Альтернативы

— Ладно, — говорит Дима. — Ладно. По голосу слышно, что вообще не «ладно», но Дима хотя бы пытается сделать вид, что ничего необычного не происходит. Он осторожно приближается, не отводя взгляда от нервно переплетающихся за спиной Толи щупалец. Щупальца своевольно дергаются, прижимаются к стене, облепляют плечи и руки Толи и абстрактно застывают на пару мгновений в воздухе, будто пойманные кем-то врасплох. Сам Толя на него не смотрит, сложив руки на груди в напряженном защитном жесте. — И давно… ты так?.. — спрашивает Дима. Толя пожимает плечами, продолжая рассматривать разбросанные на диване вещи. Диме кажется, что он краснеет. — Хер знает. Давно, — признается он после недолгой паузы. — До всего этого. Они просто однажды появились и так и остались. Щупальца продолжают нервно елозить кругом. Дима насчитывает восемь штук. — А я думал, про Шоггота — это метафора… — Это метафора, — возражает Толя. Щупальце позади вдруг резко и яростно ударяется о стену — от силы удара с нее отваливается небольшой кусочек штукатурки. Дима округляет глаза. Стены здесь были добротные. — Ага, — кивает он. — Просто вообще, оказывается, не лавкрафтовская. Подумаешь. Он снова пожимает плечами. Дима смотрит на часы над их головами — до выхода на сцену пятнадцать минут. Когда щупальца вдруг вылезли из-под Толиной футболки, задирая ее наверх — он стоит с оголенным торсом, даже не пытаясь его прикрыть, только сложив руки на груди, и, очевидно, это тоже как-то сказывается на его чувстве дискомфорта, — в гримерке не оставалось уже никого, кроме них двоих. «Твоя тайна со мной, брат», — хочет торжественно поклясться Дима, но по атмосфере понимает, что получится неуместно, абсурдно стёбно. Толя, стоящий вот так неловко, боящийся поднять на него взгляд, с алеющими скулами и живущими словно собственную жизнь чертовыми тентаклями за спиной, почему-то, несмотря ни на что, вызывает у него не страх или брезгливость, а странное чувство щемящей нежности. Он подходит еще на два шага, вставая совсем близко напротив. Толя мечется взглядом по дивану и неровно дышит. — Как ты их все это время прятал? — не понимает Дима. — Они должны слушаться, — отвечает Толя, и Диме кажется, будто в его голосе сквозит обида. — Я не знаю, почему они взбесились. Заебали. Щупальца недовольно бьются о стену; одно из них укоризненно пихает Толю в плечо. За последнюю неделю Толя успел психануть по крайней мере девять раз — из того, что видел и слышал Дима, — разъебать дужку собственных очков, наорать на кого-то на заправке и случайно порезаться бритвой. Тонкий красный след у него под линией челюсти слишком сильно привлекает Димино внимание, но общее состояние беспокоит сильнее. И если это — черт знает что «это», Дима старается не выдумывать определения раньше времени, — не следствие того, как планомерно Толя шаг за шагом терял над собой контроль, то тогда он вообще без понятия, что творится в их жизни. — Мне кажется, тебе нужно подышать. — Я дышу, — быстро отвечает Толя. — Ты дышишь так, будто пытаешься надышаться перед тем, как я прижму тебя к стенке и перережу глотку, — возражает он. — А я говорю — подышать. Медленно. Следуя собственным словам, он осторожно поднимает руку и кладет Толе на плечо, рядом с местом, в которое все это время недовольно тычется щупальце. Толя вздрагивает под его прикосновением. — И ты все это время держал их под контролем? Ты, воплощение бардака? — улыбается Дима невесело. — Ясно, что они взбесились. Они же, наверное, часть тебя. — Ебать ты эксперт, — хрипит недовольно Толя. Щупальце у плеча несмело сдвигается, будто чуя на себе Димин взгляд, и на пробу касается его мизинца. Не встретив никакого сопротивления — он только удивленно дергает бровями, — оно прижимается к руке плотнее, а затем скользит ниже и обвивает запястье. Оно прохладное, мягкое, как шелк, едва ощутимо влажное. И пульсирует — Диме требуется немного времени, чтобы понять, что эта бешеная пульсация вторит сердцебиению хозяина. Остальные щупальца от прикосновения разом замирают, дрожа в такт пульсации. И Толя наконец-то отрывается от лицезрения дивана, чтобы одарить это щупальце самым диким и испуганным взглядом, который Дима когда-либо у него видел. — Отпусти, — шепчет он одними губами, взмолившись; Дима не сразу понимает, что Толя просит не его. Щупальце не двигается — только плотнее обхватывает запястье, притираясь. Толя гулко сглатывает. — Твою мать. — Не ругайся, — просит Дима нежно. Поворачивает запястье — щупальце несмело замирает, не зная, чего ждать, — и гладит прохладную кожу кончиками пальцев. Толя резко втягивает носом воздух. — Смотри. Оно просто не хочет от кого-то прятаться. «И, похоже, хочет меня», — думает он следом, облизывая разом пересохшие губы. Скидывать это очевидное желание на одно только несчастное щупальце кажется ему идиотизмом, единственно способным уберечь его рассудок от слишком большого количества сверхъестественных новостей. Одной новости. Ее, в принципе, достаточно. В любом случае, беспокойство о сохранности собственного рассудка посещает его ненадолго, потому что очень скоро он отворачивается от щупальца и отчаянно пытается поймать напряженный, мечущийся взгляд Толи своим. — Они — это ты, так ведь? — спрашивает он вдруг тихо, просто чтобы получить подтверждение тому, что уже и так понял. — Не придатки с собственным мозгом. Просто… ты. Толя не отвечает, но наконец-то смотрит ему в глаза в ответ — этого оказывается достаточно. — Такие же безбашенные, свободные, смелые и очаровательные, — он улыбается, понижает тон, медленно сокращает оставшееся расстояние между ними и не отрывается от его напряженного взгляда. — И дерганые. Я же сказал — дыши. И тут же, не давая даже попытаться, крадет остатки воздуха с его губ. Толя вздрагивает всем телом, будто против воли подаваясь навстречу, и размыкает руки, упирая их в Димину грудь; щупальце, обвившее запястье, резко сжимает его почти до боли и вьется кругом. Дима выворачивает руку сильнее, чтобы обхватить его своей ладонью в ответ, и от этого движения его губам тут же передается тихий, сдержанный стон. Он углубляет поцелуй, касается языком кромки зубов и следит за выражением чужих глаз; те следят за ним столь же пристально, едва прикрытые трепещущими ресницами. Его свободная рука по-хозяйски ложится на оголенную талию, и одно из щупалец, нервно прижавшееся к Толиному боку чуть выше, тут же движется навстречу. Прикосновение, которое разделяет грубоватая кожа ладони, теплая кожа живота и прохладная, влажная — щупальца, обжигает их обоих. Его руки оказываются прижаты к Толе, будто наручниками. Он не возражает — он не может; не тогда, когда чувствует поедающее его заживо желание, вспыхивающее с новой силой — давно томящееся внутри желание выразить все, что терзает его самого, что он боялся говорить и показывать, не зная, к чему это их приведет. Наверное, будь он человеком со сверхсильными, бешеными и своенравными тентаклями, он бы уже давно провалился, дав им выйти из-под контроля и сломать кому-то шею, но щупальца Толи под его ласками только замедляют беспокойные движения и тянутся ближе, чтобы потрогать, прижаться и потереться о щеку, шею, грудь и бедра; он отзывается на их робкие прикосновения, почти не отрываясь от чужих губ, и, не желая высвобождать руки, подводит Толю к стене, давая ему опору для того, чтобы тут же быстрым, немного грубым движением втиснуть бедро промеж ног. Толя снова стонет ему в губы, довольно подаваясь навстречу; пульсация в щупальцах ускоряется, а стук крови у Димы в ушах достигает той же скорости вслед за ними. Толя опускает руки от его груди и загнанно дышит, расправляясь сначала со своей ширинкой, а после — его; он уже возбужден, и Дима подозревает, что это началось до того, как он решил снять с них обоих все барьеры. Чужая рука ныряет вниз и сжимает; Дима стонет, двигает бедрами и облизывает губы Толе, мажет в уголок губ и поворачивает голову, чтобы коснуться того самого пореза у линии челюсти. Он, не заживший до конца, отзывается наверняка болезненно; Дима гладит его губами и широко проводит по всей длине языком, заставляя Толю запрокинуть голову и предоставить ему полный доступ к горячей коже на шее. Он не спешит этим пользоваться — только оставляет несильный укус, от которого не останется следа, рядом с быстро бьющейся жилкой, припускает его штаны и обхватывает рукой, которую все еще доверительно облепляет щупальце, вставший член. — Блять, — хрипит Толя, дергает бедрами и сжимает его в ответ. Сорванное дыхание сквозит между ними; Дима плавно скользит по члену ладонью, срывая с чужих губ короткие, жадные поцелуи, и чувствует, как в ответ ускоряется движение руки на его — Толя вжимается затылком в стену и наконец-то осмеливается капитулировать. Щупальце обхватывает его член вслед за рукой, и от ощущения прохладной влаги на набухшем органе Дима стонет громче и загнанно дышит во влажные, припухшие губы. Свободные щупальца накрывают его со спины и прижимают ближе, почти вжимают в чужое оголенное тело; он некстати вспоминает про штукатурку над их головами и шутит: — Надеюсь, я не из слепых пингвинов. До Толи доходит не сразу, но он дергает уголком раскрасневшихся губ в ответ и тут же коротко мотает головой: — Никогда. «Я бы никогда, даже потеряв всякий контроль, не причинил тебе вред», — вот, что он хочет сказать. Дима слышит. Он уговаривает себя держать глаза открытыми и жадно смотрит на Толю. У Толи повлажневшие кудрявые прядки липнут к вискам, а мокрые глаза впитывают каждую деталь, продираясь к нему сквозь туман похоти. Дима ловит на самом дне этих глаз отголоски прежней настороженности — той, с которой Толя смотрел на него всю неделю, пока бился в конвульсиях на пике эмоций, не находя выхода скопившемуся напряжению. Он не позволяет этой настороженности восстать снова: глубоко целует, сжимает пальцы вокруг мокрой головки и шепчет: — Все в порядке. И зовет: — Толенька. Толя вдруг срывается на скулеж, все-таки жмурясь; щупальце вокруг его члена содрогается, вырывая из него ответный хрип, и продолжает двигаться, пока Толя заканчивается, вжавшись то ли в стену, то ли в Диму; сам он держится всего минутой дольше и кончает, прикусив губу, под осоловевшим взглядом красивых Толиных глаз. Им требуется несколько минут, чтобы привести себя в порядок; щупальца, обмягшие и повисшие на плечах, на руках и между их телами, вместе вытирают салфетками. Толя на пробу ими шевелит — черные отростки послушно поднимаются и залезают под футболку, сворачиваясь за спиной так, что становятся совсем незаметными. Дима поправляет бандану, поднимает голову и смотрит на часы: минута после восьми. Они выходят под начавшийся тут же первый куплет, и Толя умудряется проебаться в собственном парте дважды. Но толпа одобрительно гудит, а Дима, подхватывая его слова на припеве, смотрит еще пронзительнее, чем прежде, и контроль перестает иметь значение.