with tenderness and nobleness

      — Итак, — произносит Котенок, пока они спускаются к горячим источникам. — Лютик заглянул к леди Йен с просто восхитительной сплетней. Нам придется придумать должный способ поблагодарить Геральта, любовь моя.       — …За что? — настораживается Ламберт, переглядываясь с Айденом; тот в ответ только пожимает плечами, тоже не понимая, о чем речь.       — За то, что отговорил реданских вельмож провозгласить меня королевой… а тебя — принцем-консортом.       Следует долгая, полная ужаса пауза. Ведьмаки останавливаются как вкопанные, обмениваются взглядом над головой Котенка — и Айден почти уверен, что у обоих в этот момент проносится одна и та же мысль: это была бы полная, безоговорочная катастрофа. Ламберт — принц-консорт? Да упаси боги.       — Ты была бы хорошей королевой, — наконец сипит Ламберт.       — Я была бы отвратительной королевой, — поправляет его Котенок. — Я ненавижу придворные игры и, в отличие от Геральта, не чую ложь по запаху. И не умею одним взглядом заставить людей вести себя прилично. Я еще Марике говорила, несколько месяцев назад, когда она спросила, не собираюсь ли я заявить права на Роггевен, что герцогство — это и то чересчур, а королевством управлять куда сложнее. Давид справится намного лучше меня. Да и посчастливее в этом будет.       Слава, блять, всем богам — пахнет она предельной честностью. Айден даже и думать не хочет, в какой бы хаос превратился Ламберт, если бы решил, что удержал Котенка от трона, который она на самом деле хотела.       — Пиздец, спасибо, — выдыхает Ламберт и поворачивается к ней, чтобы обнять; утыкается носом в ее волосы, прижимает крепко, всем телом — будто боится отпустить.       — Ну, — замечает Айден, когда они наконец отстраняются друг от друга. — Может, подарим Геральту лося?       — Пусть сам себе ебаного лося завалит, — отзывается Ламберт, снова двигаясь вперед. Котенок смеется. — Фу, бля, принц-консорт. — Он нарочито съеживается.       — Тебе бы пришлось одеваться как бард, — поддевает Айден. — И, возможно, научиться делать поклон.       — Да я его лучше тебя сделаю, — бурчит Ламберт. Котенок смеется еще сильнее.       — Уверена, Саша с радостью покажет, как это делается по всем придворным правилам.       — Почему бы и нет, — пожимает плечами Айден. — Никогда не знаешь, когда такие навыки пригодятся.       Ламберт окидывает его задумчивым взглядом.       — Тебе бы пришлось носить корсет, чтоб платье хоть как-то сидело.       — Тебе тоже, — парирует Айден, смерив взглядом более приземистую фигуру Ламберта. — Думаю, в Вольфенбурге можно заказать парочку на двоих.       Котенок смеется так сильно, что Ламберту приходится подхватить ее на руки — иначе рухнет прямо на пол.       — О, как же я вас обожаю, нелепые вы существа, — выдыхает она сквозь смех.       — Взаимно, Котенок, — отвечает Айден и легонько тянет за кончик ее косы, свисающей через руку Ламберта.       Ламберт усмехается — остро, но как всегда ласково.       — Хотя ты и правда нелепый.       Айден ухмыляется в ответ.       — Кто бы говорил. Рыбак рыбака, а?       — Ага-ага, — ворчит Ламберт и бодает его плечом. — Пошли, котик, пора купаться. От тебя несет.       — Я пахну изумительно, — с напускным достоинством заявляет Айден, расправляя плечи, и Котенок снова заливается хохотом — именно этого он, впрочем, и добивался.       Ламберт фыркает и качает головой.       — Изумительно хуево — только если, — подкалывает он, и Айден, очень по-взрослому, показывает ему язык.       — Грубый маленький Волк.       — Эй, — возражает Ламберт. — Александр научит меня быть вежливым. А если справится с этим, то справится вообще с чем угодно.       — Ты ведь на самом деле очень милый, просто колючий, — любовно произносит Котенок, и Ламберт мгновенно смущается.       Айден ухмыляется и мягко толкает его плечом.       — Очень милый. Но не переживай, мы никому не расскажем.       Котенок согласно кивает.       Ламберт вздыхает.       — Думаю, моя репутация мудака испарилась в тот самый момент, когда я влюбился в тебя, — бормочет он Котенку на ухо. — Не жалею ни секунды. Лучше тебя никого нет.       Котенок целует его — и, по мнению Айдена, это чертовски правильный ответ, если уж говорить откровенно.

×××

      Александр немного колеблется, прежде чем занять место рядом с мастером Мертеном — не вполне уверен, положено ли ему сидеть здесь, а не в конце стола, и не было ли вчерашнее приглашение чем-то вроде добродушной случайности. Вдруг место за столом Мантикор ему вовсе не предназначалось?       Леокади поднимает на него взгляд и улыбается от уха до уха.       — Эй, маленький кузен! Еще не сбежал в горы?       — В горы? — осторожно переспрашивает Александр, садясь с привычной аккуратностью.       Дилан нежно хлопает его по плечу и пододвигает кувшин с синей ручкой поближе.       — Когда кто-то из нас выгорает, уходит на время в горы, — поясняет он. — Там есть пещеры. Тихо, спокойно.       — Это Волк начал, — вставляет Брикрю. — Ушел на неделю, когда прибыли первые повозки с данью и его стали звать Владыкой.       Александр теряется. Владыка сделал что? Зачем?       И почему об этом рассказывают так… просто, безо всякого уважения? Разве сам Владыка не возражает против таких историй? Александр просто не может вообразить, чтобы сдержанный, величественный Владыка взял и ушел в горы из-за смущения — но по лицам ведьмаков видно, что шутки тут нет. Это очень странно.       — Ну, понять-то его можно, — замечает мастер Мертен. — Святой Лебеда свидетель, будь я на его месте — и вовсе не вернулся бы.       — Да ты бы и не был настолько безумен, чтобы вообще все это заварить, — хмыкает Дилан.       — Верно, — соглашается мастер Мертен.       Александр поднимает взгляд к главному столу.       Двойное кресло на возвышении больше не пустует: Владыка на месте, рядом — консорт Лютик, выглядящий предельно довольным жизнью. Александр совершенно не в силах прочесть выражение лица Владыки, но тот обнимает своего супруга за талию и с вниманием слушает принцессу, которая что-то оживленно рассказывает, размахивая ложкой.       Трудно представить, чтобы этот человек, восседающий с таким спокойным достоинством, был способен бежать от чего бы то ни было. Он выглядит так, будто сам высечен из гор — из белого мрамора или алебастра; холодный и несгибаемый, как сама зима.       А затем консорт Лютик что-то говорит ему — и Владыка улыбается, поворачивает голову и целует супруга в щеку.       Так просто, так нежно, что Александр на мгновение теряет дар речи.       — Они всегда такие, — бурчит Брикрю, закатывая глаза. — Ебучие неженки.       Александр пытается представить, чтобы кто-нибудь в Третогоре осмелился назвать короля хоть вполовину так же неуважительно, как «ебучим неженкой», — и не может. Но Мантикоры, кажется, совершенно не испытывают угрызений совести, говоря о своем правителе подобным тоном. Они явно не боятся, что он когда-нибудь узнает об их словах и накажет — ровно как и Ламберт.       И все же назвать отношение Мантикор презрительным или грубым язык не поворачивается. Скорее — ласковым. Как будто они относятся к Владыке не как к монарху, а как к человеку, к другу, которого можно подтрунить, не переходя черту. Как, впрочем, и говорила Милена.       Постепенно Александру становится совершенно очевидно: ведьмаки следуют за Владыкой не из вассальной преданности, как людские лорды за своими королями.       Поток его мыслей прерывает Каролина, появившаяся с подносом еды — и, по правде сказать, это даже облегчение. Александр благодарит ее с безупречной вежливостью, за что получает одобрительные кивки от Мантикор и широкую, доброжелательную улыбку самой служанки.       Ужин оказывается так же восхитителен, как и накануне: похоже, тушеное мясо — дикий кабан с пастернаком, приправленный безукоризненно; к нему — небольшие, с ладонь, лепешки плотного темного хлеба, густое соленое масло и на десерт — вишневые пирожки, сочные, с легкой кислинкой.       Александр и не ожидал, что в Каэр Морхене кормят так вкусно. Но если у ведьмаков обострены все чувства, то и вкус, вероятно, тоже — а значит, им важнее, чтобы еда действительно была вкусной, а не просто выглядела красиво.       Еще одно неоспоримое преимущество Каэр Морхена: за столом не нужно вести изнуряющую, безупречно вежливую светскую беседу. Леокади и Дилан увлеченно спорят о достоинствах меда и ледяного вина; Брикрю и мастер Мертен едят молча. Все, что требуется от Александра, — слушать и наслаждаться ужином. Это неизмеримо проще и приятнее, чем любой дворцовый пир в Третогоре: молчание, в конце концов, не требует заученных реплик.       Дилан заботливо перекладывает на его тарелку вишневый пирожок, а мастер Мертен тянется и сверху добавляет огромную ложку взбитых сливок с медом, и…       Александр понятия не имеет, чем заслужил такую доброту; эту простую, невынужденную заботу. К глазам подступают слезы — усталость берет свое, и уже нет сил держать лицо. И это, конечно, ужасно унизительно.       — Маленький кузен, — обеспокоенно произносит Леокади, нахмурившись. — Ты в порядке?       — Я просто устал, — тихо отвечает Александр.       — А, — выдает Леокади и поднимает взгляд, глядя куда-то поверх его плеча. — Кот.       Александр оборачивается — и видит Айдена, стоящего прямо у него за спиной. Ведьмак-Кот улыбается своей привычной кривоватой улыбкой.       — Подошел узнать, не хочешь ли ты, чтобы я снова проводил тебя до покоев, волчонок, — предлагает он.       — О… — выдыхает Александр, не совсем понимая, как правильно ответить. Он действительно хотел бы лечь в постель, но вот показаться невежливым и обидеть Мантикор…       — Бедняга уже с ног валится, — беззлобно усмехается Леокади. — Иди, маленький кузен, отдыхай. А ты, Кот, будь с нашим родичем поласковее, ладно?       — Я не настолько глуп, чтобы злить всю Школу Мантикоры, да еще и Милену с Ливи в придачу, — ухмыляется Айден чуть шире. — Со мной с ним ничего не случится, обещаю. — Он кладет ладонь Александру на плечо, мягко сжимает и добавляет с тихим смешком: — Мантикора с волчьей душой — кто бы мог подумать, а?       — Возможно, со львиной, — подхватывает Леокади. — Как бы то ни было, он смертельно устал.       — Я действительно устал, — подтверждает Александр. — И буду признателен за сопровождение. Спокойной ночи, родичи.       — Спокойной ночи, Александр! — почти хором отзываются ближайшие Мантикоры, и Александр поднимается, к собственному удивлению ощущая искреннюю радость, когда Айден сразу же обнимает его за плечи.       Он почти выучил все повороты к своим покоям, но присутствие Айдена все равно успокаивает. Тот не говорит ни слова — только негромко напевает себе под нос, удерживая Александра под рукой.       — Благодарю, — произносит Александр, когда они доходят до его двери.       — Для меня — одно удовольствие, волчонок, — тихо отвечает Айден. — Спи спокойно.       Александр кивает.       — И ты тоже.       Он хочет…       Хочет подняться на цыпочки и поцеловать Айдена в щеку.       Чего, разумеется, не делает.       Он просто заходит в комнаты и закрывает за собой дверь, прежде чем успевает смутиться еще сильнее — и последним, что видит, остается мягкая, теплая улыбка Айдена.

×××

      Александр берет перо и подносит его к пергаменту — оно ломается прямо меж его пальцев.       Он пробует снова. И снова.       Чернила брызжут и растекаются пятнами. Перья трескаются — одно за другим. Ни единого четкого слова — только грязь.       Пятна начинают расползаться — с кончиков пальцев к ладоням, выше — к запястьям. Цвет меняется: черный густеет, темнеет, вспыхивает алым — слишком алым. Кровь — тяжелая, вязкая, с медным запахом, еще теплая…       Он тянется за новым пером — и видит мастера Густавуса. Тот держит в руках шкатулку, ту самую — с которой должно было уйти письмо Милене.       Мастер Густавус смеется. Его смех режет слух — сухой, надтреснутый. Он запрокидывает голову, смеется все громче — будто услышал божественную шутку, — и с размаху бросает шкатулку в камин.       Пламя взрывается вверх — словно голодный волк, почуявший добычу, — и жадно пожирает хрупкое дерево, в одно мгновение превращая его в тонкий серый пепел. Александр кидается вперед, будто все еще может вырвать шкатулку из огня. Чернильница падает со стола — разбивается, и теплая жидкость выплескивается на его босые ступни. Разливается лужей — слишком большой, чтобы могла вытечь из такого маленького сосуда…       Он опускает взгляд — среди алого блеска лежит Ливи, кровь сочится на холодный камень из ее перерезанного горла, а Мастер Густавус все еще смеется…       Александр срывается в пронзительный, звериный вопль — и резко садится, вцепившись в одеяло.       Боже правый.       Боже.       Сон. Это был всего лишь сон.       Такой реальный.       Он на ощупь выбирается из постели, путаясь в одеялах; распахивает шторы, снова промахивается мимо ковра и шипит, когда босые ступни касаются ледяного камня. Но это даже успокаивает: холод совсем не похож на ту омерзительно теплую липкость крови, что мерещилась ему во сне.       Александр спотыкается, добирается до очага, находит кочергу и осторожно разгребает угли, раздувая огонь.       Руки чистые.       Трясутся, на коже прыгают тени от пламени, но — чистые.       И он в Каэр Морхене. Холод в комнате — самое надежное доказательство, даже если за огнем почти ничего не видно. Он в Каэр Морхене. Он действительно отправил письмо Милене. Шкатулка сработала. Белый Волк пришел в Велен, убил мастера Густавуса и его приспешника.       Ливи жива, цела и находится под защитой ведьмачки, которая души в ней не чает.       Боги.       Этой ночью он все равно больше не уснет.       Александр находит у изножья кровати меховые тапочки, натягивает их и кутается в теплое меховое покрывало. Осторожно выходит в маленькую гостиную, смежную со спальней.       Окно тут одно — с широким подоконником, плотно закрытое ставнями от ночного ветра. Александр откидывает засовы и устраивается на подоконнике, туго закутавшись в мех.       Окно выходит на северо-восток, к Синим горам над Каэр Морхеном. В предрассветной темноте они кажутся лишь огромной черной тенью, вырезанной в звездном небе. Где-то в этой черноте ухает сова. Александр прислоняет голову к холодному камню стены и старается просто дышать, прижимая большой палец к крошечному шраму на другом.       Боги… все ведь могло пойти совсем иначе. Если бы у него тогда не было той шкатулки… если бы мастер Густавус догадался распространить заклятие не только на речь, но и на письмо…       Но он не догадался. И у Александра была та шкатулка. Благословение Милене — за то, что придумала, и леди Йеннифер — за то, что наложила чары. И все кончилось… ну, нельзя сказать «хорошо». Не после сотни погибших девочек в том чудовищном особняке. Но — насколько вообще возможно «хорошо» при наследстве такого кошмара.       Арен и четверо выживших девочек теперь здесь, в Каэр Морхене, среди своих. Их приняли, словно родных. Сам Александр не казнен за государственную измену: ему даровано убежище, работа по силам — и общество тех, кого он может назвать друзьями.       Снова ухает сова. Он не уверен, какого она семейства — по звуку не похоже на тех, что водятся в Редании. Может, Айден знает, какие совы живут в Синих горах.       Сквозь ставни проникает холодный воздух, и Александр вздрагивает, глубже кутаясь в мех. Было бы хорошо, если бы Айден сейчас был здесь — сел бы рядом, обнял за плечи. Он такой теплый. С ним спокойно, хотя иногда его присутствие и… слегка ошеломляет.       Где-то за горами начинает светлеть небо.       Рассвет.       Александр глубоко вдыхает прохладный, бодрящий горный воздух и соскальзывает с подоконника. Купаться с дамами этим утром он точно не в силах — не после такой ночи. Но ему нужно… нужно двигаться.       Он спускается по лестнице, быстро сбивается с пути и, пройдя по какому-то длинному коридору, открывает дверь, ведущую наружу — в небольшой сад.       Это сад трав, не цветов, но устроен он красиво: клумбы выложены в виде колеса, между дорожек-спиц растут душистые растения. Вдоль стен — деревья, аккуратно подвязанные и направленные, а между ними — скамьи. В самом центре — круглая грядка фиолетовых цветов, которых Александр не знает.       Воздух по-утреннему прохладен. Возможно, ему следовало надеть новое пальто. Но холод лучше той липкой, горячей тяжести крови; холод значит, что он проснулся. Что он здесь, в Каэр Морхене, а не в Велене. Не в том сне, из которого невозможно вырваться.       Здесь, среди запаха свежей зелени, дышится легче.       На деревьях, что вьются вдоль стен, суетятся птицы — зяблики, воробьи, горлицы, какая-то дроздовая порода; все переговариваются между собой, встречая рассвет. Так тихо, спокойно — ничего похожего Александр прежде не знал. Постепенно ночной ужас отпускает, уходит, оставляя в голове место для мыслей.       Нужно написать письмо Миколаю — сообщить, что он цел, что нашел для себя место. Потом — спросить у Милены, позволит ли она воспользоваться ее шкатулкой, чтобы отправить письмо в ту, что осталась у его брата.       И стоит, наверное, начать составлять заметки для будущих занятий. С чего начать — с форм обращения к дворянину неизвестного титула? Или сперва сделать общий обзор рангов и их значений? Пожалуй, второе. И нужно морально подготовиться к мысли, что его первым учеником будет Ламберт.       Александр все еще помнит ту ночь в Третогоре — как Ламберт, взъерошенный от ярости, казалось, был готов перегрызть кому-то горло. Но рядом с этим воспоминанием есть и другое: Ламберт, сидящий у ног Милены, с головой на ее коленях — спокоен, словно волк, наконец нашедший покой. Ведь даже тогда, в гневе, он не поднял руки на тех молодых дворян, кто не заслужил его злости, — и, что куда важнее, он очевидно бережет Милену.       Значит, Александр, вероятно, может быть спокоен: его Ламберт не тронет. По крайней мере, без серьезнейшей причины. А причин давать он не собирается.       Так что, возможно, обучение Ламберта придворным манерам будет всего лишь трудным. Не опасным.       И все же — когда Александр напишет письмо Миколаю и возьмется за составление учебной программы… чем, собственно, ему потом заняться в Каэр Морхене?       Он не может посвящать все свое время занятиям или их подготовке; герцогство, которым следовало управлять, у него больше нет; а заниматься целыми днями выбором одежды для придворных вечеров или обсуждать с камердинером, кого именно он встретит на приеме, каковы будут их цели и какой подтекст может скрываться за каждым словом или жестом, — ну, этого точно больше не будет.       Стоит, пожалуй, написать и Патрику. Тот, несомненно, переживает не меньше, чем Миколай, если не сильнее. Было бы простым проявлением доброты — успокоить его, да и подтвердить, что его служба при Миколае куда надежнее, чем жизнь в Каэр Морхене.       Тем более Александр почти уверен, что денег на камердинера у него нет, а в самой крепости личная прислуга, похоже, есть лишь у одной леди по имени Мышка; даже у консорта собственного штата не наблюдается.       Пара воробьев спускаются вниз и начинают клевать травы меж грядок. У Александра невольно чешутся пальцы — хочется достать уголь и пергамент, чтобы зарисовать их.       Такие милые, смелые создания.       Один из них даже запрыгивает ему на сапог и несколько секунд любопытно поклевывает шнурок, прежде чем упрыгнуть обратно.       — Эй, ты, внизу! — раздается сверху.       Александр поднимает голову — и видит в окне третьего этажа молодую женщину, высунувшуюся наружу. Нет, не женщину — ведьмачку. Ту самую взъерошенную девчонку, что шипела на него в подземелье его деда.       — Доброе утро, — вежливо откликается он.       — Ха! А я знала, что это ты! — торжествующе выкрикивает она и исчезает из окна.       Александр сидит так, переваривая произошедшее, минут, наверное, пятнадцать — и тут дверь распахивается, и оттуда почти вприпрыжку вылетают две девочки. Обе озираются по сторонам с откровенным изумлением. На них туники и штаны, на ногах мягкие тапочки, а у той, что его окликала, на поясе болтается кинжал. Они останавливаются неподалеку; та, яростная девчонка, опирается плечом о стену, тяжеловато дышит и зыркает так, будто только попробуй решить, что ее секундная усталость — слабость.       — Да это, блять, не крепость, а гребаный лабиринт, — бурчит она.       — Мои друзья говорят, что поначалу здесь легко заблудиться, — спокойно соглашается Александр. — Но ведьмаки ориентируются куда быстрее, так что, возможно, вы освоитесь раньше меня.       — Еще бы, — фыркает девчонка, смерив его презрительным взглядом. Ее глаза неприятно цепляют: зрачки — щелочками, как у всех ведьмаков, а радужка пестрая, золотисто-серая. — Я знала каждую, сука, подворотню в Третогоре, пока те говноеды меня не сцапали. Разберусь и с этим дебильным замком, никуда он не денется.       Она отталкивается от стены и скрещивает руки на груди, мрачно хмурясь. Александр остается сидеть. Похоже, так будет разумнее.       Вторая девочка — крошечная, с рыжими волосами — осторожно подходит чуть ближе, хотя и не выходит из-под руки своей спутницы.       — Мы хотели поблагодарить вас, милорд, — произносит она и делает маленький реверанс.       — Ты вытащил нас из той помойки, — добавляет первая. — Похоже, мы тебе должны.       — Вы ничего мне не должны, — твердо отвечает Александр. — Я просто поступил так, как было дóлжно. И я больше не лорд; пожалуйста, зовите меня… — Он на мгновение запинается. — Зовите меня Сашей.       Почему-то кажется правильным позволить этим девочкам — тем самым, кого его дед искалечил так жестоко, — называть его по сокращенному имени.       — Я Зия, — кивает первая. — А это — Елена.       — Для меня честь познакомиться с вами обеими, — откликается Александр, кланяясь, насколько может, не вставая. — Тем более при куда более… благоприятных обстоятельствах.       Зия хмыкает.       — «Благоприятных», ага, еще как. И чего ты тут сидишь, киснешь?       Александр вздрагивает.       — Я… плохо спал, — признается он. — Надеялся, что сад поможет отвлечься.       — О, — отзывается Елена с сочувствием в голосе. — Если… если вам нужно отвлечься, не согласились бы вы подняться к Арену, милорд Саша? — неуверенно спрашивает она. — Он хотел бы с вами поговорить.       Александр снова кланяется и поднимается.       — Приму за честь.

×××

      Айден отправляется на поиски Александра, когда тот так и не появляется в большом зале к обеду. Вряд ли с ним случилось что-то по-настоящему плохое — в Каэр Морхене никто не стал бы причинять ему вред, — но заблудиться он мог запросто. Тем более что Ливи призналась: за завтраком его тоже никто не видел.       В покоях Александра нет — или, по крайней мере, если он там, то на стук Айдена не отзывается. Запах ведет дальше: по коридору, вниз по нескольким лестницам, через пару переходов — в один из травяных садов, а потом, что особенно странно, снова внутрь и вверх, к крылу Мантикор. Да, Александра «усыновили» Мантикоры, но с утра они, как и все остальные, были на тренировочных полях. Времени на похищение у них точно не было.       След запаха приводит Айдена к последней двери в коридоре — в просторные покои, предназначавшиеся для главы Школы. Комнаты так и остались пустовать после того, как Мертен решил, что ему удобнее делить спальню с Леокади — поближе к нужникам. Айден хмурится, озадаченно глядя на дверь, потом все-таки стучит.       Дверь открывает одна из мантикотят — самая злющая, которая была в восторге, когда Эскель научил ее использовать Игни. Она недоверчиво пялится на Айдена снизу вверх, свободная рука уже лежит на рукояти ножа у пояса. Айден демонстративно разводит руки ладонями к ней и улыбается — без зубов.       — Привет. Я тут Александра ищу?       Девчонка еще пару секунд сверлит его взглядом, затем окликает через плечо:       — Арен?       В ответ кто-то — судя по всему, сам Арен — свистит в знак согласия. Девочка отступает в сторону, напоследок одарив Айдена предупреждающим взглядом.       — Ладно, заходи.       — Спасибо, — откликается Айден, подавляя почти непреодолимое желание взъерошить ей коротко остриженные каштановые волосы — она бы его за это точно укусила, — и шагает внутрь… прямо в до невозможности милую сцену.       Арен из Мантикор — все еще худой, покрытый шрамами в куда бóльшем количестве, чем полагается даже ведьмаку, — сидит в удобном, обитом кресле у очага. Кожа у него заметно здоровее на вид, и в запахе почти не осталось той глухой боли, что была раньше. На полу перед ним, со скрещенными ногами, устроился Александр; перед ним низкий столик, а вокруг тесно жмутся трое остальных мантикотят. Все четверо, затаив дыхание, следят за тем, как он что-то выводит на куске пергамента.       — Ой! — выдыхает самая маленькая из девочек, распахнув глаза. — Это же поползень!       Айден тихо подходит ближе и заглядывает на пергамент — брови сами собой ползут вверх от удивления. У Александра в распоряжении только перо и чернила — ни красок, ни угля, — но на листе вырисован совершенно узнаваемый поползень, цепляющийся за ствол дерева, с ягодкой в клюве и задорно вздернутым хвостом. Кажется, еще мгновение — и он вспорхнет прямо со страницы.       Александр ставит перо обратно в чернильницу и поднимает взгляд на Айдена с чуть виноватой, кривоватой улыбкой.       — Прошу прощения, что пропустил обед, но…       — …но тебя похитили свирепые мантикотята, — подхватывает Айден. Три девчонки, облепившие Александра, хихикают; Арен хрипло усмехается. — Хоть накормили-то тебя?       Потому что выглядит Александр скверно. Темные круги под глазами стали заметно глубже, чем вчера, и под сладким, теплым счастьем в его запахе проскальзывает что-то горькое и не особо приятное.       — О, да, мы разделили трапезу, — уверяет он.       — Ну, тогда все в порядке, — решает Айден. — Не против, если я останусь и посмотрю, как ты рисуешь?       Он обращается не только к Александру, но и к Арену с мантикотятами: это теперь их территория, а Айден для них — чужак.       — Я был бы рад, если кузены не возражают, — отвечает Александр.       Айдену хочется замурлыкать. Александр хочет, чтобы он остался! Даже если мантикотята окажутся против — все равно. В груди разливается какое-то глупо-счастливое чувство.       Все четверо мантикотят настороженно сверлят Айдена взглядами, пока самая злая из них усаживается рядом с сестрами. Наконец старшая — слишком худая, темноволосая девочка — неохотно роняет:       — Пусть остается… если Арен не против.       — Пусть, — хрипит Арен.       Ах. Как же болезненно это звучит. Айдену трудно представить, почему Арену до сих пор не залили в глотку лечебное зелье — разве что сам Арен не доверяет Трисс, чтобы подпустить ее к себе. Учитывая пережитое — вполне объяснимо. Девочки переглядываются и кивают.       Александр улыбается им.       — Спасибо, — благодарит он. — Айден был очень добр ко мне и стал большим утешением в этой новой для меня жизни в Каэр Морхене. — Айден сглатывает, сердце болезненно сжимается от радости: он помогает! Он правда помогает Александру! — Айден, это мои новые маленькие кузины: Майя, Зия, Елена и Ада из Школы Мантикоры. Кузины, это Айден из Школы Кота.       В его голосе слышится легкая растерянность — и это понятно: еще недавно у него был всего один брат, а теперь вдруг целая Школа кузенов.       — Привет, мантикотята, — весело тянет Айден, усаживаясь рядом с Александром и мягко прижимаясь плечом к его плечу. Он двигается медленно, без резких жестов, и нарочно держит внимание на Александре, а не на девочках. У них слишком много причин опасаться незнакомых мужчин.       Самая маленькая, Ада, радостно хихикает.       — Мантикотята, — восторженно повторяет она.       Арен снова хрипло усмехается и присвистывает в знак одобрения.       — Айден, а у тебя есть любимая птица? — интересуется Александр. — Я уже нарисовал каждой из девочек по одной.       Он протягивает поползня Аде; та принимает пергамент с предельной осторожностью, широко распахнув глаза.       — А вы кого выбрали? — спрашивает Айден у остальных.       Ему тут же демонстрируют еще три клочка пергамента: зяблик, сидящий на колючке; цапля среди камышей; и пустельга, устроившаяся на обломке каменной стены.       — Очень красиво, — выдыхает Айден, аккуратно держа руки при себе, чтобы девочки не решили, будто он собирается отобрать у них рисунки. — А мне тогда… фазана?       Фазанов он любит — правда, если честно, больше в тарелке, чем на картинах.       — О, замечательный выбор! — оживляется Александр и тут же принимается за набросок.       Девочки наклоняются поближе, завороженно следя за движением пера. Айден решительно давит в себе желание хлопнуть по нему ладонью, как по дразнилке. Птица возникает почти волшебно: из пары беспорядочных линий — в совершенно узнаваемого фазана, распушенного и довольного, так быстро, что Айден даже не успевает уловить момент, когда рисунок «собирается» в целое.       — Вот дерьмо, да ты хорош, — выдает самая злая из мантикотят — Зия, если Айден не путает. — Никогда ничего подобного не видела.       — Я упражняюсь с самого детства, — спокойно откликается Александр. — Когда начинал, выходило ужасно. Да и даже сейчас я умею рисовать в основном только птиц. — Он добавляет последнюю тонкую линию и убирает перо в чернильницу. — Вот. Один фазан.       — Такое чувство, будто я могу прыгнуть на него и утащить домой к ужину, — бормочет Айден — под хихикающий хор мантикотят.       — Красками у меня выходит чуть лучше, — смущенно пожимает плечами Александр. — Арен? Есть птица, которую ты хотел бы увидеть?       Арен издает тихий, задумчивый звук.       — Орел, — сипло выдыхает он спустя мгновение. — В полете.       — Без проблем, — кивает Александр и берет свежий кусок пергамента.       Он выводит ширококрылого орла, парящего в небе, с такой точностью и легкостью, что Айдену кажется, будто он чувствует ветер под крыльями птицы. Закончив, Александр протягивает рисунок Арену. Тот одобрительно присвистывает, вскидывая брови от изумления.       — Пожалуйста, скажи, что хоть кто-то догадался предложить тебе «Ласточку», — молит Айден. — Не могли же мы все оказаться настолько, блять, тупыми.       — Слишком слаб, — хрипит Арен.       — Мастер Мертен сказал, что Арена минимум неделю нужно нормально кормить и дать отдохнуть, прежде чем он станет достаточно крепким для эликсиров, — поясняет старшая из мантикотят, Майя.       У нее густой реданский говор — крестьянский, — резкий контраст с уличной, колючей манерой Зии.       — Еда тут просто потрясающая, — добавляет крошечная Ада.       — Госпожа Марлен и ее повара творят чудеса, — соглашается Айден. — Мы все прекрасно понимаем, какое это везение.       — Не остро, — вздыхает Арен.       Айден смеется.       — Ну, тут ты прав. Острое любит в основном ваша Школа — и некоторые из нас, Котов. Ты просто не видел ничего печальнее, чем Грифон, который изо всех сил старается быть вежливым, поедая по-настоящему жгучую похлебку. Но в подвале Мантикор я точно видел отличный острый перец — могу принести, если хочешь.       — У Мантикор есть отдельный подвал? — удивляется рыжеволосая Елена — говором, неожиданно похожим на реданский дворянский. — А у остальных Школ тоже?       — Нет, только у вас, — отвечает Айден. — Потому что только ваши настолько чокнутые, что мешают «Белую Чайку» с мышьяком и белладонной. Остальные из нас это пить, как правило, не хотят. И уж тем более никто не хочет, чтобы кто-то из людей хлебнул это по ошибке, так что держат все в отдельном погребе.       — С белладонной?! — вырывается у Майи. — Зачем?!       — Потому что им нравится вкус, — пожимает плечами Айден. — Вообще-то «Белая Чайка» и так считается ядом. Ну или, по крайней мере, она куда крепче любого алкоголя, который людям вообще стоит пить. Мы выдерживаем — ведьмаки, я имею в виду. Но людям даже пробовать не даем.       — Меня очень настойчиво предупреждали никогда не пробовать алкоголь ведьмачьей крепости, — подтверждает Александр. — И, если честно, по запаху понятно, что я и не захочу.       — А я хочу, — заявляет Зия, и ее странные, пестрые глаза загораются интересом.       — Рано, — хрипло отрезает Арен. Зия супится.       — Мы не даем «Белую Чайку» даже стажерам, пока им не исполнится восемнадцать, — добавляет Айден, поддерживая Арена. — Она вредна для растущих парней, так что я сильно сомневаюсь, что для растущих девчонок будет полезнее. Даже молодые Мантикоры не получат ни капли, пока не подойдут вплотную к финальным Испытаниям.       Зия недовольно кривится, но злость быстро сходит на нет.       — Ладно, — бурчит она. — Если пацанам тоже нельзя, значит, честно.       Майя морщит нос.       — А я и не хочу. Звучит невкусно.       — Это, скажем так, на любителя, — соглашается Айден. — Но тебе до этого все равно еще несколько лет.       — Наверное, года три, — прикидывает Майя. — Хотя мы вообще не уверены, сколько времени провели в тех клетках, так что и возраст свой толком не знаем.       Айден пожимает плечами.       — Многие ведьмаки не знают своей даты рождения. Мы в основном сироты или Дети-Неожиданности. После первых пары десятков лет на Пути это перестает иметь значение; большинство из нас просто считает солнцестояния — зимние или летние — и так прикидывает возраст.       — А ты свой знаешь? — спрашивает Александр, и в его запахе отчетливо сквозит печаль.       — Не-а, — откликается Айден. — Я считаю летние солнцестояния. Мне было четыре, когда Седрик с Акселем привезли меня в Стиггу, так что день рождения — понятия не имею. Летнее солнцестояние сойдет.       — О… — выдыхает Александр, слегка запинаясь. — А… сколько тебе лет?       — Около восьмидесяти, — снова пожимает плечами Айден. — Примерно ровесник Ламберта. Он свой возраст считает — Волки забрали его, когда ему было девять, так что свою дату рождения он реально знает.       — Арен выглядит старше тебя, — замечает Елена.       Арен коротко, резко усмехается.       — Младше. Вдвое, — хрипит он.       — Твою ж, да ты и сам еще котенок! — вырывается у Айдена. Ведьмак в сорок с лишним вообще-то считается совсем молодым. Грифоны, например, даже оруженосца не берут, пока самим не стукнет хотя бы шестьдесят. А тут — Арен с четырьмя котятами! Айден быстро прикидывает в уме — Арен попал в плен еще до всей этой истории с Владыкой… — Ебаный пиздец. Ты вообще сколько пробыл на Пути-то?!       — Первый год, — глухо отвечает Арен.       Айден выдает целую связку слов, которые знает исключительно благодаря Ламберту.       — Надо было крошить того ебаного мага медленнее, — подытоживает он.       У Зии загораются глаза, и она торжествующе тычет в него пальцем.       — Вот! Я то же самое сказала!       Арен вздыхает — устало, но с легкой тенью иронии.       — Ведьмаки не пытают, — хрипит он.       — Ведьмаки не пытают, — в идеальном унисоне повторяют Майя, Елена и Ада.       Айден кривится, признавая правоту.       — Ведьмаки не пытают, — соглашается он. — Иногда нам очень хочется. Но этому не бывать. Не при Волке. Даже чудовища умирают быстро. Это Волчий закон. И, если честно, разумный — как бы мне ни хотелось иногда подвесить парочку монстров в человеческом обличии за их собственные кишки и наблюдать за их медленной смертью. Ну… или хотя бы фантазировать об этом.       Зия скрещивает руки на груди и мрачно хмурится. Александр сглатывает — в запахе сквозит тревога, но взгляд у него твердый.       — Маленькая кузина, — тихо встревает он. — Если бы ведьмаки позволяли пытки… если бы они были настолько жестокими… у меня могло бы не хватить смелости рассказать Белому Волку о том, что с вами делали. Я мог бы бояться ведьмаков не меньше, чем тех чудовищ, которые причинили вам вред. Мне хочется верить, что я все равно нашел бы в себе мужество поступить правильно — но не могу отрицать, что частью той силы было знание: даже если Владыка решит казнить меня, смерть будет быстрой.       Айден болезненно морщится.       Его бедный волчонок — такой смелый и при этом совершенно не верящий в собственную храбрость. И да, вот она, черт возьми, причина, по которой ведьмакам стоит сохранять репутацию тех, кто убивает быстро и чисто.       — А… — тянет Зия и хмурится еще сильнее, явно прокручивая слова Александра в голове. Все молчат, давая ей время разобраться. Наконец она выдает: — Ха. Ладно, дошло. Большинство мудаков с властью — им надо пугать людей всякой мерзостью, чтобы те слушались и не высовывались. А ведьмаки и так, блять, страшные… значит, им — нам — надо быть достаточно хорошими, чтобы люди не творили хуйню просто из страха.       — Да, — серьезно подтверждает Александр. — Думаю, ты очень точно уловила всю суть.       — Ха, — снова бурчит Зия. — Надо это обдумать.       — Медитация, — строго хрипит Арен.       — Нам всем стоит помедитировать, — добавляет Майя.       — Тогда мы, пожалуй, пойдем, — произносит Александр. Айден встает и протягивает ему руку. Александр принимает ее — и даже позволяет Айдену накинуть руку ему на плечи, когда оба уже на ногах. — Я приду завтра, если хотите, маленькие кузины?       — Ага, — отзывается Зия; Арен кивает.       — Мы могли бы встретиться в том саду, — с легкой тоской в голосе предлагает Елена. — Он очень красивый.       — Я буду очень рад встретиться с вами там завтра после обеда, — отвечает Александр, вежливо склоняя голову в поклоне перед тем, как они с Айденом уходят.