Правила поведения в неприличном обществе

      — Матвей, открой, пожалуйста. — Ангелина постучалась в дверь ванной комнаты уже в третий раз, и Матвей наконец открыл.       — Я просто умываюсь. — К этому моменту он уже закончил с кудряшками и бесконечно намывал лицо в попытках придать ему хотя бы немного свежести. Не зря же на полочках столько уходовых средств? Корейские Ангелина нахваливала с удвоенной силой.       — Только не грусти, хорошо? Тебе не надо никуда съезжать. И ничего снимать. Какая разница, чего отец… хочет?       — Да, я понимаю.       — Ты знаешь, я вас не выгоню. Живите сколько хотите. Бесплатно, мне пофигу. Ну, не считая коммуналки и продуктов, конечно. Но на троих выходит недорого!       Антон тоже подошёл к двери и опёрся плечом на косяк.       — А вдруг он заявится с проверкой? Приедет и за шкирку нас выбросит?       — Не приедет. — Геля продолжала рассматривать Матвея сбоку. При этом с такой печалью, как будто была виновата в том, как прошёл семейный обед.       Но нет. И Матвей прекрасно понимал, что нет и что сестра всегда была на его стороне. Ни он, ни Ангелина не выбирали семью и тем более отца. И она боится его не меньше, чем Матвей.       Никто никогда подобного не проговаривал вслух, но было до боли очевидно, как сильно отец любит свою дочь и насколько разочарован в сыне.       Но каждая встреча — пытка для них двоих.       — Вот откуда ты знаешь? — Антон скрестил руки. — Я не хочу возвращаться в общагу. Там просто ужасно. И грязно, и шумно, и… полно людей.       — Я тебя заставляю съезжать? Если он реально приедет, свалишь на полдня со своими шмотками, ничего страшного. Потом вернёшься. Он же не будет здесь ночевать.       Антон максимально заметно фыркнул и заглянул в ванную.       — И что было в этот раз?       — Раскатал просто пиздец, — тихо произнесла Ангелина и опустила голову.       — Всё как всегда. — Матвей аккуратно прижал к лицу бумажное полотенце, а когда убрал, опустил руки вместе с плечами. Всё и правда как всегда.       Угодить отцу очень тяжело. Матвей более-менее справлялся до окончания школы, но, когда потерял бюджетное место, их отношения стали ещё хуже. И неважно, что Матвей всё-таки попал на первый курс. И туда, куда хотел отец.       — Моть, мне реально жаль. — Геля погладила по руке, а когда Матвей повернулся, воодушевлённо предложила: — Давайте купим огромную пачку мороженого, шоколадный топинг и посмотрим что-нибудь жуткое? Я там с девчонками собиралась в бар, но я отменю без проблем.       — Я за, — кивнул Антон и вместе с Гелей посмотрел Матвею в глаза, ожидая его ответа. — Ты же с нами?       Смотреть с ними Матвей ничего не собирался. Без ответа пролез между сестрой и другом и направился на кухню.       Стрима, конечно, сегодня не будет, но и настроения на фильмы под мороженое у Матвея не было. Зачем эти фильмы и эти жалостливые взгляды?       И эта убивающая своей скукой домашняя тишина. Тем более жалость после встречи с отцом очень скоро испарится, и Матвей был уверен, что Антон опять прилипнет с осуждениями.       А осуждать очень просто. И быть уверенным в том, что ты знаешь, как лучше и правильно, — тоже. И навязывать своё мнение в том числе. Спросить у Матвея о том, что ему реально нравится и чего хочется, — совсем не просто. Поэтому никто никогда не спрашивал.       А Матвей не любит спорить.       Ангелина и Антон направились в зал, начали обсуждать, какое именно они будут смотреть кино или целую серию фильмов, и явно посчитали молчание Матвея согласием. Составляли список необходимых вкусняшек, и Геля схватилась за телефон, чтобы позвонить и отменить встречу с подругами, о которой заикнулась.       Матвей двинулся на кухню, а оттуда — на балкон, где у дальней стены стоял старый тёмно-коричневый комод, а вокруг — несколько пластиковых ящиков. Здесь в основном хранились ненужные вещи, которые обязательно понадобятся позже.       То, что он привёз вместе с собой, когда переезжал. То, что он рассчитывал однажды забрать в свою будущую квартиру. То, что следовало выбросить, но он не смог.       Вместе с любимым хламом сюда переехала старая обувная коробка.       Никакую обувь в ней давно не хранили. И название бренда с символикой тоже отсутствовало. Ещё в детстве Матвей покрыл её со всех сторон белыми листами, разукрасил вместе с мамой, заклеил стикерами и хранил внутри свои немногочисленные ценные вещи, за которые готов драться, если придётся.       Матвей не заглядывал в неё почти три года, несмотря на то что привёз с собой.       Самой первой внутри коробки его встречала яркая открытка на Восьмое марта. С большой цифрой восемь из цветов, которые расползались в стороны узорами. Внутри не было стихов или изображений, а только надпись, аккуратно написанная синей ручкой: «С Международным женским днём, Дристопадов». И нарисованное рядом сердечко.       В седьмом классе под ржач своих дружков Андрей подошёл на перемене и официально поздравил Матвея с Восьмым марта на глазах половины параллели. Он явно рассчитывал, что Матвей расстроится, но ошибался. Матвей оказался единственным человеком во всей школе, которого Андрей поздравил, которому он купил открытку, собственноручно подписал и даже нарисовал довольно ровное сердечко, закрашенное так, что ни одна линия не выходила за контур.       И, взглянув на это небольшое синее сердце сейчас, Матвей улыбнулся.       За открыткой на Восьмое марта была другая — на день рождения. Но не покупная, с готовым рисунком, а самодельная, из жёлтого картона. Там совершенно нелепым и корявым почерком всё тот же Андрей искренне поздравлял с днём рождения. Тем жарким летом мама Матвея водила мальчиков поесть мороженого и купила по самому большому молочному коктейлю из тех, что были в меню. Кажется, это случилось между вторым и третьим классом.       Матвей улыбнулся и этой открытке. Ещё раз прочитал детское поздравление с пожеланием «гулять вместе каждый день» и вспомнил, что Андрей подарил тогда пачку фломастеров.       В углу коробки лежал кейс с дешёвыми беспроводными наушниками. Их он получил уже в девятом классе. Это несмотря на то, что их отношения были давно испорчены, а Матвей предпочитал бегать в туалет в первый корпус, где учились младшие классы. Но тогда собственные наушники разрядились, и Андрей дал свои. Просто так взял и протянул. Сказал вернуть, но, скорее всего, сам про них забыл.       Внутри коробки были и другие мелочи: шариковая ручка с потёртым изображением мультяшной собаки, которую Андрей отдал в шестом классе, потому что Матвей забыл пенал. Билеты в кино на древний мультик, куда они ходили на летних каникулах между четвёртым и пятым. Небольшая записка, которую Матвею передали во время урока, с предложением погулять, сломанная заколка, не новый ластик в виде динозавра, шутливая валентинка. Несколько упаковок, вкладышей, рекламных буклетов и три засохших цветка.       За каждым небольшим предметом стояла целая история, полная радостных воспоминаний и проведённого вместе времени. Тогда, когда они ещё были с Андреем друзьями.       Также в коробке была одна особенная, горячо любимая Матвеем вещь. Детская серая варежка без пары, при взгляде на которую дрогнуло сердце.       Самый лучший день в его жизни. Самое радостное воспоминание. Самое важное обещание. Ностальгия накрыла тёплым объятием, от которого по телу прошла крупная дрожь.       День, когда Матвей влюбился. Влюбился раз и навсегда.       Маленькая потёртая варежка так и лежала в коробке без пары, потому что её сестра-близнец должна была храниться у Андрея. По крайней мере, в тот самый лучший день в жизни она точно была у него — и он поклялся сохранить её на всю жизнь. И Матвей поклялся.       Но сейчас он был уверен: Андрей забыл или давно похоронил оба данных им в тот день обещания. И варежка осталась там же, где и их дружба.       Матвей вздохнул, закрыл коробку и вытащил из кармана телефон.       L_e_a_f: Привет. Ты придёшь?       Андрей прочитал и начал писать ответ почти мгновенно.       Dray: Куда я денусь?       L_e_a_f: Но стрима не будет… да?       Dray: Ага       Матвей сжимал телефон двумя руками, постукивая ногтями указательных пальцев по экрану. Прикусил губу, пока думал, что ещё написать. Андрей опередил.       Dray: А ты?       L_e_a_f: Вот, думаю. Дома предлагают посмотреть фильмы, но я не сильно-то и хочу здесь сидеть       Dray: А чего ты хочешь?       L_e_a_f: Уйти       Dray: Так в чём вопрос? Уходи       Андрей, конечно, не ставил смайликов или реакций и отвечал довольно сухо, но отвечал. И самое главное: был не против.       Ещё с утра Матвей обещал, что никуда не пойдёт. Да и трудно было сопротивляться, когда Антон давил своими наездами и фактически не оставлял возможности для манёвра. Другой ответ он бы не принял и не отстал.       Но что сейчас он сделает? И надо ли на самом деле что-то делать?       — Я пойду с другом гулять, — выдал Матвей очень уверенно, когда вернулся в зал, чтобы переодеться. И намеренно именно такими словами. Без упоминания «Маяка» и Паши в особенности. — Так что начинайте без меня.       — С каким это другом? — Антон уже скроллил список «Ста лучших ужастиков» последних тридцати лет, но отпустил мышку и повернулся вместе с креслом. — И надолго?       — Не до четырёх, это точно. Может быть, на два-три часа, не знаю. Ты его всё равно не знаешь. Мы в школе вместе учились. — Про школу Матвей добавил только потому, что убедился: Ангелина ушла в ванную и не слышит.       — Ты опять на стрим идёшь, да? Бухать? — и снова скрещённые руки, злобный тон и сведённые к переносице брови. Матвей надел чистую светлую футболку и замер, по очереди заглядывая в прищуренные глаза.       — Просто погулять. Я же сказал.       Наверняка Антон хотел вставить что-нибудь едкое. Он разжал губы, но сдержался, видимо, решив, что после встречи с отцом подливать масло в огонь — не лучшая идея. И это так.       Ни ему, ни Ангелине не надо было ничего говорить. Матвей и так чувствовал, о чём они думают и о чём молчат. Но сегодня это играло ему на руку.       Конечно, при разговоре с отцом хочется петлю на шее затянуть. Хотя он бы и этим оказался недоволен. И узел не тот, и петля кривая, и табуретка отстойная. И висел бы в ней Матвей максимально не по-мужски. Но зато после встречи с ним никто не решился вставлять комментарии. И задерживать.       А выйдя на улицу, Матвей уже и не думал о них. И об отце не думал. Вдохнул поглубже вечернего воздуха, улыбнулся и ускоренно зашагал в сторону «Маяка».       Какой бы славой ни обладал клуб, она больше не напрягала. Матвей, наоборот, почувствовал прилив уверенности, когда обогнул очередь, спокойно прошёл внутрь без билета и без браслета, а взгляды в спину показались ему немного… завистливыми.       Прежде никто и никогда ему не завидовал. Так как причин для зависти не существовало.       В главном зале Матвей даже обернулся, недолго рассматривая всё такую же толпу, состоящую из молодых и привлекательных людей. И немного за себя порадовался.       «Дуат» в этот раз встречал непривычной тишиной и ярким светом. Никакой музыки, разговоров и смеха. Не было запаха перегара или табака. Мотя прошёл в центр и только убедился, что внутри никого нет. Или пока ещё нет.       Громкий голос Паши он услышал раньше, чем тот успел спуститься по лестнице:       — Приходи на стрим, а то ты так редко появляешься. Я скучаю.       — Меня твои игры не прельщают, — послышался второй, бархатный и спокойный голос, и дверь открылась. Матвей как раз успел сесть на диван, но тут же подскочил и автоматически протянул руку. Вместе с Пашей в «Дуат» спустился и его рыжеволосый брат, сжимавший в руках папку. — О, ты, кажется, Матвей, верно?       Виталик был в прямых чёрных брюках и светло-розовой, заправленной в них рубашке. Улыбчивый и милый, как и в прошлую встречу.       — Да, привет. Надеюсь, я вам не помешал?.. А то…       — Всё нормально. — Паша был на голову выше брата и специально слегка нагнулся, заглядывая в его зелёные глаза. — Приходи разок, погадаешь Матвею как раз. Неужели совсем не хочется? Не каждый день же зову. Хотя ты всегда почётный гость.       — Двух раз, по-моему, более чем достаточно. — Виталик улыбнулся и ткнул указательным пальцем в Пашину грудь. — Вы и так раскрутили меня написать письмо.       — Один раз. Один сеанс. Чем не пиар? На рилсах далеко не уедешь, а вот на практике в эфире… — Паша коснулся большим пальцем острого подбородка, слегка приподнимая, и продолжал заглядывать в зелёные глаза, находясь при этом слишком близко к чужому лицу. Матвей перевёл взгляд на дверь, поджимая губы.       Внезапно вспомнился лёд в форме члена. Пашин широкий язык, на кончике которого этот лёд заманчиво лежал. И как бы этот горячий язык касался другого, совсем не ледяного члена…       От внезапных мурашек, которые пошли волной, на руках встали дыбом волосы, и Матвей резко сел обратно. И слегка прочистил горло.       — Хорошо, Уголёк. — Виталик улыбнулся и сдался. — Ты такой гад, вот как тебе отказать? Но я сам решу, когда это будет. И чтобы без этих… Танков и прочих «милых» мальчиков, ясно?       — Ясно-ясно.       — А теперь — ключи.       — Они у Андрея. — Паша не шелохнулся.       — Всё, ну вас. — Виталик резко отодвинулся, приложил папку к Пашиной груди и негромко посмеялся. — Когда надумаю прийти, дам знать.       — Мы с Матвеем будем с нетерпением ждать вашего сеанса, о великий эзотерик.       — Не забудь скинуть денег за аренду, понял? И ключи верни. Хорошего вечера. — Вместо того чтобы пожать руку, Виталик обнял Пашу и умчался по лестнице обратно наверх.       Надо сказать, Мотя чувствовал себя немного лишним. Как будто без стука залетел в комнату родителей и застал их голыми в кровати. Вот что-то очень похожее по ощущениям.       — Казалось бы, — внезапно начал Паша, медленно двигаясь в сторону холодильника, на который закинул папку, прежде чем открыл, — родня. А всё равно: заплати. Я почти уверен, «Маяк» кормят не бесконечные гости и бар, а я. — Он достал пару бутылок пива и присел на диван рядом, сразу протягивая одну. — Угощайся.       — Спасибо… — Андрей говорил заказывать всё что хочешь, брать и не стесняться. Очевидно, что это не бесплатно и кто-то, в данном случае Паша, берёт все расходы на себя, но после его комментария Мотя сжал бутылку между коленями, не открывая. — Так… «Маяк» ваш?       — Ну, не мой. Нет. Отцу Виталика принадлежит. Как и куча бизнеса по городу. Так что платить за аренду приходится честно. Как и за каждую отдельно взятую бутылочку, — Паша её слегка потряс в такт словам. — Виталик дотошный, ни одного клочка туалетной бумаги не упустит, так что выкатывает потом счёт.       — Много выходит?       Но с такими активными донатерами, как Фосса, наверное, за один стрим можно отбить все месячные расходы. А стримы идут большую часть недели…       — С какой стороны посмотреть. С моей — немного, и, если бы это сильно било по карману, мы бы тут не сидели. И не пили, а я бы стримил из другого подвала.       — О, кстати, а почему именно тут? Потому что это помещение твоего дяди? — Матвей взглянул на ожог, потом в серый глаз. Потом снова на ожог.       Надо себя контролировать.       — Потому что… здесь можно шуметь и пить всю ночь, и никто не будет жаловаться. На то, кому оно принадлежит, мне пофигу. Я же плачу́. Думаешь, кто-то делает скидку? Нет же. Надо ещё спасибо сказать, что без наценки, ибо кому нужен подвал ночного клуба?       — И давно ты тут стримишь? Я просто… никогда не смотрел, если честно. — И опять взглянул на ожог. И чтобы не пялиться, поспешил открыть пиво.       — Давненько. Тогда у «Маяка» был другой бухгалтер. Не такой симпатичный, правда. — Паша посмеялся и отпил из своей бутылки. — Но и не такой дотошный. Я с игр начинал. Сначала в однушке снимал, но соседи жаловались на шум. Перебрался сюда.       — Ну, игры — это, наверное, не так шумно, как… — в этот раз Мотя посмотрел в искусственный глаз. И снова отвёл взгляд, — пьянки, кхм.       — Так. — Паша повернулся всем корпусом.       — М-м?       Маска лежала на столике рядом. Лампа, висевшая под потолком, равномерно покрывала пространство тёплым светом.       Матвей очень старался смотреть на здоровую половину лица, но по новой сбился и опустил голову. Немного выпил пива и сжал бутылку между ногами.       — Я вынужден спросить, Матвей. Ты не оставляешь мне выбора, — очень серьёзно начал Паша.       — О чём это?..       — У меня что-то не так с лицом?       — Нет-нет… — Матвей упёрся взглядом в коричневое горлышко. И в свои коленки, которыми скоро сломает бутылку.       — Да расслабься. Я пошутил. Я не забываю, какая у меня физиономия.       — Я понимаю, что… это ужасно невежливо с моей стороны и тебе, наверное, неприятно, но… — Матвей заткнул себя пивом, выпив сразу половину.       — Меня это больше не напрягает. — Паша дождался, когда Матвей снова на него посмотрит, и провёл тремя пальцами по рубцовой коже лба, где отсутствовала левая бровь, по глазу и щеке. Остановился около уголка губы, который был слегка натянут, и медленно убрал руку в сторону. — Пялься сколько хочешь.       — Ты правда не против? Я пытаюсь смотреть на вторую половину, но, сам понимаешь…       — Понимаю. И когда-то мне это не нравилось. Но-о, если бы это до сих пор меня напрягало, я бы не стал светить рожей в интернете. И тем более делать такую маску, — Паша кивнул на столик и на языки пламени, которые украшали морду Анубиса. — Этого не изменить. Теперь моё ебало — бренд. Я привык.       Он подвинулся ближе, и с его разрешения Матвей начал разглядывать ожог, не отворачиваясь и не отводя взгляда. Паша в ответ тоже изучал, практически не моргая. Но вряд ли лицо Матвея было таким же интересным.       — А можно… коснуться? Или это уже слишком?       — Тебе — можно, — улыбнулся Паша и закрыл глаза.       Прежде Матвею не приходилось разглядывать ожоги так близко и тем более изучать их пальцами. Ему казалось, что Паше будет неприятно, но, когда Матвей коснулся, никакой реакции не последовало, будто он не почувствовал.       — А глаз?..       — Веко пострадало, как видишь. Но в целом глазное яблоко было целым. И вполне себе рабочим. Я его позже лишился.       — Как это с тобой случилось? Выглядит очень больно… — Матвей медленно двигал подушечками пальцев вниз, начиная со слегка смещённой линии роста волос. Гладил каждую неровность, спускаясь ниже. Внимательно изучал искалеченную, похожую на застывший воск кожу. Вторая половина лица выглядела светлой, мягкой и живой, с еле заметным пушком на щеке, который подсвечивался лампой. Обожжённая — сухой и холодной. Будто ненастоящей и совершенно нечувствительной.       — Пожар.       — Сколько тебе тогда было лет?       — Девять. — Паша шумно выдохнул. — До сих пор помню, как спросил потом: кто жарит мясо? Ответ очевиден.       — Какой ужас. Мне… очень жаль, что это случилось и что… Ну. Твоё лицо.       — Я считал себя самым большим уродом на свете. Ещё, знаешь, это осознание, что… так будет всегда. В тринадцать оно меня накрыло с головой и очень подкосило. Я тогда загнался, что такого урода никто никогда не полюбит, и разбил все зеркала, до которых смог дотянуться. — Паша открыл глаза, и Матвей резко оторвал руку от его лица. — Сначала в школе все смотрели на меня с сочувствием. Учителя, одноклассники, друзья. Сначала сочувствовали, потом отводили взгляд.       — А потом?       — Передумали. Больше внимания, оскорблений, попыток унизить. И вот уже в четырнадцать я потерял глаз. — Он усмехнулся и постучал ногтем по полностью чёрному протезу. — Как раз из-за этого всего. Подрался с двумя другими пацанами. Очень сильно подрался, как ты понимаешь.       — Кошмар…       — Но… — Паша довольно быстро допил пиво, опустил руку Матвею на ногу и вытащил бутылку, которую тот сжимал. — Тогда мне было плевать на глаз. И на последствия. Честно говоря, я искренне верил в то, что не доживу до двадцати. Слишком длинный язык, полное отсутствие критического мышления. Есть только здесь и сейчас, — кивнул он. — Интересное было время.       — А потом ты поступил в универ, да? Взялся за голову?       — Голова у меня всегда была на месте, другое дело, что пользоваться ею по назначению мне не хотелось. Но да. Выбор был, знаешь ли, небольшой. Понравилось меня щупать?       — Необычно. Так… нереально, как будто это тоже маска.       Паша вдруг поднял футболку. На прошлом стриме Матвей был слишком пьян, чтобы разглядывать его торс. А сейчас ничего не мешало. На груди тоже было несколько ожогов, как и на животе. Светлая, немного стянутая кожа выглядела такой же ненастоящей, как и на лице.       — Ещё на ноге есть.       — И всё слева?       — Да, меня немного придавило деревянной балкой. Это был поджог. — Паша опустил футболку и допил пиво Матвея. — Виновник, конечно, клялся в том, что был уверен, что в доме никого нет. Но никто ему не поверил.       — Я так понимаю, он сел в тюрьму?       Паша вместо ответа усмехнулся и покачал головой.       Жутко это было. И Матвей не мог представить, что должен чувствовать девятилетний Павлик. И тем более потом, в школе, когда все пялились и тыкали пальцами. Хотя последнее он отчасти понимал.       — Ты больше не стесняешься?       — Сейчас уже нет. — Паша оставил вторую пустую бутылку на столе и щёлкнул по Анубису. — У меня есть маска, но, как ты заметил, половину стрима я сижу без неё и мне плевать. Мне могут писать оскорбления или шутить, тыкать в это сколько душе угодно. И я не против. Но когда я выхожу на улицу, иногда мне бы хотелось, чтобы никто не смотрел. Я понимаю, что этого не будет. Кто-то обязательно будет пялиться, дети — показывать пальцами, спрашивая у родителей, «почему дядя такой страшный». Я вижу, как меня фоткают исподтишка. И вне «Дуата» это лишнее внимание. Иногда пиздец раздражительное.       — Блин, и я тогда пристал к тебе с листовками… Если бы я знал, я бы не стал.       — Ну ты сравнил. — Пашу это насмешило. — Мы, кстати, взяли мороженое, которое ты так отчаянно рекламировал. Ты видел, что скидка была только на второе?       — Когда вы ушли, то заметил. Ну, справедливости ради, мне даже одного не дали.       — Серьёзно? Я думал, ты в обморок грохнешься. И сколько тебе заплатили за этот неблагодарный маскарад?       — Кстати! А ведь нисколько. Точнее, Дэн обещал вечером скинуть, но не скинул, и как-то вылетело из головы. Он часто задерживает. Я уже не удивляюсь.       — Так дела не делаются. — Паша позволил себе запустить руку в передний карман чужих чёрных штанов и подцепить телефон, вытаскивая и протягивая его владельцу. — Звони. За такую пахоту не меньше десятки должны, я считаю.       — Ты что, нет, десять — это очень много за четыре часа. А я управился быстрее — благодаря тебе. — Но Матвей воодушевился и набрал нужный номер, несмотря на то что рабочее время давно кончилось. Ответили только на второй звонок. — Алло? Дэн, привет. Слушай, насчёт…       — А-а-а, я помню, Моть, да! Но придётся слегонца минусануть. — Денис хихикнул, и Матвей тут же вскочил с дивана.       — В смысле? За что?       — Да хозяин островка сидел в машине на парковке. Сказал, ты отдал половину листовок какому-то левому типу.       Из-за увеличенной громкости Паша прекрасно слышал диалог и задрал голову, привлекая внимание громким выдохом.       — Ну чё за чушь? Тебе надо было сдохнуть в костюме пингвина на солнце?       Матвей обернулся на Пашу и сильнее сжал телефон.       — И… на сколько ты минусанул?       — Половина листовок, Моть, ну ты же понимаешь. Половина суммы, соответственно. Я завтра переведу.       — Ну… хорошо. — Матвей медленно выдохнул и вернулся на диван. — Недостаточно. Ты спрашивал сколько. Я даже не знаю, сколько с минусом будет. Тысячи две, наверное. — Правда, подобные суммы даже озвучивать не хотелось. За тот один-единственный воздушный поцелуй Паша скинул ему десятку. — Не будем об этом. Главное, чтобы скинул, и всё.       — Как скажешь. Так… ты у нас по мальчикам, получается? — неожиданно спросил Паша и вздёрнул единственную бровь.       Матвей опешил, не зная, как на это реагировать и как теперь дышать. Ибо подобный вопрос, да ещё и в лоб, ему задали впервые в жизни. Но он вспомнил странный диалог Паши с его двоюродным братом и вместо ответа контратаковал вопросом:       — А ты?       — Туше. Но-о не только.       Вокруг было полно разнообразных вещей и мебели. Плакаты на стене напротив, на которые прежде Матвей не обращал внимания, теперь казались очень интересными. Он сжал руки в замок и уставился на них. Оба изображения были рекламой энергетика.       — Так тебе Андрей рассказал?..       — Да ты, только что. Ты и твоя реакция. — Паша широко улыбнулся. Правый кончик губы уходил выше, чем левый. — Ну и Андрей обмолвился, да. Между делом так.       — Даже не знаю, что на это сказать… — Матвей поднялся и, раз можно ничего не уточнять, полез в холодильник. Две верхние полки были забиты одинаковыми бутылками с пивом, и он вытащил сразу несколько. — А можно я ничего не буду говорить?       — Да ради бога. — Паша с благодарственным кивком взял бутылку, как раз когда открылась дверь и вошёл Андрей. — А мы вот только тебя вспоминали, красавчик. Вспомнишь солнце…       — Даже знать не хочу, что вы обсуждали, — он прозвучал безрадостно, громко выдохнул и протёр глаза. — Привет.       — Привет. Я подумал, что ты уже не придёшь. Всё хорошо? — Матвей протянул бутылку и Андрею.       — Как обычно… Ты там вроде киношку хотел посмотреть. Или как?       — Сестра предлагала, да, но…       — Так а чё нет? Давайте. Или какие у нас планы вообще? Можно же… разок по-человечески посидеть?       — Можно. — Паша поднялся и отошёл к столу. Андрей занял его место на диване. Своей бутылкой он чокнулся о ту, что сжимал Мотя, и немного… улыбнулся.       — Кхм, сегодня без этого? — И горлышком указал на губы.       — Всегда с собой ношу. Хочешь… попробовать?       — Просто спросил.       — Тогда фильм выбираю я. — Паша поднял указательный палец. — И когда я его выберу, вы оба кивнёте и скажете, что давно мечтали его посмотреть. И будете смотреть с удовольствием! Договорились?       — Договорились! — Матвей придвинулся ближе к Андрею, когда погас свет, и понял, что какое бы кино ни выбрал Паша, он и правда мечтал его посмотреть. Просто не знал об этом до сегодняшнего вечера.