with tenderness and nobleness

      Александр понятия не имеет, куда ему идти, когда дверь в покои мантикотят закрывается за его спиной. (Мантикотята… ну конечно, Айден — кому еще в голову придет такое словечко.)       Вообще-то ему, пожалуй, стоит пойти и искупаться. Сегодня еще не довелось.       — Волчонок, — тихо окликает Айден, мягко сжимая его плечи. — Ты выглядишь так, будто вообще не спал.       — Я… — Александр сглатывает. — Да, я плохо спал.       — И говорить об этом ты не хочешь, — вздыхает Айден. — Я не буду лезть. Но если со сном и дальше будет так тяжко, стоит попросить у Трисс какое-нибудь зелье или настойку.       Александр вздрагивает, непроизвольно сжимая пальцы в кулак.       К магу? Нет — нет. Он слишком хорошо понимает, почему Арен и девочки так яростно не подпускают к себе ни одного из них. Его самого и близко не мучили так, как их, а он все равно не уверен, что сумеет когда-нибудь спокойно смотреть на магию. Не скоро. Очень не скоро.       — А… — выдыхает Айден.       Александр поднимает взгляд и видит, что Кот смотрит на него с неожиданным, почти болезненным сочувствием.       — Ах, волчонок. Мы все через это проходили.       — Через что? — растерянно переспрашивает Александр.       — Маги, — поясняет Айден. — Никто из нас им не доверял. Ни одному. Даже после Трисс и Йеннифер — и то понадобилось время.       — Правда? — удивляется Александр. — Но… ах… можно спросить, почему?       Айден фыркает.       — Потому что маги нас создали, волчонок. Привязывали к столам — таким же, как тот, на котором лежал Арен, — и закачивали в нас яд. А мы вопили, пока не умрем… или выживали и становились чудовищами.       От резких слов Александр вздрагивает, но все же шепчет:       — Вы не чудовища. Я… я назван в честь чудовища, во мне его кровь. А вы — нет.       Айден моргает, а потом как-то… сворачивается вокруг него: прижимается лбом к его лбу и обнимает — тепло и надежно.       — Волчьей души Александр, — тихо мурлычет он. — Сладкий, как мед. Кому вообще есть дело до твоей крови? Ведьмаки судят по поступкам.       Александр не совсем понимает, как на это реагировать, но объятия Айдена оказываются очень утешительными. Он осторожно кладет руки ему на талию, чувствуя — даже сквозь плотную тунику — жар, слишком сильный для человеческого тела.       — Вот так, — произносит Айден через некоторое мгновение, выпрямляясь. Александр тут же разжимает руки, но Айден оставляет одну — свободно, по-свойски — у него на плечах. — Куда дальше, волчонок?       Александр делает глубокий вдох.       — Мне, наверное, стоит пойти искупаться. Чтобы… ах… не оскорблять обоняние моих столь гостеприимных хозяев.       Айден ухмыляется.       — В это время дня источники обычно почти пустые. Не против, если я составлю компанию?       Александр сглатывает.       Айден, пожалуй, куда менее… подавляющая компания… чем целый бассейн женщин. И к общим купальням ему все равно рано или поздно придется привыкнуть. Так почему бы не начать сейчас — всего с одним спутником, тем, кто, кажется, вполне к нему расположен?       — Разумеется, — отвечает он, надеясь, что его голос не дрожит, а запах не выдает ничего лишнего.       Александру удается держать себя в руках всю дорогу — сначала до своих покоев за чистой одеждой, потом вниз, к горячим источникам. И — хвала богам — там совершенно пусто, если не считать одного очень старого ведьмака, дремлющего в самом дальнем конце, в бассейне, слишком горячем для людей.       А затем Айден раздевается — без малейшего колебания.       Александр невольно бросает взгляд на широкие плечи Кота, на поджарую, сильную спину, испещренную серебряными шрамами; на то, как играют мышцы, когда Айден отбрасывает тунику в сторону. И вдруг остро, унизительно ясно осознает, насколько он слаб в сравнении.       Хилый. Мягкотелый. И…       Боги, да что он вообще творит? Как он смеет смотреть на ведьмака с вожделением? Айден был добр — но это всего лишь доброта. Та самая щедрость духа, которая, кажется, свойственна всем ведьмакам. Просто жалость. Жалость к слабому смертному, который боится собственной тени.       — Александр? — обеспокоенно окликает Айден, оборачиваясь. — Ты в порядке?       Александр вздрагивает и отводит взгляд.       — Я… я в порядке.       Айден молчит несколько секунд. Александр украдкой поднимает глаза и ловит на себе его взгляд — непроницаемый, настороженный.       — Нет, — мягко возражает Айден. — Не в порядке. Но я не буду давить. Хочешь, я оставлю тебя одного?       Александр отказывается быть настолько трусливым, чтобы снова настаивать на купании в одиночестве. Ему нужно быть сильнее. Милена и Ливи сумели приспособиться — а ведь для них, с той скромностью, которую ждут от благовоспитанных реданских дворянок, это наверняка было куда сложнее.       — Нет, разумеется, я буду рад твоей компании, — отвечает Александр и отворачивается, чтобы снять с себя одежду.       Он не хочет видеть отвращение в глазах Айдена — к его мягкому животу, к вялым, дряблым конечностям.       Александр скользит в воду, не глядя на ведьмака, и лишь погрузившись, осмеливается бросить взгляд в сторону. Айден лениво откинулся на край бассейна; мускулистая грудь блестит от капель воды, волосы влажные, глаза яркие — словно один из тех приятных снов, что иногда навещают Александра.       И к его полному, ошеломленному изумлению, Айден смотрит на него с… одобрением?       — Почти уверен, что горячие источники убедили как минимум треть из нас вообще выслушать безумный план Геральта, — усмехается тот. — Ради такого стоило тащиться в самую жопу Каэдвена.       — Они и правда хороши, — соглашается Александр. Теплая вода невероятно расслабляет, и с одним-единственным соседом купание вовсе не кажется чересчур ошеломляющим. — Я понимаю, почему это могло быть… ах… приятным стимулом.       Айден хмыкает.       — «Приятным стимулом». Мне нравится, как это звучит. — Он опускается в воду чуть глубже. — В это время дня тут тише. Пара сотен ведьмаков умеют быть очень шумными.       Александр сглатывает.       — Могу себе представить.       Пара сотен ведьмаков, все такие же сильные и красивые, как и Айден… Александру определенно стоит избегать купален в такие часы. Он бы, пожалуй, умер от унижения.       — Волчонок, — вдруг произносит Айден. — Я правда не хочу давить, но от тебя все время пахнет… очень тревожно. Обещаю, я не причиню тебе вреда.       — О боги, — выпаливает Александр. — Нет, нет, я вовсе не это имел в виду! Я ни на секунду не подумал бы такого! Все это время ты был настоящим воплощением доброты.       Айден заметно расслабляется.       — Ну, тогда ладно. — Он несколько секунд внимательно разглядывает Александра. — Мне все же уйти?       Александр вздыхает и смиряется с неизбежным унижением.       — Нет, прошу. Просто… я не могу не сравнивать наши… телосложения. И результат выходит не в мою пользу.       — Ох, волчонок, — отзывается Айден.       Александр готовится услышать что-нибудь очень доброе — и при этом совершенно убийственно неловкое. Но Айден говорит совсем другое:       — Если бы я хотел смотреть на мужчину, похожего на скалу, у меня, знаешь ли, хватает вариантов. А вот смотреть на тебя мне действительно нравится.       Александр моргает, совершенно потеряв дар речи.       — Ты… правда?       — Очень, — подтверждает Айден и устало проводит ладонью по лицу. — Котенок сказала — медленно и аккуратно, и клянусь, я не стану давить и не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Но, Александр, волчонок… ты чертовски привлекательный. У меня слюнки текут при виде тебя.       Александр сидит, пытаясь понять, не поскользнулся ли он и не приложился ли головой о скользкие камни. Потому что Айден не мог этого сказать. Не мог иметь в виду именно это.       Но ведьмаки не лгут.       И Айден не лжет.       И…       — Меня? — пищит Александр.       — Тебя, — кивает Айден. — Я знаю, что в Редании так не принято, и клянусь тебе — на мечах и медальоне, — я не скажу больше ни слова, если ты сам этого не захочешь. Но да. Ты очень, очень привлекательный. — Он улыбается — криво и нежно. — И хотя, возможно, этим подпорчу собственные шансы… я не единственный ведьмак, кто так считает.       — О, — только и выдавливает Александр, настолько ошеломленный, что даже поблагодарить за комплимент не в состоянии.       — И никто ничего не станет делать, если тебе это не интересно, — добавляет Айден. — Причем под «интересно» я имею в виду, что ты скажешь об этом. А не просто… ну, пахнешь желанием. Желание — не согласие. И у нас с этим все предельно ясно.       Александр прокручивает это в голове несколько раз, поражаясь услышанному.       — Подожди… так это… поэтому Милена сказала, что ей пришлось буквально затащить Ламберта в постель?       — Именно, — согласно откликается Айден. — Меня там, конечно, не было, но я своего Ламберта знаю: он бы ни за что не поверил, что Котенок действительно его хочет, пока она не сказала бы это в лоб. — Он закатывает глаза. — Ламберт до сих пор переживает, что она с ним «смирилась». Как будто Котенок не любит его до полной потери разума. Глупый Волк. Клянусь, им в мутагены что-то подмешивают, чтобы угробить самооценку.       — О… — слабо отзывается Александр.       — Хотя Ливи тоже пришлось забраться Стрекозе на колени и потребовать поцелуев, — задумчиво добавляет Айден. — Так что, возможно, это просто ведьмачья особенность.       — Это… очень отличается от того, как все устроено в Третогоре, — медленно произносит Александр.       В Третогоре соблазнение — всего лишь еще одно оружие, а взять кого-то в любовники чаще вопрос холодного расчета, чем настоящего влечения. И это даже не касаясь того, что большинство аристократов безо всяких раздумий тащат в постель слуг — не особо интересуясь их желанием.       — Ага, — кривится Айден. — Котенок немного рассказывала про Третогор. Звучит как ебаная гадюшня — и не из приятных; с нашими Змеями даже сравнивать не буду. Она пару раз показывала мне свою придворную маску, и Марика тоже — когда была тут, и, бля, это ж кошмар. Быть все время среди людей, которые только и делают, что… врут, плетут интриги, а потом снова лгут, прикрываясь этими мерзкими, пустыми улыбочками. И Марике это, между прочим, нравится. Фу. Я вообще не понимаю, как ты, Котенок и Ливи это выносили, волчонок. Правда не понимаю.       Александр моргает, а затем отвечает:       — Я выносил это, потому что должен был. И… ну… большая часть придворных разговоров — это… сценарии. Кто-то что-то говорит, и для этого есть подходящий ответ. Или… выбор из подходящих ответов. Когда выучишь все сценарии, думать почти не приходится. Ты просто знаешь, о чем говорить принято, а какие темы лучше обходить — или обсуждать только с определенными людьми. И если не пытаться лезть вверх по социальной лестнице, вполне можно существовать. — Он слегка пожимает плечами. — А я был наследником герцога, так что, по большей части, мне и не нужно было никуда карабкаться.       — Звучит одновременно до смерти скучно и пиздец как напряжно, — морщится Айден, качая головой. — Фу. Я бы кого-нибудь зарезал в течение недели.       Александр, к своему собственному удивлению, смеется.       — Иногда такое желание и правда возникало, — признается он. — Несмотря на полное отсутствие соответствующих навыков.       Айден улыбается.       — Ну, если тебе когда-нибудь придется вернуться туда с визитом — бери меня с собой. Я пырну любого, кого сочтешь нужным.       Александр прикрывает рот ладонью, чтобы заглушить совершенно недостойный хохот.       — Благодарю за предложение, милостивый государь, — произносит он, когда наконец берет себя в руки; настолько официально, насколько вообще возможно, сидя нагишом в горячем источнике.       Айден подергивает бровями и самодовольно ухмыляется.       — В любое время, волчонок. Только укажи направление.       После этого — как ни странно — совместное купание перестает казаться таким уж неловким. Александр даже умудряется получать от него удовольствие, а не просто терпеть.       Это ведь прогресс, верно?

×××

      Айден спускается в тренировочный зал после того, как провожает Александра до его покоев. Волчонок выглядел вымотанным до предела, но утверждал, что собирается заняться разработкой учебной программы по придворному этикету для стажеров — вместо того чтобы, как любое здравомыслящее существо, завалиться спать. Айден лишь вздыхает и, добравшись до зала, буквально падает на скамью, наблюдая, как Котенок и Ламберт спаррингуются.       Они прекрасны вместе. Всегда были.       Котенок движется с безупречной, кошачьей грацией, а Ламберт идеально подстраивается под ее движения, шаг в шаг, сияя гордостью за мастерство и отвагу своей дамы.       Айдену ужасно жаль, что его не было здесь в тот момент, когда она только появилась. Ему хочется знать, как Ламберту удалось убедить ее, что здесь безопасно. Как он помог ей встать на ноги. Как она прошла путь от реданской дворянки — сдержанной, безупречно воспитанной, спокойной — до возлюбленной ведьмака: яростной, изящной и совершенно своей среди грубоватых, прямолинейных обитателей Каэр Морхена.       — Айден, — окликает Ламберт, когда поединок закручивается и сходит на нет. — Что тебя гложет?       — Кажется, я накосячил, — вздыхает он.       Ламберт и Котенок тут же подходят и усаживаются по обе стороны от него.       — Что случилось? — с тревогой спрашивает Котенок.       — Я сказал Александру, что нахожу его привлекательным, — признается Айден.       — Погоди, уже? — удивляется Ламберт. — Я думал, ты подождешь, пока Милена поговорит с ним.       — А у меня пока не было такой возможности, — хмурится Котенок. — И как он отреагировал?       — На самом деле — очень спокойно, — признает Айден. — Удивился, не поверил сразу… но ему было приятно. Очень даже приятно.       Котенок заметно расслабляется.       — Ох, слава богам.       — И после этого он остался в источниках, — добавляет Айден.       — Это определенно хороший знак, — кивает Котенок. — Потому что вчера утром он… скажем так, с трудом перенес совместное купание с нами. Я редко видела его настолько выбитым из колеи.       — Да? — переспрашивает Айден.       — Видимо, полдюжины голых женщин оказались для него чересчур, — сухо замечает Котенок. — Что, в общем-то, понятно.       — А по-моему, звучит как отличное времяпрепровождение, — ухмыляется Ламберт, подергивая бровями.       Котенок закатывает глаза.       — Я не стану говорить леди Йен, что ты это сказал.       — …Спасибо, — бормочет Ламберт, слегка пристыженно.       Айден тихо фыркает.       — Почему ты сказал Саше, что находишь его привлекательным? — спрашивает Котенок.       Айден вздыхает.       — Потому что… ну… я правда не собирался ничего говорить, пока ты не дашь добро, клянусь. Но он сказал, что не против искупаться со мной, а потом мы начали раздеваться, и он так себя накрутил, что мне стало физически больно это видеть. Он переживал, что я подумаю, будто он… я даже не знаю. Слабый, наверное. Или… ну. Не ведьмак.       — Ох, бедный Саша, — со вздохом откликается Котенок.       — А нахера ему вообще быть ведьмаком? — фыркает Ламберт. — У нас их и так дохуя.       — Понятия не имею, — пожимает плечами Айден. — Но он был… блять, он был так пристыжен. Это было ужасно. — Он качает головой. — По крайней мере, потом ему стало полегче. Немного. И мои слова про то, что он красивый, его вроде не напугали.       Айден проводит рукой по волосам, на секунду запутывая пальцы в локонах, чтобы расправить узелки в кудрях.       — Что вообще при реданском дворе говорят насчет мужчин, которым нравятся мужчины?       — Что это совершенно немужественно и унизительно, — поспешно отвечает Котенок. — Особенно для того, в кого… ну… проникают. Потому что согласие на такое делает мужчину… «женственным», полагаю. Женоподобным. Слабым.       Айден приподнимает бровь.       — Ладно. Это охуеть как смешно.       Котенок моргает.       — Почему?       — Во-первых, потому что, судя по всему, ни один из них никогда в жизни не встречал женщину. А во-вторых — потому что я бы с огромным удовольствием устроил этим идиотам коллективный припадок. — Айден откидывается спиной к стене и ухмыляется. — Как думаешь, как бы они пережили ведьмака, которому нравится, когда его трахают?       Глаза Котенка становятся размером с блюдца.       — Плохо, — выдает она после паузы. — Очень, очень плохо.       — Отлично. Учту на случай, если в следующий раз захочу спровоцировать какого-нибудь мудака на оскорбление, чтобы потом его зарезать.       Котенок со вздохом прикрывает глаза ладонью.       — Коты…       — Каждый, блять, соткан из чистого хаоса, — согласно бурчит Ламберт.       — И один из них — твой лучший друг, а другая — приемная и по совместительству возлюбленная, — поддевает Айден. — Так кем это делает тебя?       — Самым везучим ублюдком во всем Каэр Морхене, — не раздумывая отвечает Ламберт.       Котенок издает тихий воркующий звук и, перегнувшись через Айдена, целует его в щеку. Айден расплывается в ухмылке.       — Тряпка, — ласково бормочет он, легонько толкая Ламберта плечом. — Ты размяк.       — Не то чтобы, — шепчет Котенок — так тихо, что Айден едва улавливает.       Поймав его удивленный взгляд, она тут же заливается алым румянцем… но при этом выглядит до невозможности самодовольной.       — Ты ужасно влияешь на нашего Котенка, — сообщает Айден Ламберту.       — Он ни при чем! — тут же возражает Котенок, мягко шлепая Айдена по плечу. — Забери свои слова обратно, негодяй.       Она улыбается, и в ее запахе — одно сплошное озорство и радость.       — Иначе что? — ухмыляется Айден, глядя на нее. — Вызовешь меня на дуэль — за честь своего возлюбленного?       — Может, и вызову, — задумчиво отзывается Котенок. Ламберт при этом издает какие-то нечленораздельные звуки и буквально пахнет восторгом и чистой любовью. — Давненько мы не спарринговались.       Айден смеется и поднимается, протягивая ей руку.       — Ну, не мне лишать даму танца!       Котенок ухмыляется в ответ — и откуда-то достает кинжал. Айден прищуривается.       — Я точно знаю, что секунду назад у тебя его не было.       — Правда? — невинно интересуется Котенок.       Нечленораздельные звуки Ламберта переходят в откровенный хохот, и Айден одаривает его убийственным взглядом. Ублюдок слишком уж доволен собой.       — Рано или поздно я это выясню, — бурчит Айден и вытаскивает один из своих ножей, маня Котенка вперед.       Спарринг с ней куда медленнее, чем бой с Ламбертом, но по-своему невероятно приятен. Она схватывает все на лету, движется с восхитительной грацией — и, к тому же, чертовски весело втягивать ее в изящные, смертельно опасные связки, которые подчеркивают ее мастерство и делают запах Ламберта густым от похоти.       Айден объявляет конец поединка, когда Котенок начинает заметно уставать, и фыркает себе под нос: Ламберт едва-едва дожидается, пока она «уберет» кинжал, прежде чем подхватить ее на руки и поцеловать. Котенок смеется, обвивает его шею руками и отвечает на поцелуй — явно не переживая из-за того, что ноги у нее вообще не касаются пола.       Когда Ламберт наконец ставит ее обратно, она поворачивается к Айдену.       — Я поговорю с Сашей сегодня после ужина. Очевидно, что откладывание сложных разговоров просто приводит к тому, что они случаются в самый неподходящий момент.       Айден кивает.       — Хорошо. Спасибо, Котенок.       Котенок улыбается, приподнимается на носках и целует его в щеку.       — Всегда пожалуйста, мой дорогой.

×××

      Александр не ожидает, когда и Айден, и Милена подходят к столу Мантикор, чтобы забрать его после ужина, но возражать точно не намерен. Айден — потому что присутствие Кота почему-то до смешного успокаивает, а Милена — потому что с ней всегда приятно проводить время.       Айден доводит их до покоев Александра и, подмигнув на прощание, уходит. Милена же тихо спрашивает:       — Можно войти? Думаю, нам стоит кое-что обсудить. Ничего плохого! — поспешно добавляет она. — Просто… важное.       — Разумеется, — отвечает Александр, впуская ее. — Ты всегда желанный гость в моих покоях.       — Спасибо, — тепло улыбается Милена. — И ты — в моих, если вдруг захочешь заглянуть. — В ее улыбке появляется отчетливо озорная нотка. — Там часто бывает один Кот.       Александр чувствует, что у него предательски теплеют уши. Милена мягко похлопывает его по руке и устраивается в одном из кресел у очага, изящно расправляя юбки. Александр занимает другое кресло напротив.       — Собственно, это и есть одна из тем, о которых я хотела поговорить, — продолжает Милена. — Айден сказал мне, что уже признался тебе в своем интересе и желании ухаживать за тобой. Здесь это не считается чем-то предосудительным — когда двое мужчин становятся возлюбленными. Как, впрочем, и две женщины, хотя такое встречается реже… просто потому, что женщин меньше.       Александр кивает, ощущая, как пылают щеки. Такой разговор в Третогоре был бы просто невозможен, и он не совсем понимает, что вообще должен ответить. К счастью, Милена не ждет реакции и продолжает:       — Я хотела сказать вот что: ты имеешь полное право не быть заинтересованным. Или не быть заинтересованным пока. Я люблю Айдена, как брата, но это не дает ему права давить на тебя или подталкивать к тому, к чему ты не готов — или чего не хочешь вовсе. Ты не обязан принимать его ухаживания. Это никого не обидит и никак не повлияет на твое место здесь.       Александр сглатывает, подбирая слова. Признаться, что он разделяет интерес Айдена, в Третогоре было бы… не просто скандалом. Хуже. Такое признание означало бы немедленное отречение.       Но он и так отречен.       А здесь, в Каэр Морхене, в этом нет ничего скандального. И…       — Я не знаю, — жалобно признает он. — Правда не знаю. Я… — Запинается, а потом вспоминает свое решение быть менее трусливым и решается сказать: — Айден и правда кажется мне очень… красивым, и мне нравится проводить с ним время, но я не… я не могу. Не… не сейчас.       И это «не сейчас» в Третогоре сделало бы его позором двора. Но Милена лишь мягко кивает, улыбается — спокойно, без тени осуждения — и говорит:       — Тогда я ему так и скажу. Он не станет настаивать.       Александр чувствует, как его напряжение понемногу сходит на нет.       — Благодарю. Я… не могла бы ты передать ему, пожалуйста, что я… что мне нравится его общество. И даже его… его тактильность. Просто я все еще… привыкаю к обычаям этого нового для меня двора.       — Передам, — кивает Милена. — Уверена, он отнесется к этому с полным пониманием. — Она чуть склоняет голову. — Я бы никогда не подумала, что тебе могут нравиться мужчины; должна признать, твоя придворная маска была безупречной.       Александр неловко пожимает плечами.       — Я… думаю, меня привлекают оба пола. Но в Третогоре было куда безопаснее восхищаться исключительно женщинами. Даже не допускать мысли о каких-то других вариантах.       — Ах, — понимающе отзывается Милена. — Вполне понятно. — Она улыбается — очень спокойно и очень поддерживающе. — Я скажу Айдену, чтобы он дал тебе время освоиться и не пытался ухаживать, пока ты сам ясно не дашь понять, что готов.       А затем снова кивает, будто мысленно ставит галочку в списке, и продолжает:       — Вторая вещь, о которой я хотела поговорить, — это занятия по этикету, которые ты согласился вести. Я, разумеется, не ожидаю, что у тебя уже есть готовая программа! Но хотела сказать, что я, Ливи и Лютик будем рады помочь, чем сможем. И Ламберт, конечно же, вызвался быть твоим первым учеником. Не скажу, что учить его будет легко — но он очень умен и схватывает на лету. — Милена вдруг хитро улыбается. — Возможно, будет проще, если ты сделаешь упор на том, что бóльшая часть придворного этикета — это искусство очень вежливо оскорблять людей.       Александр ошарашенно смеется.       — Мне стоит преподносить это всем ученикам таким образом?       — Вполне возможно! — хихикает Милена. — Лютик, между прочим, говорил, что именно так он в свое время и заинтересовал Цири изучением придворных манер.       Александр смеется уже свободнее.       — Это… на редкость обнадеживает.       И правда — ему становится заметно легче. Его блокнот уже исписан набросками будущей программы, но, зная ведьмаков так плохо, Александр совершенно терялся, пытаясь понять, с чего вообще начинать обучение вежливости. Зато рассматривать манеры как набор способов быть грубым — и выбор, когда этого не делать, — вот с этим он уже вполне может работать. В голове тут же выстраиваются несколько вариантов подачи материала, где правила приличия служат способом быть предельно вежливым… и при этом весьма язвительным.       — Замечательно, — улыбается Милена. — И пожалуйста, пожалуйста, проси нас о помощи, если понадобится. Тебе не обязательно справляться со всем в одиночку.       — Я постараюсь, — отвечает Александр.       Возможно, когда у него появится черновик программы, он попросит Милену и Ливи его просмотреть — до того, как попытается учить чему бы то ни было Ламберта. Это ведь просто совет. А не признание в каком-то позорном бессилии.       — Вот и славно, — кивает Милена. — И последнее — а потом я оставлю тебя отдыхать.       Она достает из кармана небольшую плоскую коробочку — до боли знакомую. Парную той, что Александр оставил у Миколая.       — Это моя половина набора, который я тебе дала, — объясняет Милена. — Твой брат написал письмо, и я решила, что будет лучше, если у тебя будет соответствующая шкатулка, а не вся переписка будет идти через меня. — Она кладет коробочку и сложенный лист пергамента на столик рядом с креслом. — Я его не читала.       Александр смотрит на нее в полном замешательстве.       — Разве… разве лорд Эскель не захочет, чтобы мою переписку просматривали? На случай, если я… выдам какие-нибудь придворные тайны?       — Саша, — очень мягко отвечает Милена. — Ты отказался от всего, что у тебя было, чтобы спасти Арена и девочек. Мы доверяем тебе. Если тебе так будет спокойнее, ты всегда можешь попросить меня или Ливи проверить, не упомянул ли ты чего-нибудь лишнего, но… если не считать того, что у Лютика в возлюбленных и Волк, и его правая рука, — я, честно говоря, не думаю, что тебе вообще известны какие-то тайны, которые нельзя было бы распространять.       Это, разумеется, подразумевает, что другие тайны существуют — но Александр этого и ожидал. У любого двора они есть. И почему-то он уверен, что тайны Каэр Морхена вряд ли окажутся столь же отвратительными, как секреты его деда.       — Я польщен доверием двора, — осторожно произносит Александр. — И сделаю все возможное, чтобы не выдать ничего… неподобающего.       — Я в этом не сомневаюсь, — уверяет его Милена и поднимается. — Кстати, Марика передает тебе привет. И говорит, что впечатлена твоей храбростью.       Александр чувствует, как заливается краской.       — Передай Ее Величеству мои наилучшие пожелания и благодарность за добрые слова.       Он помнит Марику сдержанной, почти безупречной — но, насколько вообще возможно при дворе, доброй. И по тем редким слухам, что до него доходили, королевой Темерии она стала весьма достойной.       — Конечно. А ты… передай, пожалуйста, привет Миколаю. Если не возражаешь.       — Обязательно, — отвечает Александр.       Он встает, чтобы проводить ее, кланяется на прощание — а потом остается один и оборачивается к скромному, ничем не примечательному листу пергамента. В груди поднимается тревога.       Что написал ему брат?       Что Миколай думает о нем — о человеке, по вине которого Редания наконец пала?       Александр старается не быть трусом.       Он тяжело сглатывает и делает шаг вперед, чтобы поднять письмо.

×××

      Внутри оказываются два листа пергамента — один обернут вокруг другого. На внешнем, аккуратным, ровным почерком Миколая, написано:

Леди Милена, по вашей любезности прошу передать вложенное письмо моему брату Александру. Буду вам безмерно признателен.

— Миколай из Велена

      Александр откладывает его в сторону и разворачивает второй лист. Над первой складкой — там, где письмо увидел бы тот, кто открыл его небрежно, — стоит дата, а затем, самым официальным почерком Миколая:

Лорду Александру из Велена, от его брата Миколая, герцога Велена, приветствую…

      А ниже складки:       Саша,       Это первый раз за последние два дня, когда у меня выдался хотя бы час покоя, чтобы написать тебе, так что прости, пожалуйста, что не сделал этого раньше! Двор — сущий кошмар, как ты, полагаю, и сам можешь представить. Король Давид включил меня в свой совет — по той логике, что я теперь герцог и не имел никакого отношения к злобному безумию деда, — и почти все это время мы пытаемся распутать бардак в записях Визимира. Королева Леди Аделина оказалась в этом деле огромным подспорьем: она знает, где хранятся все важные бумаги. На приведение налогов в порядок уйдут месяцы — выяснилось, что Визимир прощал налоги всем, кто находился в его милости, а затем снова взыскивал их, стоило этим людям впасть в немилость, не говоря уже о прочих мелких, мерзких привычках. Хвала богам, Его Величество не возложил на меня бухгалтерию этого безобразия!       Мне уже сделали три предложения о браке, и, по-моему, ты очень преуменьшал степень того, насколько этот двор — настоящая гадючья яма, даже после того, как самых отвратительных особ навсегда из нее вычистили. В юности я завидовал тебе — что ты проводишь время в столице, — и теперь раскаиваюсь в каждом мгновении этой зависти. Двор в Ринде куда менее ядовит. Я почти рад покинуть Третогор… если бы не тот факт, что уезжаю я в Велен.       Не знаю, что меня там ждет. Рассказ Патрика о людях герцогства и о том, как дед с ними обращался, наполнил меня предвкушающим ужасом. И, разумеется, мне придется искать новую резиденцию — поскольку поместье деда, по всем сведениям, обратилось в груду пепла. И поделом ему, учитывая, какие ужасы оно скрывало!       Я должен поблагодарить тебя за то, что ты оставил Патрика со мной. Он уже успел зарекомендовать себя бесценным союзником — его знание двора просто неоценимо.       Мы с ним и матушкой очень за тебя тревожимся. Пожалуйста, напиши как можно скорее и заверь нас, что в Каэр Морхене с тобой обходятся достойно. Его Величество уверил меня, что, по словам леди Милены, слухи о жестокости ведьмаков и их хищных нравах — всего лишь слухи и что тебе окажут радушный прием и будут обращаться с добротой, но я все равно не могу не волноваться.       Впрочем, признаю, ведьмаки, оставшиеся здесь помогать королю Давиду разбираться с последствиями, были весьма вежливы. Со мной в Велен поедет пара из них — Мариус и Вилек. Я ценю их помощь, но должен признать: они довольно внушительны.       Я бы переслал тебе придворные сплетни из Ринды, но сейчас они уже безнадежно устарели и совершенно меркнут на фоне прибытия Владыки.       Пожалуйста, напиши как можно скорее.

— Мики

      P.S. Я все время спрашиваю себя, что, во имя богов, сделал бы отец, окажись он на месте любого из нас, — и никак не могу представить ответ. Но, пожалуй, это божье благословение, что наследником нашего деда стал ты, а не он.       Александр неловко опускается в ближайшее кресло, до боли прикусывая губу, чтобы не разрыдаться.       Миколай не ненавидит его.       Тяжесть, о существовании которой он даже не подозревал, сползает с плеч.       Они с Миколаем всегда были не просто братьями, но и союзниками — даже после того, как Александр уехал в Третогор, оставив Миколая в Ринде. Они писали друг другу каждую неделю, пересылая подарки, сплетни, заверения — Миколай любил шутить, что между Третогором и Риндой, должно быть, давно уже завели отдельного посыльного, который только и делает, что возит их письма. Александр старался бывать в Ринде при любой возможности, выкрадывал целые недели весной и осенью, когда двор в Третогоре почти пустел, а король уезжал в одну из других резиденций. И эти недели всегда были лучшими в году — тем временем, когда Александр мог просто быть собой, без бесконечной тревоги о придворных манерах и политике, и наслаждаться обществом брата и тихой, заботливой материнской нежностью.       Миколай умен, добр и прекрасно ладит с людьми — совсем не так, как сам Александр. Читая его письма, зная, что брат цел и счастлив в Ринде, Александр находил утешение в самые тяжелые годы, проведенные в сточной яме двора Визимира.       Если бы освобождение Арена и мантикотят стоило ему Миколая…       Что ж. Александр надеется, что не раскаялся бы в своем выборе даже за такую цену.       Однако это сломало бы его.       Но Миколай даже не упрекнул его.       Хвала богам.       Александр как можно быстрее находит перо, чернила и чистый лист пергамента.       Мики,       Со мной все в порядке — клянусь могилой нашего отца. Ведьмаки оказались воплощением доброты. Возлюбленный леди Милены, Ламберт, и его друг Айден взяли меня под свое крыло, а глава Школы Мантикоры объявил меня родичем всей Школы за оказанную помощь. (Плененный ведьмак был Мантикорой.)       Мне выделили весьма удобные покои и снабдили одеждой, необходимой, чтобы вынести горный холод. Я не столкнулся ни с малейшей грубостью — по ведьмачьим меркам.       Пожалуйста, успокой матушку по всем этим пунктам — я уверен, она тревожится. Скажи ей, что я обживаюсь настолько хорошо, насколько вообще можно ожидать после подобных потрясений.       Не стану скрывать: Каэр Морхен — место очень странное, но, полагаю, это естественно.       Пока что я усвоил следующее: ведьмаки не лгут и терпеть не могут, когда им лгут в ответ; они способны чуять и ложь, и эмоции; их обычный напиток — алкоголь такой крепости, что от одного запаха человеку может сделаться дурно; и они совершенно открыто заводят возлюбленных — в этом нет ни для кого ни тени стыда. У леди Милены и леди Оливии ведьмаки-возлюбленные, и никто даже бровью не ведет, видя их весьма публичные проявления привязанности.       Он не станет упоминать об общих купальнях. И о драках после ужина — хотя ни одной пока не видел. Не напишет и о том, что у Ливи возлюбленная — женщина. И уж тем более не станет касаться необычных отношений консорта Лютика с Владыкой и его правой рукой.       Меня попросили обучать молодых ведьмаков придворным манерам. Они не считают себя ни лордами, ни рыцарями — и не любят, когда им оказывают почести как избранным воинам Владыки. Будь с Мариусом и Вилеком откровенен и называй их «мастер-ведьмак», если не можешь обращаться по имени; им это куда приятнее, чем «сэр» или «милорд».       Прислушайся к советам Патрика насчет Велена. Там… ужасно. Хуже, чем мы могли себе представить. Все до единого — в страхе, и я не могу их за это винить после того, как мы нашли то отвращение в подвале и выслушали показания четырех выживших после чудовищных опытов нашего деда — и ведьмака, которого он так долго держал в плену.       Я знаю, ты хороший человек, Мики, и с людьми ладишь куда лучше меня. Уверен, тебе удастся расположить к себе народ Велена. Но я был бы недобросовестен, если бы не предупредил: ни при каких обстоятельствах не заигрывай ни с одной женщиной герцогства. Они носят свои шрамы как оберег от голодного взгляда нашего деда, и я боюсь, что любое внимание со стороны лорда лишь усилит их ужас.       Возможно, тебе стоит попросить матушку поехать с тобой; ее доброта — и даже просто присутствие — могут успокоить простой люд сильнее всего прочего.       Кроме этого я не могу дать тебе никаких советов по управлению Веленом. Я был там слишком недолго и успел понять лишь одно: наш дед был куда бóльшим чудовищем, чем мы могли себе вообразить. Я знаю, что ведьмаки вынесли многие бумаги из его кабинета до того, как сожгли поместье; полагаю, их уже передали королю Давиду.       Леди Милена вручила мне шкатулку, парную той, что я оставил у тебя; ты можешь писать мне свободно, не опасаясь, что письма увидит чужой взор. Леди Милена также просила передать тебе свое приветствие.       Дай мне знать, если я когда-нибудь смогу помочь тебе — в чем угодно.

С любовью,

Саша

      P.S. Я тоже не знаю, что сделал бы отец на нашем месте — даже если бы не был, как и я, связан магическим молчанием. Мне не хочется думать, что он продолжил бы опыты деда, но он не был другом леди Милены и, возможно, не смог бы представить себе иного способа их прекратить, кроме как предать Реданию в руки Владыки. Что, разумеется, сделал я. И, кажется, не жалею об этом.       Александр складывает письмо, выводит на внешней стороне имя Миколая и откладывает его, прежде чем взять новый лист пергамента.       Дорогой Патрик,       Я рад слышать, что вы с Миколаем нашли друг в друге приятное общество и что он прислушивается к твоим мудрым советам в делах двора и герцогства. Я должен поблагодарить тебя за мой багаж, доставленный мне напрямую; иметь собственную одежду — большое утешение в этом странном месте.       Пожалуйста, не тревожься за меня: все ведьмаки обходятся со мной с большой добротой, а консорт и леди двора приняли меня самым радушным образом. Школа Мантикоры объявила меня своим кузеном, а возлюбленный леди Милены, Ламберт, и его близкий друг Айден взяли меня под свое покровительство.       Впрочем, поистине к лучшему, что ты остался в Редании, — здесь от меня не ожидают ни парадных ужинов, ни многочасовых придворных разговоров, ни танцев внимания, ни лавирования среди чужой лести. Ты был бы здесь попросту не к месту, друг мой.       Прошу тебя служить моему брату столь же верно и умело, как ты служил мне, и писать, если сочтешь нужным, — чтобы я знал о твоем здравии и обо всех новостях.

С глубочайшей привязанностью,

Александр

      Он складывает оба письма, приписывает короткую записку с просьбой передать второе Патрику и убирает все в шкатулку. Та послушно издает тихий перезвон — знак того, что послание перенеслось в коробку Миколая. Александр не знает, как маги Каэр Морхена придумали эти хитроумные штуки, но они поистине восхитительны.       Они означают, что он сможет по-настоящему оставаться на связи с братом.       С братом, который не отрекся от него.       Не отвернулся от того, по чьей вине пало их королевство.       Не возненавидел его за сделанный выбор.       Хвала богам.       Александр потерял так много — и то, что не потерял еще и брата, кажется даром самих небес.       Он бережно убирает письмо Миколая на полку в гардеробе и готовится ко сну, чувствуя себя совершенно опустошенным.       Каэр Морхен так разительно отличается от Третогора. Во многом — к лучшему, этого Александр отрицать не в силах. Но здесь он не знает сценариев и не понимает закономерностей. Не видит своего места.       Если это место у него вообще есть.