Шесть дней и почти вся ночь

* * * Облачные Глубины, прошлое Вэй Усянь вышел из библиотеки с хмурым видом и чернильными пятнами на рукавах. С того момента, как он безрассудно признался второму молодому господину Ланю, прошёл целый день — и почти всё это время он рвал на себе волосы, погружаясь в древние метафизические теории. Он перелистал два свитка о временных аномалиях в совершенствовании, один трактат о нитях судьбы, сплетённых изначально (безнадёжно абстрактный), и возмутительное количество эссе учёных Ордена Гусу Лань, будто бы убеждённых, что любую проблему можно решить ещё большим количеством правил. И всё ещё не имел ни малейшего понятия, что именно изменилось. Что-то должно было сдвинуться. Пусть даже едва заметно — но достаточно, чтобы линия времени треснула, словно зеркало под напряжением. Он собирался выяснить, что именно, даже если это его убьёт. (Предпочтительно — не буквально. И уж точно не через воскрешение). Он был уже на полпути от библиотеки, когда спокойный голос заставил его остановиться на месте. — Молодой господин Вэй. Он обернулся. Лань Сичэнь стоял у тропинки, руки скрыты в рукавах, лицо — открытое и вежливое. Когда-то этот взгляд был знакомым: спокойный, взвешенный, обманчиво мягкий. В линии времени Вэй Усяня они были не просто знакомы — они были боевыми товарищами, невольными союзниками в сердечных делах, временами соучастниками в нелёгкой задаче собирать мир по осколкам после его падения. Не совсем семья, не совсем друзья — но нечто более сложное и, возможно, более честное. Но этот Лань Сичэнь его не знал. Не по-настоящему. Для него Вэй Усянь был всего лишь одарённым учеником с талантом устраивать неприятности и страстью проверять границы дозволенного — а не человеком, старше своих лет, с головой, набитой секретами, и с отпечатком прикосновений Лань Чжаня, тихо вырезанным на коже. Было очень странно — быть изучённым тем, кто когда-то знал тебя вдоль и поперёк… и при этом не знал совсем. Уголок его рта дёрнулся — скорее горько, чем с насмешкой. Теперь он был старше Лань Сичэня. Взрослый, уставший, с сожалениями, достойными двух линий времени — и всё равно, каким-то образом, он вот-вот подвергнется Очень Вежливому Запугиванию. Это никогда не предвещало ничего хорошего. — О! Цзэу-цзюнь! — воскликнул Вэй Усянь, выдавая на свет улыбку. — Доброе утро! Или, может, уже день? Время летит, когда рвёшь на себе волосы над древней метафизикой. Лань Сичэнь слегка склонил голову. — Не соизволите ли Вы пройтись со мной? Вэй Усянь замедлился. — Вообще-то я как раз… Пауза. В тоне Лань Сичэня ничего не изменилось. Но тёплый оттенок его взгляда приобрёл качество, которое можно было описать лишь как… ледяную учтивость. Вэй Усянь улыбнулся чуть ярче, чем следовало. — …как раз думал, как же приятно было бы прогуляться! Укажите путь? Они шли молча несколько минут, потом свернули на одну из тихих садовых троп. Утро было мягким. Лёгкий ветерок шевелил листву. Где-то вдали прозвенел колокол. Лань Сичэнь выглядел совершенно безмятежным. Вэй Усянь, напротив, едва сдерживал напряжение — не от избытка сил, а от хрупкой дрожи человека, существующего без сна, на плохих решениях и том безвозвратном признании, которое уже не заберёшь назад. С тех пор он не переставал думать о нём. И теперь единственное, что было тяжелее тишины, — это боль от всего, что ему никогда не следовало говорить. Наконец Лань Сичэнь проговорил. — Мы рады видеть Вас здесь, молодой господин Вэй. Вы приносите… особую энергию в Облачные Глубины. Вэй Усянь театрально вздохнул. — Это один из способов это назвать. Уверен, я уже заставил как минимум пятерых старейшин пересмотреть жизненные устои. Лань Сичэнь улыбнулся. — Ваша репутация озорника опережает Вас. Но Вы, несомненно, исключительно талантливы. Вэй Усянь замер. Его взгляд метнулся к собеседнику — внимательный, настороженный. — И умны, — продолжил Лань Сичэнь. — Все это видят. Даже если Ваше суждение порой кажется… поспешным. — Поспешным? — переспросил Вэй Усянь, приподнимая бровь. — Это вежливая версия слова «ужасающее»? — Поспешный выбор, — всё так же мягко сказал Лань Сичэнь, — не обязательно плох. Но он может быть опасен, когда затрагивает других. Особенно тех, кто чувствует глубоко. Вэй Усянь вздрогнул — едва заметно. Сердце ёкнуло, жар пополз по затылку. — Я… э-э… я не… Лань Сичэнь повернулся к нему полностью, всё ещё собранный. Но в его выражении появилась некая застывшая черта. Улыбка оставалась — приятная, безупречная. Голос — ровный. И всё же… — Мой брат, — сказал он, — не всегда показывает глубину своих чувств. Он бережёт их. Но он чувствует… очень глубоко. Вэй Усянь замедлил шаг. Лань Сичэнь продолжил идти, голос его оставался неторопливым. — Когда мы были детьми, — начал он, легко, но с отстранённостью, — нам говорили, что наша мать больна. Она жила отдельно от главных зданий, и навещать её разрешали лишь раз в месяц. В первое утро каждой четвёртой недели Ванцзи просыпался до колокола и ждал у её двери с цветком, лентой или новой песней, которую выучил. Он и тогда мало говорил. Но приносил дары — как это делают дети. Руки Лань Сичэня оставались сложенными в рукавах. Походка — ровной. — А потом, в один из месяцев, нам сказали, что она скончалась. Без похорон. Без траура. Просто… тишина. Пустой дом и тишина. Но Ванцзи всё равно вставал до рассвета. Он всё равно шёл к её двери. Ждал там, на снегу, часами. Думаю, он верил: если будет достаточно хорош — она вернётся. Если будет ждать достаточно долго. В голосе не было ни гнева, ни горечи — лишь тихая боль воспоминания, смягчённая годами, но всё ещё острая по краям. — В конце концов он перестал ждать. Не говорил об этом. Просто… перестал. И тишина в нём стала глубже. Стены — выше. Лишь недавно… — взгляд Лань Сичэня на миг скользнул в сторону, — …я увидел, как в нём снова что-то сдвинулось. — Он остановился и повернулся к Вэй Усяню, глядя на него с выражением настолько мягким, что его можно было почти принять за теплоту. Но глаза его не смягчились. — Я надеюсь, — сказал он, — что вы будете бережны с его сердцем. Затем он сделал паузу. Повернулся обратно. И с той же безмятежной выдержкой одарил Вэй Усяня самым мягким из кивков — жестом, который, каким-то чудом, ощущался скорее как предупреждение, чем как поклон, — и продолжил путь, не произнеся ни слова. Вэй Усянь застыл на тропинке, с открытым ртом и колотящимся сердцем. Он помнил, как слышал эту историю однажды раньше. Спустя годы. Когда он и Лань Ванцзи ещё были одного возраста, и ничто не стояло между ними, кроме собственной слепоты. Но теперь… Теперь он был старше. Теперь он знал, что делал. А Лань Чжань… Лань Чжань всё ещё был всего лишь мальчиком, пусть и смотрел на Вэй Усяня глазами, полными бурь. Вэй Усянь выдохнул — медленно, дрожаще — и провёл ладонью по лицу. — Чёрт, — прошептал он. — Это плохо. Это действительно плохо. * * * Вэй Усянь завернул за угол во внутренний двор и резко остановился. Лань Ванцзи стоял у двери его комнаты. Весь — неподвижность. Весь — тишина. Весь — напряжённость. «О нет, — подумал Вэй Усянь. — О, это крайне плохо». Он на миг решил нырнуть за декоративный камень, но тут же понял: их взгляды уже встретились. Слишком поздно. Миссия провалена. Остаётся лишь умереть с честью. — Лань Чжань! — воскликнул он чересчур бодро. — Какая неожиданная встреча! Вы… любовались мостовой? Она прекрасна. Отличная каменная кладка. Крайне… — Вэй Ин, — произнёс Лань Ванцзи, и это прозвучало, будто клинок, рассекающий воздух, — ты говорил это всерьёз? Вся болтовня оборвалась. Мир замер. Слова собирались на языке и тут же рассыпались. Сердце забилось так громко, что заглушало всё вокруг. — Я… — начал он и запнулся. Ответов было слишком много — и все они были неправильными. Лань Ванцзи смотрел на него так, словно уже знал правду. Словно перебирал в уме то безрассудное признание снова и снова, не в силах отпустить его. Его лицо оставалось неподвижным, но тяжесть взгляда была невыносимой. Вэй Усянь отвёл глаза. Ему хотелось смеяться. Ему хотелось плакать. Ему хотелось забрать назад всё, что он выплеснул вчера в момент слабости — признание, адресованное Лань Чжаню, которого ещё не существовало. «Ещё одна этическая дилемма, — горько подумал он. — Прекрасно». Он не мог этого сделать. Лань Ванцзи было пятнадцать. А ему — нет. Не по-настоящему. Ни в каком значимом смысле. Тело его было моложе, да, но остальное… он прожил целую жизнь. Тяжёлую. Полную. Он не мог позволить этому случиться сейчас — не так, не тогда, когда этот момент заслуживала младшая версия его самого. Но он уже сказал слишком много. И Цзян Чэн просил его молчать. «Прости, Цзян Чэн, — подумал он. — Ещё одно нарушенное обещание». Он выдохнул, шагнул вперёд и тихо сказал: — Лань Чжань… Я не из этого времени. Лань Ванцзи не шелохнулся. Не моргнул. Его глаза были прикованы к Вэй Усяню, будто он удерживался на месте лишь силой воли. — Моё тело — да, — продолжил Вэй Усянь, стараясь сохранить голос ровным. — Но внутри… я из будущего. Из будущего, где мы… где я… — Он осёкся. — Это неважно. Я не собирался сюда попадать. Даже не знал, что это возможно. Вэй Усянь из этой линии времени — настоящий пятнадцатилетний — он всё и затеял. Подумал, что будет смешно. Или интересно. Или… — он беспомощно махнул рукой, — …я даже не знаю. В один миг я спал, а в следующий… — Он отвёл взгляд, скулы напряглись. — Следующее, что я помню, — я здесь. В этом теле. Без предупреждения. Без согласия. Вздох. — И теперь пытаюсь всё исправить. Или, по крайней мере… предотвратить несколько катастроф, пока они не начались. Потому что кто-то должен. Лань Ванцзи молчал. — Мне не следовало говорить то, что я сказал, — тихо добавил Вэй Усянь. — Не здесь. Не сейчас. Снова — тишина. Затем в выражении Лань Ванцзи мелькнуло нечто — едва уловимая перемена, словно трещина, поймавшая свет. Не сказав ни слова, он развернулся и ушёл. Вэй Усянь остался стоять, будто вкопанный. Пустота во дворе вдруг стала безграничной. Он прекрасно понимал: только что, возможно, он разрушил нечто хрупкое и драгоценное. Мысль о том, что его младшая версия так и не узнает, каково это быть любимым так сильно, вызывала тошноту. Оказывается, даже с двадцатилетним опытом он всё ещё мастерски умеет всё рушить. * * * Облачные Глубины, будущее. — О нет, — бормотал Вэй Усянь, расхаживая по цзинши, будто одержимый. — О нет. О нет. Это плохо. Это действительно, действительно плохо. Лань Ванцзи, сидевший за низким столом с остывшим чайником между ними, молча наблюдал за ним несколько мгновений, прежде чем спокойно заметил: — Ты повторил это пять раз. — Потому что это правда! — Вэй Усянь взмахнул руками. — Я два дня записывал всё — абсолютно всё! — а теперь выясняется, что я даже не могу взять это с собой? — Он резко обернулся. — Какой смысл в плане, если я не могу унести его с собой? — Возможно, тебе и не потребуется, — невозмутимо сказал Лань Ванцзи. — Твой будущий ты — тот, кто сейчас в прошлом, — возможно, уже всё записал. — Не в этом дело! — резко возразил Вэй Усянь. — Я не знаю его. Он не я, не по-настоящему. Я не знаю, что он делает, что задумал, волнует ли его это вообще. Может, он решил, что вся затея — ошибка, и поджёг библиотеку ради забавы, насколько мне известно! — Вы один и тот же человек, — всё так же спокойно возразил Лань Ванцзи. — Он бы не… — Ты не подумал об этом, — внезапно обвиняюще перебил Вэй Усянь. — Ты не подумал, что я не смогу забрать это назад с собой. Почему ты не подумал об этом? Пауза. Затем: — Я не подумал об этом, — признал Лань Ванцзи, — потому что был… отвлечён. Вэй Усянь замер на половине шага. Повернулся. — Отвлечён? Лань Ванцзи встретил его взгляд, не моргнув. — Тобой. Тишина натянулась между ними, словно тетива лука. Вэй Усянь простонал и, некрасиво плюхнувшись на пол рядом со столом, закрыл лицо руками. — Ты не можешь говорить такие вещи, Лань Чжань. Я эмоционально нестабилен и совершенно не выспался. — Знаю, — с нежностью произнёс Лань Ванцзи. Он налил чай в две чашки и протянул одну Вэй Усяню. — Ты не спал. — Некогда, — пробормотал тот, приглушив голос рукавами. — Слишком много нужно запомнить. Слишком много — изменить. — Он поднял глаза, в отчаянии. — Я забываю имена, забываю встречи… Однажды заблудился, пытаясь найти свою собственную комнату. А теперь я должен ещё и стратегию по переписыванию будущего держать в голове? — Мы найдём способ, — сказал Лань Ванцзи. — Вместе. Вэй Усянь посмотрел на него. — Что-то вроде песни? Танца? Мнемонических приёмов? Лань Ванцзи не ответил — что Вэй Усянь счёл либо глубоким размышлением, либо молчаливым неодобрением идеи мнемонического танца. Он вздохнул. — Может, мне просто вытатуировать всё это на руке? — Я бы не рекомендовал. И, кроме того, это не сработает, — сказал Лань Ванцзи. Стук в дверь прервал их — три чётких удара, затем пауза. Вэй Усянь нахмурился. — Кто…? Дверь отъехала ровно настолько, чтобы впустить знакомую фигуру, старательно изображавшую невинность и явно опасавшуюся, что её вот-вот уличат в преступлении. — Привет, — сказал Лань Цзинъи. — Пожалуйста, не сердитесь. Мы принесли вам кое-что. Он отступил в сторону, отодвигая дверь шире и открывая глазам Лань Сычжуя, державшего в руках бутылку, завёрнутую в ткань — «Улыбку императора». — Подумали, вам, возможно, понадобится, — произнёс Сычжуй, тщательно нейтральным тоном. — Прошу, не спрашивайте, откуда мы её взяли, Ханьгуан-цзюнь. Вэй Усянь уставился на бутылку. Затем — на них. Затем — на Лань Ванцзи. — Лань Чжань, — с благоговением произнёс он, — твои ученики идеальны. — Нет, — сказал Лань Ванцзи, в то время как Цзинъи крался в комнату, будто ожидая, что его вот-вот вышвырнут за дверь. — Но они стараются, — возразил Вэй Усянь, хватая бутылку и прижимая её к груди, словно давно потерянного друга. — А сейчас это всё, что имеет значение. * * * К тому времени, как Лань Цзинъи и Лань Сычжуй удалились — с множеством заверений, несколькими плохо скрытыми взглядами и одним последним, едва слышным «удачи» — солнце уже опустилось за горы. В цзинши стало тише в их отсутствие, комната выглядела теперь безмолвной и золотистой в свете позднего вечера. Бутылка «Улыбки императора» торжественно стояла в центре стола — словно вызов. Или ловушка. Вэй Усянь, развалившись в самой неблагородной позе, какую только мог изобразить, ткнул в неё пальцем. — Итак, — сказал он чересчур бодро, — полагаю, это только для меня, а Ханьгуан-цзюнь будет сидеть вон в том углу и посылать мне одно из своих фирменных разочарованных молчаний, пока я становлюсь всё менее вменяемым? Напротив, за столом, Лань Ванцзи молча разглядывал его. Вэй Усянь склонил голову. — Что? Ты уже разочарован? Пауза. Затем, очень тихо: — Нет. На миг Вэй Усянь подумал, что ослышался. Или ему привиделось. Или он попал в какую-то альтернативную реальность, где Лань Ванцзи не только нарушает правила, но и добровольно предлагает это сделать. — Погоди… Ты… ты хочешь сказать, что будешь пить со мной? Лань Ванцзи не ответил. Он просто потянулся за парой чашек и начал наливать. На мгновение Вэй Усянь не мог ни думать, ни дышать. Словно земля ушла из-под ног, унеся с собой все связные мысли. — То есть… — заговорил он, размахивая руками так, что чуть не опрокинул бутылку, — я, конечно, не давлю! Если ты не хочешь пить со мной, безусловно не пей. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто… Я просто дурачился, не пытался… Это же не какой-то тест… Лань Ванцзи протянул ему чашку. Вэй Усянь взял её с той грацией, на какую способен человек, слишком поздно осознавший, что это ужасная, ужасная идея. Рука Лань Ванцзи замерла над собственной чашкой. — Если я… усну, — сказал он, опустив глаза, — прошу, не тревожься. Это… не твоя вина. Глаза Вэй Усяня расширились. — Погоди, подожди — ты действительно… Но прежде чем он успел договорить, Лань Ванцзи с безупречным самообладанием поднял чашку и одним элегантным движением опрокинул содержимое в себя. Вэй Усянь раскрыл рот. — О, чёрт, — выдохнул он — и тут же поднял свою чашку, выпил залпом, сердце колотилось. Они сидели в тишине. Секунды текли. Вэй Усянь, всё ещё наполовину в шоке, наконец рискнул произнести: — Так… ты всё ещё в вертикальном положении. Это уже кое-что. Ты уверен, что это не вода под видом…? Это снова одна из тех скрытых нефритовых штук Гусу Лань, изгоняющих алкоголь? Мне, может, обидеться? Лань Ванцзи не ответил. Вместо этого он посмотрел на Вэй Усяня с такой устойчивой, открытой безмятежностью, что у того перехватило дыхание. — Ты выглядел так, словно тебе нужно было что-то, — сказал он. — Я не хотел, чтобы ты был один. Голос Вэй Усяня к концу стал гораздо тише. — Лань Чжань… Тебе реально не нужно было. — Я хотел, — сказал Лань Ванцзи. — Ты не один. Ты никогда не будешь один, пока я существую. Вэй Усянь открыл рот. Ни звука не вышло. Что-то сжалось у него за рёбрами — острое, ошеломлённое, немного отчаянное. Он смотрел на Лань Ванцзи так, словно видел его впервые. Лань Ванцзи опустил взгляд на столешницу. — Я не говорю такие вещи легко. Ты это знаешь. — Знаю, — хрипло сказал Вэй Усянь. — Я сделаю для тебя всё, что угодно, — продолжил Лань Ванцзи. — Для любой версии тебя. В любой линии времени. В любой жизни. Сердце Вэй Усяня перевернулось — и больше не успокоилось. Что-то треснуло в его груди: пугающе, неоспоримо. Он смотрел на Лань Ванцзи и видел не просто преданность — он видел будущее, которого, как ему казалось, не заслуживал… и вдруг, невозможным образом, захотел его больше всего на свете. Прежде чем он успел ответить, пальцы Лань Ванцзи, сжимавшие края чашки, разжались. Его голова мягко склонилась вперёд — словно дерево под тяжестью снега — и опустилась на стол рядом с его рукой. Вэй Усянь не шевельнулся. Не сказал ни слова. Просто смотрел на очертания человека перед ним — тихого, неподвижного, настоящего — в мерцающем свете свечи. Была тысяча вещей, которые он хотел сказать. Ни одна не вырвалась наружу. Он протянул руку через стол и очень нежно коснулся кончиком пальца костяшек Лань Ванцзи. Горло сжалось. Грудь будто не могла вместить всё, что он внезапно почувствовал — слишком полная, слишком яростная, слишком хрупкая. — О нет, — прошептал он. — Я влюблён в тебя. — Он уставился на свои руки. — Этого не должно было случиться. Я не планировал, чтобы это случилось. — Ужасная, головокружительная паника поднялась у него в горле. — Цзян Чэн убьёт меня. Свеча затрепетала. Лань Ванцзи спал дальше. Вэй Усянь снова наклонился вперёд, положив голову рядом с рукой Лань Ванцзи. — Я действительно не был готов к такому, — прошептал он. — Но, думаю, всё равно проведу остаток жизни в погоне за этим.