AU по вселенной Ведьмака.

Ветер за окном завывал, вторя настроению Иззи. Охотник, прикованный к постели, тихо ненавидел свое бездействие. Но даже в этом угрюмом существовании был свой проблеск света, неизменно появляющийся с тарелкой горячего супа или кружкой ароматного отвара. Бард, совершенно равнодушный к язвительным замечаниям Иззи, неизменно порхающий вокруг него, как надоедливая, но почему-то не раздражающая бабочка. Сначала охотник сквозь зубы терпел его болтовню, потом просто слушал, а теперь... теперь он почти привык к журчанию голоса Люциуса, рассказывающего истории о городах, где побывал, или о смешных случаях с их обитателями. Он даже поймал себя на мысли, что порой и сам ждет, когда дверь снова скрипнет, и в проеме покажется вечно улыбающееся лицо. Люциус же, казалось, видел сквозь всю эту броню из колкостей и усталости. Он видел раненого мужчину, нуждающегося в заботе, и отдавал ее без остатка. Он знал, как крепко сжимаются кулаки Иззи от боли, и как смягчаются его глаза, когда бард напевает тихую мелодию, меняя охотнику повязки. В один из таких дней, когда Иззи медленно спускался к общей зале, воздух там был пропитан каким-то необычайным возбуждением. Стид, как всегда, что-то старательно вышивал у камина, Эдвард сидел, полируя свой серебряный меч, но взгляд его был прикован к Люциусу, который буквально светился, держа в руках смятую пергаментную бумажку. - У меня есть приглашение! - воскликнул Люциус, и его голос дрогнул от восторга. - Из «Дремучего Дуба»! Это таверна всего в паре миль отсюда, на тракте! Они слышали обо мне и хотят, чтобы я сыграл для них в эти выходные! Стид сразу же отложил вышивку, хлопая в ладоши. - Как замечательно, мой дорогой Люциус! Ты заслуживаешь этого! Твоя музыка прекрасна! Эдвард, до этого лишь наблюдал, теперь поднял голову. Его взгляд, скользнул по сияющему барду, затем задержался на зашедшем Иззи. - Отличная новость, Люциус, - сказал ведьмак, его голос был низким, как раскаты грома. - И, возможно, Иззи тоже стоит пойти. Ему нужно проветриться. Свежий воздух, шум толпы - поможет забыть о ране. Лицо Иззи исказилось в привычной гримасе недовольства. Таверна? Шум? Толпа? Это было последнее, чего он хотел после недель заточения. Он предпочитал тишину леса, или, на худой конец, тишину комнаты, пусть и разбавленную болтовней Люциуса. - Ты серьезно, Эд? Я не думаю, что это хорошая идея, - начал он, но его слова потонули в нетерпеливом вздохе Люциуса. Бард обернулся к нему, и его глаза сияли так ярко, что могли бы осветить самый темный склеп. В них плясали искорки чистого, неподдельного счастья, которое Иззи не мог вспомнить, когда видел в последний раз. И это счастье было так заразительно, так искренне, что заставило что-то внутри охотника немного оттаять. Он видел, как Люциус хочет поехать и возможно, покрасоваться перед ним самим. Привычно скрипнув зубами, Иззи вздохнул. - Ладно, - проворчал он, стараясь придать своему голосу как можно больше равнодушия, но сам чувствовал, как уголки его губ предательски дрогнули. - Но если там будет слишком шумно, я тебе обещаю, я выпотрошу всех до единого. Люциус подскочил к охотнику, легко обняв его за руку. - Отлично! Я тебе забронирую лучшее место у сцены! И ты услышишь все мои новые баллады! О, Иззи, это будет так здорово! Иззи лишь покачал головой, позволяя Люциусу увлекать себя в разговоры о предстоящем выступлении. Он все еще не был рад предстоящей поездке, но, глядя на сияющие глаза барда, он почти готов был признать, что это, возможно, не самая плохая идея на свете. В конце концов, проветриться действительно не помешало бы. А Люциус... Люциус, кажется, того стоил. Уже через час Иззи, скрестив руки на груди, прислонился к дверному косяку комнаты Люциуса, наблюдая за его суматошными сборами. Бард, с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами, буквально порхал по комнате, пытаясь уместить «самое важное» в свой походный рюкзак. Рюкзак, к слову, уже угрожающе раздулся и выглядел так, будто в любой момент готов был лопнуть по швам. - Мы едем всего на пару дней, Люциус, - проворчал Иззи, не в силах сдержать скептицизма в голосе. - Ты можешь взять с собой пару вещей. Зачем тебе этот... свиток с нотами для арфы? Мы не везем с собой арфу. Люциус обернулся, его волосы растрепались от спешки, а в руках он держал стопку пергаментов. - Ну, Иззи, нужно быть готовым ко всему! А вдруг там будет плохой аккомпанемент? Или я забуду какой-нибудь особо красивый пассаж? И потом, я же не только для себя стараюсь! - с этими словами он ловко забросил в рюкзак небольшой сверток из плотной ткани - новые, еще ни разу не ношенные рукавицы, предназначенные, как понял Иззи, для него самого. За ними последовали пара чистых рубашек и даже крошечная склянка с каким-то пахучим бальзамом от ушибов. Иззи только закатил глаза. Вот уж чего он точно не ожидал, так это того, что Люциус будет заботиться о его вещах. Зайдя к себе, Иззи был гораздо более лаконичен. Его сборы заняли не больше пары минут. К наполированному до блеска охотничьему ножу, висевшему на поясе, добавилась лишь плотная накидка из грубой шерсти, спасающая от ветра и непогоды. Больше ему ничего не требовалось. В конюшне уже ждал Стид, сияющий и взволнованный, будто сам отправлялся в путешествие. Аромат сена, кожи и лошадиного пота наполнял воздух, смешиваясь с мягким ржанием и фырканьем. - Мои дорогие путешественники! - воскликнул Стид, раскинув руки. - Я приготовил для вас самых лучших! Выбирайте по сердцу! Люциус, казалось, уже определился. Он подошел к молодому жеребцу кремовой масти, который флегматично жевал сено в своем стойле. Конь поднял голову, приветственно фыркнул, и Люциус, ласково погладив его по бархатной морде, объявил: - Вот этот. Он такой спокойный и добрый. Как раз то, что нужно. Иззи же двигался иначе. Он медленно прошел вдоль ряда стойл, его взгляд был пристальным и оценивающим. Он не спешил, прислоняя руку к морде каждой лошади, улавливая ее дыхание, чувствуя тепло шерсти, читая характер в ее глазах. Все кони дружелюбно приветствовали незнакомца, некоторые доверчиво терлись о его ладонь, другие осторожно лизали пальцы. И только один. В дальнем стойле стоял угольно-черный, как смоль, жеребец с диким, непокорным блеском в глазах. Он полностью проигнорировал Иззи, повернувшись к нему хвостом, нервно подергивая ушами. Иззи остановился напротив него. Он не отступил. С невозмутимым спокойствием он вытянул руку с открытой ладонью, терпеливо стоял и смотрел в темный, настороженный глаз коня. Между ними началась безмолвная борьба. Черный конь фыркал, бил копытом, но не отходил. Иззи же был неподвижен, как камень, лишь его глаза сверкали стальным огнем. Некоторое время спустя, которое показалось Стиду и Люциусу целой вечностью, жеребец вдруг нервно ткнул мордой в открытую ладонь Иззи. Это было не дружелюбное приветствие, а скорее проверка, жест, полный недоверия и осторожного признания. Уголок губ Иззи едва заметно дернулся в усмешке. Он чуть сильнее сжал пальцы на жесткой, теплой шкуре, ноздри уловили дикий запах лошади. - Возьму его, - коротко бросил Иззи, не отрывая взгляда от черных глаз жеребца. Тихий скрип седел и мерный стук копыт о дорогу - вот и все, что нарушало покой раннего утра, когда Люциус и Иззи выдвинулись в путь. Накидка Иззи, плотно прилегающая к его плечам, скрывала за собой не только мощную спину охотника, но и аккуратно притороченную лютню барда. Люциус, казалось, был совершенно спокоен за свой драгоценный инструмент, ведь Иззи держал его крепко, а его собственный конь, молодой жеребец кремовой масти, ступал легко и размеренно, словно танцуя. - Ну, разве это не прелестно? - восторженно воскликнул Люциус, поворачиваясь к Иззи, чей черный конь, казалось, скользил по дороге, почти не касаясь земли. - Тишина, свежий воздух, и мы вдвоем! Иззи лишь буркнул что-то нечленораздельное в ответ, но в глубине души он чувствовал, что поездка оказалась не такой уж плохой идеей. Его конь был дик и своенравен, но под крепкой рукой охотника он двигался с поразительной грацией и силой, которая приносила Иззи глубокое удовлетворение. Путешествие до города прошло без единого происшествия, дорога была спокойной, и даже на небе не было ни единого облачка. Уже будучи в небольшом, но оживленном городке, они без труда нашли гостиницу «Поющий Олень», находившуюся аккурат рядом с таверной «Дремучий Дуб». Лошадей оставили в конюшне при гостинице, а Люциус, не теряя ни минуты, потянул Иззи к торговым рядам. - Торговые лавки! О, Иззи, посмотри, сколько всего интересного! - бард радостно подхватил его под руку, и Иззи, поворчав для виду, позволил ему вести себя. Шум и гомон толпы, запахи пряностей, жареного мяса и свежей кожи обрушились на них, но охотник, как ни странно, не чувствовал привычного раздражения. Может быть, потому что рядом был Люциус, чей энтузиазм был поистине заразителен. Они неспешно прохаживались между лавками. Люциус, с интересом перелистывая старые пергаменты и рассматривая диковинные безделушки, постоянно отпускал комментарии или задавал вопросы. Иззи же, молчаливый и задумчивый, водил взглядом по товарам. Его внимание привлекли новые кожаные ножны, висящие на крюке у одного из торговцев. Он задумчиво гладил свою бороду, прикидывая, подойдут ли они к его клинку. Вдруг Люциус резко остановился, указывая на прилавок торговца камнями, где под солнечными лучами блестели все оттенки радуги. - Иззи, смотри! - воскликнул он, его голос звенел от удивления. - У него есть такой же! Прямо как у тебя! Иззи проследил за его пальцем. На замшевой подушечке, среди сверкающих агатов и яшм, лежал камень, удивительно похожий на тот, что висел у него на шее. Это был темно-зеленый жадеит, отшлифованный до блеска, с тонкими, почти невидимыми прожилками. Охотник инстинктивно, почти неосознанно, обхватил пальцами кольцо, надетое на черный шейный платок, которым он всегда прикрывал свою шею. Небольшое кольцо держало тот самый жадеит, его тяжесть ощущалась привычно и успокаивающе. Люциус, заметив его жест, склонил голову набок. - Откуда оно? Выглядит... необычно. Иззи на мгновение задумался. - Эдвард подарил, - просто ответил он. - Когда мы только отправлялись в путь. Сказал, на удачу. Люциус моргнул, затем скептически приподнял бровь. Его взгляд скользнул от камня к Иззи, затем обратно. - Эдвард? Подарил кольцо? - в его голосе прозвучали нотки легкого удивления и даже недоверия. Он знал ведьмака не так давно, но понимал, что Эдвард редко дарил подобные вещи, а если и дарил, то в них всегда был какой-то скрытый смысл, какой-то договор, нечто большее, чем просто «на удачу». - Странно, - протянул бард, но тут же улыбнулся, не желая портить их прогулку. - Ну, пусть будет на удачу. Тебе к лицу этот цвет, Иззи. Иззи лишь пожал плечами, не придавая словам Люциуса особого значения. Он никогда не задумывался о подарке Эдварда глубоко, просто принял его. К вечеру городок гудел, словно растревоженный улей. Из уст в уста передавалась весть о новой знаменитости, что должна была выступать в «Дремучем Дубе». Горожане, привлеченные слухами и жаждой развлечений, потянулись к таверне, и вскоре заведение было забито до отказа. Как и обещал, Люциус позаботился о своем угрюмом спутнике. Иззи сидел за небольшим столиком, расположенным как можно ближе к импровизированной сцене - слегка приподнятому деревянному выступу у самой барной стойки. Здесь, среди шума и гомона, он чувствовал себя не в своей тарелке. Он не был любителем искусства, тем более такого шумного, но не хотел обижать мальчишку, чьи глаза сияли предвкушением. Поэтому Иззи терпеливо ждал начала представления, скрестив руки на груди и стараясь выглядеть как можно более незаинтересованным. Наконец, Люциус поднялся на сцену. Его появлению предшествовал ропот толпы, затем - несколько аккордов, и шум мгновенно стих. Все взгляды, каждый без исключения, были прикованы к барду. В свете мерцающих факелов и ламп, Люциус казался особенно ярким, почти сияющим. Его улыбка была широкой и искренней, а в глазах плясали озорные огоньки. Иззи, наблюдавший за ним, вдруг подумал, что именно для этого был рожден бард: сиять на сцене, приковывая к себе внимание, завораживая голосом и музыкой. Он был в своей стихии. Люциус вдохнул, и его пальцы легко заскользили по струнам лютни. Первая нота, вторая, и уже через мгновение воздух наполнился чистой, звонкой мелодией, которая обволакивала каждого слушателя. Затем зазвучал его голос - мелодичный, полный силы и нежности одновременно. Он пел о храбром воине, о человеке, не боящемся преград, что превозмогает трудности, держа на своих плечах непосильный груз, но стойко идущем вперед. Он пел о тернистом пути, о шрамах, что остаются на теле и душе, о внутренней силе, что помогает подняться после каждого падения. Сквозь лес теней, сквозь бурелом дорог, Шел воин тот, что выдержать всё мог. По мере того, как песня разворачивалась, Иззи чувствовал, как что-то внутри него начинает сжиматься. Слова баллады, каждая строка, каждое сравнение... они были слишком знакомы. Неужели? Он слушал внимательнее, и вдруг его осенило. Его клинок был верным, словно друг, Он не боялся зла, что прячет мрак вокруг. И кровь врагов не раз омыла сталь, Но раны нес он сам, в душе тая печаль. Некоторые вещи, о которых пел бард - эти истории, эти чувства, эти скрытые боли - их рассказывал ему именно он, Иззи. Тогда, лежа в постели в особняке Стида, раненый и прикованный к постели. Он вспоминал, как Люциус часами сидел у его кровати, слушая его монотонные, отрывочные рассказы о прошлых битвах, о потерях, о бремени охотника. А бард, иногда тихо посмеиваясь, иногда серьезно кивая, делал заметки в своем маленьком, потертом блокноте. Тогда Иззи не придал этому значения. О, воин мой, чье сердце как кремень, Ты нес свой груз сквозь ночь, сквозь долгий день. Но сейчас... сейчас он понял. Эта баллада. Эта песня, полная боли и силы, стойкости и скрытой нежности. Она была о нем. Люциус написал эту балладу... про него. Я видел свет, что скрыт под всей броней, Твой дух неукротим, мой тихий герой. Внутри Иззи что-то перевернулось. Привычная угрюмая маска чуть ослабла. Он почувствовал, как к горлу подступил комок. Он чувствовал смущение? Удивление? Или что-то гораздо более глубокое, то, что он не осмеливался признать даже самому себе. Он никогда не думал, что кто-то сможет увидеть его так, вынести его душу наружу в песне, да еще и с такой нежностью. Иззи поднял взгляд на Люциуса. Бард, поглощенный своей музыкой, не смотрел на него прямо, но в его пении, казалось, звучал каждый взгляд, которым он одаривал охотника в последние недели. И в этом пении была не только история Иззи, но и что-то гораздо большее - глубокое понимание, почтительность и забота. - Про меня, - беззвучно прошептал Иззи, и это было единственное, что он смог произнести, пока мелодия продолжала литься, проникая глубоко в его сердце. Я видел в нём не грубость, не вражду, А стойкость духа, чистую звезду. Как сквозь утёс пробьётся вдруг ручей, Так свет живой струился из очей. Заканчивая петь последнюю ноту, Люциус поднял взгляд и посмотрел прямо на Иззи. Их глаза встретились сквозь полумрак таверны, сквозь густую толпу. В этом взгляде было всё: и подтверждение, и вопрос, и невысказанная благодарность. И Иззи понял. Он почувствовал себя почти что голым, обнажённым, будто невидимые одеяния его привычной защиты упали наземь. Он не привык, чтобы кого-то не то что интересовался его внутренним миром, так ещё и нашел в нём нечто, достойное поэзии, достойное такой проникновенной баллады. Это было ошеломляюще. Когда музыка стихла, и последние отголоски мелодии растворились в воздухе, таверну взорвал шквал аплодисментов и восторженных криков. Люциус, сияющий от успеха, поклонился публике. Его взгляд снова метнулся к Иззи, будто хотел что-то сказать, что-то уточнить, или просто увидеть его реакцию. Бард сделал шаг, собираясь подойти к столику Иззи, но толпа обожателей опередила его. Люди со всех сторон окружили Люциуса, протягивая ему монеты, кружки с элем, прося сыграть ещё, задавая вопросы, наперебой хваля его талант. Он утонул в людском море, и Иззи понял, что сейчас не время для разговоров. Чувствуя себя неуютно в центре такого внимания, Иззи беззвучно отодвинул стул и медленно, стараясь быть незаметным, отошёл в другую часть таверны. Он направился к самому дальнему углу, где было потише и можно было опереться спиной о стену. Он не знал, что сказать барду. В голове крутилось множество мыслей, но ни одна из них не желала облекаться в слова. Он был тронут, безусловно, тронут до глубины души, но он никогда не был мастером слова, а тем более в выражении таких сложных чувств. Вечер продолжался. Люциус, кажется, никак не мог вырваться из кольца своих поклонников. Иззи, пытаясь унять странное волнение внутри, подошёл к барной стойке. - Эля, - коротко бросил он, кивком указывая на большую деревянную кружку. Бармен, привыкший к неразговорчивым клиентам, молча налил ему выпивку. Иззи взял кружку, сделал большой глоток. Горьковатый вкус эля немного притупил остроту чувств, но не смог заглушить эхо баллады, что всё ещё звучало в его душе. Когда Люциусу, наконец, удалось выбраться из цепких объятий своих восторженных поклонников, он огляделся. Иззи в таверне не оказалось. Сердце барда екнуло. Неужели он как-то задел охотника? Неужели его песня, написанная от всей души, вызвала отторжение? Он не знал, чего ожидать, но волнение сдавило грудь. Не теряя ни минуты, Люциус поспешил в гостиницу. Их комнаты находились рядом, и он, немного помявшись, неуверенно постучал в дверь Иззи. Дверь тихо скрипнула, и Иззи появился на пороге. Они молча уставились друг на друга, воздух между ними наполнился невысказанными вопросами и тревожным ожиданием. Иззи выглядел как всегда - непроницаемый, но в его глазах Люциус уловил какую-то новую мягкость, которую раньше там не видел. - Иззи! Ты... ты ушёл, - начал Люциус, и слова посыпались из него, словно из прорвавшейся плотины. - Я не хотел так задерживаться, но они были такие настырные! Я пытался пробиться к тебе, но они просто не отпускали! Я не хотел, чтобы ты подумал, что я... - Он замолчал, сглотнул, затем робко спросил, - Я тебя чем-то обидел? Песней? Или тем, что я сказал? Или не сказал? - в его голосе звучала искренняя тревога. Иззи отвёл взгляд, переступая с ноги на ногу. Ему было неловко. Он не привык к такой открытости, к таким искренним переживаниям из-за его чувств. - Нет, - глухо ответил он, покачав головой. - Нет, Люциус. Ничего такого. Люциус, не удовлетворённый этим кратким ответом, сделал два шага вперёд, сокращая расстояние между ними, и почти инстинктивно схватил Иззи за руки. Его прикосновение было тёплым и немного дрожащим. - Ты ведь не собираешься послать меня, верно? - тихо, почти шёпотом спросил он, его глаза были полны мольбы. - Я просто так переживал, что сделал что-то не так! Видя его искреннее отчаяние, Иззи почувствовал, как что-то внутри него окончательно оттаяло. Впервые за долгое время он поймал себя на желании успокоить кого-то, а не оттолкнуть. Он осторожно высвободил одну руку из хватки Люциуса и легко потрепал по голове, что выглядило достаточно комично, ведь бард был выше охотника. - Нет, Люциус, - повторил Иззи, на этот раз его голос был мягче, без привычной грубости. - Ты не сделал ничего плохого. Песня, она была... хорошей. - он даже сумел выдавить из себя не подобие, а настоящую, хоть и небольшую, улыбку. - Я просто... черт, не привык к такому. Люциус облегчённо выдохнул, его плечи расслабились. Он посмотрел Иззи в глаза, и в его взгляде была такая нежность, что у Иззи перехватило дыхание. - Тогда, - начал Люциус, его голос стал ещё тише, почти не слышным, и он смотрел на их соединенные руки, а потом снова на Иззи. - Могу ли я и дальше следовать за тобой? Я имею в виду вообще. После этого выступления. Я могу следовать за тобой? Если ты позволишь. Это был вопрос, которого Иззи совершенно не ожидал. Он всегда был тем, кто следовал за кем-то. Он был волком-одиночкой, привыкшим к тому, что его путь извилист и опасен, и никто не захочет добровольно идти рядом. Он привык, что он сам выбирает, за кем идти, если вообще идёт. Но чтобы кто-то сам, добровольно, захотел следовать за ним? Это удивило его. Иззи молчал, переваривая услышанное. Впервые за долгое время он почувствовал, что у него есть выбор. И, глядя в искренние, полные надежды глаза Люциуса, он понял, что этот выбор он уже сделал.