать ваше состояние. И оно было однозначнее. Симптоматика, которую я ощущаю теперь, шире, разрозненнее и принципиально отличается. Три из трех по Крепелину, хотя есть и более современные методы диагностики. Он слушал, не слыша и не обдумывая того, что ему говорили. Если честно, когда эти шаги впервые забулькали в коридоре — у него была надежда на то, что сейчас это все закончится. Что его поднимут над землей, не позволив и трепыхнуться, и одним быстрым движением свернут шею; поглотят или не посчитают нужным — не имело значения; он, тот, который был здесь и сейчас, к тому моменту уже перестанет существовать. В этом и состоял главный плюс такого исхода. Даже если остатки его покореженного сознания для чего-то погрузят обратно в Лимбо, чисто технически, это будет уже другой П-3. А до того, сколько еще кругов ада придется пройти этому другому П-3, ему уже не было никакого дела. — Я не собираюсь вас убивать. Он медленно, ощущая, что шея не слушается, повернул голову. — Это упущение. — Я не понимаю, что пошло не так, — пожаловался вдруг массив. Этот странный, неестественный всплеск человеческой эмоции — негодования — не шел черной массе ни к лицу, ни к торсу, ни к рукам или ногам, чем-то напоминающим сосиски. — Исход вашей истории должен быть не здесь. — Это тебе радио будущего нашептало? — Это логический вывод, основанный на нескольких тысячах несложных математических вычислений. Мне не нужно пользоваться устройством, которое преобразует волновые исходы аналогичных вычислений в аудиальный формат, чтобы прийти к тому же результату. Прямо сейчас вы должны были быть на «Нептуне» с Екатериной. Искать кольца. — Так нахуя, — безразлично возразил он, — если ты сам сказал, что она тебе не угроза. — Когда вы носились по Предприятию в поисках Петрова, ваши реальные шансы на успех составляли не больше десяти процентов, однако вашей самоуверенности это не мешало. Но я рад слышать, что вы все еще способны самостоятельно проводить простейшие причинно-следственные связи. Рад он, блять. — Ты так и не ответил, зачем пришел. — Я хотел лично оценить масштаб нанесенных произошедшими событиями увечий. — Я цел, — сообщил он. Это была правда: последняя капсула рассосала оставшиеся на теле ссадины и порезы, так что он был невредим. — Я… — задумался массив, — узнаю характер волнового излучения. Часть информационного потока, на котором был обучен нейрополимерный материал, соответствует тому, который воспроизводит на фоне нейрональной активности вашего мозга «Восход». — Обучен… — эхом повторил он. Они использовали мозги заключенных, которых добровольно отдавало на эксперименты государство. Сотни маргиналов, невинно осужденных, абсолютно конченых и тех, кого доводила за решеткой судьба; каша перебивающих друг друга импульсов, не считавшихся с моралью и законом. Эта каша оставалась в основе массива даже теперь, когда он слился и с Захаровым, и с Сеченовым, и с, наверное, солдатами из «Аргентума»… со всеми, кого набирал для собственного нейрополимера шеф. — Говоря простым языком, — пробормотал — пробулькал, вот теперь это точно было похоже на бульканье, — массив, — части меня знакомо то, что вы испытываете. Многим… частям меня. Хотя разделять на части самостоятельную нейрополимерную структуру некорректно. Он сказал это низким, рокочуще-булькающим голосом, который все еще вызывал своим звучанием тошноту и боль в висках. Он сказал это неровно, будто «информационные потоки» боролись друг с другом, как делали у обычных людей обычные человеческие эмоции. Он сказал это неестественно-искренне для того, кто уничтожил целый мир, чтобы провозгласить воцарение на нем нового биологического вида, кто отдавал ему приказы кромсать и убивать и кто самолично переоборудовал его под себя так, что за три года об этом не догадался ни гениальный Сеченов, ни дотошная Баб Зина. — Что ты хочешь от меня услышать? — спросил он только, глядя ему в глаза. Туда, где должны были быть глаза; на деле это были неровные углубления. — Проснитесь, товарищ майор, — сказал он просто. — Ото сна, в который вы заковываете сами себя. Еще никогда эти оковы не приносили людям пользу. Он почувствовал, что на его взгляд отвечают пристально, цепко и оценивающе. — Чтобы эти нелепые остатки человечности, которые я донашиваю за своими корнями, возымели в себе ценность. Хотя бы для вас. И он булькнул снова, тяжело, грузно отворачиваясь и уходя прочь. Комната опустела. В «Ну, Погоди!» волка замуровывали в стене заживо. Звука не было.