Альтернативы

Нобель делает резкий вдох, открывая глаза. Кожу печет и тянет невероятно, просто адски больно — ощущение, будто ему снова дерет глотку в приступе чахоточного кашля, только усиленное стократ и неровно размазанное по всему телу. Костюм изорван и нещадно испорчен, и он неодобрительно цокает, когда одергивает манжеты и смахивает с полы налипшую грязь. Брезгливо перешагивает через несколько трупов, осматриваясь: в сознании пребывает пока только он. По изуродованным от взрыва лицам было тяжело понять, кто есть кто; Нобель достоверно распознает товарища Кобу и Ульянова — эти точно очнутся; эти озаботились собственной шкурой вперед всех и, по сути своей, сейчас просто спят. Он поднимает за шкирку другое тело — труп — и, не вглядываясь, вгрызается зубами ему в шею. Кровь брызгает на язык, горькая, тягучая, с привкусом ржавчины; он кривится, давит рвотный рефлекс и делает несколько глотков. Раны и мелкие ссадины тянет сильнее. Труп падает на пол, глухо ударившись о залитую кровью поверхность головой. Первым просыпается Коба — медленно, простонав, поднимается, осматривается по сторонам, ловит взгляд Нобеля и приветственно ему кивает. Нобель кивает в ответ, ничего этим кивком не выражая. Коба вытаскивает кого-то из-под кучи людей, осматривает на наличие признаков жизни и, придя к каким-то своим вывода, выжирает. Он глотает больше, чем взял с трупа Нобель; довольно облизывается, бросает тело обратно и потягивается, морщась от боли. — Вы не собираетесь уходить? — спрашивает он у Нобеля, когда тот поднимает с пола опрокинутый, но не пострадавший стул, и садится на него, сложив руки на груди. — Посмотрю… на сложившуюся в рядах ситуацию. — Похвальная обеспокоенность, — оценивает Коба с пустой интонацией. — Хотя могли бы и помочь. Нобель не понимает; Коба, снова порыскав среди трупов, находит кого-то, чье лицо ему знакомо, и склоняется над ним. Пятнадцать минут спустя, когда еще несколько человек — упырей — просыпается и встает над грудой тел, питаясь, расхаживая кругом или направляясь куда-то вовне по своим делам (переговорив прежде об этом с товарищем Кобой), труп, над которым тот так и сидит, открывает глаза, судорожно вдыхая. — Добро пожаловать обратно в строй, товарищ Молотов, — сурово-торжественно, с привычным грузинским акцентом растягивая слова, приветствует его Коба. Молотов поднимается, очумело осматриваясь и оглядывая собственное израненное тело; осознание произошедшего приходит к нему не сразу. Тогда Нобель понимает, что еще несколько очнувшихся делают то же — находят знакомых товарищей, которые не были обращены, и вселяют в них собственную заразу, не беспокоясь ни о каких правилах, пока тела еще не остыли. Восставшие мертвецы осоловело хлопают глазами, благодарно обнимают собственных спасителей и учатся жрать кровь на уже погрызенных до них трупах — тех, которые никого в комнате не волнуют. «Ничерта-то у вас, товарищ Карамора, не вышло, — думает Нобель, наблюдая за этим медленным всеобщим пробуждением. Оно напоминает ему отчего-то холодную весну, когда кругом медленно расцветает зелень, распускаются почки и тает снег; только зелень оказывается плотоядной, а снег оставляет за собой грязные вонючие лужи. — Ни тех монстров не остановили, ни этих. Мы теперь — хуже тараканов…» Он не говорит — «они», сколь сильно ему не хочется чувствовать себя ко всему этому причастным. Он сидит, не двигаясь, ожидая, когда раны затянутся, и раздумывает о том, насколько легко его отпустит теперь из собственной стальной хватки Коба. На очередной побег рассчитывать не приходится; только если бежать прямо сейчас, эмигрировать, скрыться и от Дружины, и от этих, и от старых знакомых из прошлой, еще человеческой жизни… Час спустя поднимается Свердлов; с голодными глазами он осматривает оставшиеся трупы и вдруг останавливается на страшном, изуродованном теле молодой девушки, которая давеча стояла к товарищу Караморе слишком близко. — Не надо, — резко, нервно останавливает его Нобель; Свердлов поворачивается в его сторону с вопросом в глазах. — Здесь много еды. Не трогайте ее. Эта девушка… многое для меня сделала. Он вспоминает грустные глаза, обращенные в его сторону; окровавленный рот с выбитыми каким-то извращенцем зубами; смелость, с которой она следовала за ними в ад; страх, с которым она смотрела на окончательно обезумевшего, отчаявшегося, дикого Карамору со шрамом на щеке и бомбой в руках. На мгновение он задумывается о том, чтобы обратить ее в вампира. Просто разбудить — она воскреснет не слабым человеком, а опасной бестией, которая будет способна за себя постоять. А потом думает — нет. Хватит с нее всего этого. Защитить это хрупкое, покалеченное жизнью тело оказывается единственным, что он может для нее сделать. Данью уважения. Тем, чего он не сделал, когда действительно было нужно. Грустные глаза улыбаются ему всепрощающей улыбкой. Он думает о том, о чем наверняка думал перед смертью, глядя в них, Карамора — о том, сколько всего они могли для нее сделать вместо того, чтобы устраивать идиотскую, мальчишескую беготню за призраками. Сколько они могли сделать для всех девушек, с которыми так обошлась судьба; сколько они могли сотворить со всеми упырями — еще не реальными, которых так мечтал истребить Каразин, а вполне обычными и оттого на порядок более мерзкими — и сколько могли сделать, не думая о мести, бойни и революции. Он, в конце концов, талантливый химик. Петя — стратег и лидер. Почему они свернули не туда? Коба следит за его метаниями с излишне проницательным взглядом. Нобелю становится не по себе; он отворачивается и наблюдает за тем, как медленно приходит в себя очередной упырь. Дзержинский, кажется. Труп, который Нобель отбросил от себя, наевшись, встает еще через пять минут, и до него доходит, почему у крови был такой ужасный вкус. Все разбредаются; в комнате остаются только пожеванные тела, кровоточащие останки, пострадавшие от взрыва больше всего, он сам и Коба. Теперь становится очень легко различать тела; многих из них Нобель узнает по сохранившемуся лицу, кого-то, как Ульянова, опознать выходит только по залысине или другим примечательным чертам. А еще он понимает, какое из обугленных тел принадлежит Пете, и долго смотрит на него со смесью отвращения, жалости и хандры. — Товарищ Карамора — удивительный человек, — замечает как бы между делом Коба. — Очень упорный. И глупый. Говорят, глупцам везет. Поэтому вы тогда от нас улизнули. Нобель не отвечает. Он вспоминает этот день, прокручивает в голове — и повозку, и плен, и собственноручно привязанного к кровати Карамору, мрачно разглагольствующему о кровососущих упырях. Тогда было смешно. Теперь — жутко. Вспоминает поезд и боль в плече; вспоминает всю их беготню и редкие, сладкие моменты передышек. Их шайку, собранную по кустам и кабакам; снова думает о Тане и нервно отводит от изуродованного трупа взгляд. Вспоминает готовность, с которой был готов пойти за ним на край света. И страх смерти, который рвался из него вместе со ставшим только сильнее кашлем. И безумный Петин взгляд, больше не узнающий в нем старого друга — только предателя. Предательство было взаимным, думает Нобель. Как любовь. Их обоюдное предательство было острым, болезненным, но совершенно мимолетным; они не заботились о том, чтобы предавать. Они просто перестали заботиться о том, чтобы любить. Ульянов просыпается последним. Коба мгновенно подходит к нему, помогая встать; они о чем-то переговариваются, пока тот жрет труп, и вскоре уходят. Нобель остается один. Он смотрит на тело. Прокручивает в голове воспоминания. Острый, болезненный взгляд и тонкую надежду, с которой он смотрел на собравшихся. Не в надежде на то, чтобы их образумить; в надежде на то, что они все тут сгинут, а Россия встретит новый рассвет, вдохнув полной грудью, и укроет их всех перед вечным сном мягким тяжелым одеялом. Он кусает губу, случайно дырявя ее клыком до крови. Чувствует привкус ржавчины; медленно слизывает выступившие капли и проглатывает, не морщась. Встает со стула и склоняется над трупом. В своих действиях нужно быть последовательным. Особенно в предательстве. — Добро пожаловать обратно в ад, товарищ Карамора.