with tenderness and nobleness

      Айден торопливо заканчивает купание после тренировки, ухмыляется Ламберту и ерошит ему волосы, выбираясь из бассейна, а потом направляется не в обеденный зал, а в подвалы — этажом выше горячих источников. Погреб Мантикор устроен безукоризненно: все расставлено аккуратно и четко подписано. Айден хватает банку острого соуса, без добавок, и быстрым шагом отправляется вверх, к жилым коридорам.       В крыле Мантикор он натыкается на Эзру — что немного странно, учитывая, что Медведь совершенно точно не Мантикора, и, насколько Айдену известно, возлюбленного-Мантикоры у него тоже нет. Эзра внимательно его оглядывает и слегка хмурится.       — К котятам? — гулко уточняет он.       — Да, — отвечает Айден. — Арен говорил, что скучает по острым приправам Мантикор. Я подумал, что принесу баночку. Без ядов — мы еще не знаем, какая у девочек переносимость.       — Мм, — протягивает Эзра, хмурясь сильнее. — И кто они для тебя?       Айден расправляет плечи и поднимает подбородок.       — Они — кузины Александра. Таково слово Мертена. А я… друг Александра.       Большего он сейчас утверждать не может.       — Мм, — снова издает Эзра.       И вдруг — к удивлению Айдена — нависает. Обычно Эзра добродушен и не использует свой рост и массу так намеренно. Сейчас же он делает именно это.       — Эти девочки, — негромко гремит он, и в мягком голосе клубится сдержанная угроза, — потеряли все. Больше, чем когда-либо теряли мы. Не изображай их союзника, если не собираешься им быть — вне зависимости от того, станет ли Александр твоим возлюбленным или нет. Если не можешь этого пообещать — отдай мне банку и уходи.       Айден тяжело сглатывает. Он не ожидал, что его так явно поставят перед выбором — и уж точно не Медведь. Но… даже если Александр навсегда останется ему лишь другом, Айден не перестанет радоваться этим яростным, упрямым мантикотятам. Они не его младшие сестры, но назвать их кузинами он может безо всякого труда. И они действительно прошли через ад. Если у Айдена есть возможность помочь им справиться с последствиями — хоть немного — он сделает это с готовностью.       — Какой бы выбор ни сделал Александр, я буду союзником мантикотят, — торжественно произносит Айден. — Их сила и храбрость смиряют меня. Я не ветрен, сын Медведей. Тот, кому я отдаю верность, владеет ею навсегда.       Медленно — Эзра кивает.       — Правда, — изрекает он. — Да будет так. Те, кого ты признаешь своими, — с тобой на всю жизнь. Хорошо.       Эзра отступает назад и перестает угрожающе нависать.       — А для тебя они кто? — спрашивает Айден, потому что Эзра — Медведь, а не Мантикора и уж точно не влюбленный по уши Кот.       Эзра бросает взгляд на дверь в покои маленького прайда.       — Сейчас? Яростные мантикотята, которым нужен друг. — Он пожимает плечами. — А когда-нибудь, быть может… дети моего возлюбленного.       Брови Айдена взлетают вверх.       — Ого.       Эзра снова пожимает плечами.       — Я сказал «когда-нибудь». Пройдут месяцы, а то и годы, прежде чем Арен будет достаточно здоров, чтобы вообще сделать такой выбор. Но сегодня он называет меня другом — и это само по себе сокровище.       Айден кивает.       — Истинная правда, — соглашается он. — Ну что ж. Пойдем посмотрим, не спят ли они.       Эзра усмехается, уверенно подходит к двери и стучит. Через мгновение дверь приоткрывается — и тут же распахивается шире.       — Эзра! — радостно щебечет маленькая Ада.       — Привет, малышка, — отзывается Эзра и тянется взъерошить ей волосы. Ада хихикает и прижимается к его руке. — Я с другом.       Айден выглядывает из-за массивной фигуры Эзры, протягивая банку.       — Я просто заскочил занести Арену гостинец, — весело объявляет он. — И посмотреть, как у вас дела.       Арен присвистывает — заходите — и Ада отступает в сторону, пропуская обоих внутрь.       Остальные мантикотята разбросаны по комнате: Зия смотрит в окно, Майя хлопочет вокруг Арена в кресле, а Елена уткнулась носом в книгу, которую Айден сразу же узнает — бестиарий.       — Принес тебе острого соуса, — бодро сообщает он, подходя ближе и ставя банку на столик рядом с Ареном. — Только осторожно — не увлекайся, пока горло не заживет. А то Трисс повесит меня на стене за то, что я тебе это дал.       Арен тихо фыркает, открывает банку, макает кончик пальца и пробует. Его глаза закрываются, и в уголках тут же собираются слезы.       — Арен? — встревоженно спрашивает Майя. — Ты в порядке?       Она бросает на Айдена яростный, почти бешеный взгляд, смещая вес, словно подумывает встать между ним и Ареном.       — Хорошо, — хрипло выдыхает тот, открывая глаза и улыбаясь ей. — Это… дом.       И добавляет свистом — спасибо.       Ах, вот оно что. Точно. Арен, наверное, не пробовал настоящего мантикорского соуса с тех самых пор… с тех пор, как вышел на свой первый год Пути. Двадцать лет назад. Вкус дома, потерянного так давно, способен довести до слез кого угодно.       — А… — выдыхает Майя, немного успокаиваясь. Она осторожно макает свой палец в банку и пробует — а потом резко отшатывается, уставившись на пасту с ужасом. — Да ну нахер!       — Настолько плохо? — интересуется Зия и подбегает попробовать сама. Через секунду ее пестрые глаза распахиваются и слезятся. — Пиздец! Это ж как огонь жрать! И вам это нравится?!       Арен беззвучно смеется; запах его радости заполняет всю комнату.       — Это вкус, к которому надо привыкнуть, — усмехается Эзра. — У меня, например, не вышло.       — У меня тоже, — признается Айден. — Я могу съесть совсем чуть-чуть — и то если рядом будет ведро молока. Не так, как Мантикоры.       — Фу, — бурчит Зия и вытирает палец о тунику.       Айден задумывается, хмуря брови.       — А вам уже показали горячие источники? — спрашивает он.       — Нет, — тут же огрызается Зия, глядя на него с мрачным подозрением. — И мы не собираемся раздеваться при тебе, ясно?       Айден тут же поднимает руки в примиряющем жесте.       — На это я и не рассчитывал, — спокойно отвечает он. — А если бы я прислал… подругу? Женщину. Человека, не ведьмачку.       Айден надеется, что Котенок не обидится, что он вот так вот ее «записывает», но подозревает, что мантикотята ее скорее очаруют.       — Какую подругу? — настороженно спрашивает Елена.       — Ее зовут Милена, — объясняет Айден. — Она — возлюбленная моего лучшего друга и фрейлина детеныша, Цири. Самый милый человек из всех, кого я знаю.       — Дворянка, — мрачно цедит Зия. — Дворяне не бывают милыми.       Елена уныло кивает.       — Дворяне правда не милые. Кроме Саши.       — Милена — добрая, — настаивает Айден. — И она тоже подруга Саши.       — Он прав, — неожиданно вставляет Эзра. — Сладкая, как мед.       Слова Эзры, похоже, имеют немалый вес. Мантикотята переглядываются, переговариваясь почти незаметно — движением бровей, уголков губ.       Наконец Майя хмурится.       — Мы могли бы… встретиться с ней, — осторожно предлагает она. — Просто встретиться.       — Я спрошу, захочет ли она прийти к вам, — широко улыбается Айден. — Я правда думаю, что она вам понравится. Она очень хорошая.       — А ее любовничек, значит, тоже хороший? — язвит Зия.       Айден смеется.       — Нет, он мудак. Самый матерящийся мудак, какого я в жизни встречал — похлеще тебя, дорогой котенок, — и с характером колюче, чем волосы Арена. Но человек он хороший.       — Тогда почему леди Милена с ним, если она добрая, а он — нет? — с любопытством спрашивает Елена.       Айден ухмыляется.       — Потому что ей нравится, что он вспыльчивый мудак с сердцем нараспашку. Потому что она никогда не боится, что он ей соврет. И потому что он научил ее владеть кинжалом — чтобы она могла защитить себя сама, хотя он и так убил бы за нее, не задумываясь.       — Ха, — задумчиво тянет Зия.       — В общем, — подытоживает Айден. — Я и правда заскочил только ради соуса, Арен. Я поговорю с Котенком… с Миленой — и посмотрю, согласится ли она показать девочкам источники. А в следующий раз приду с Александром, если вы не против, когда он решит снова вас наведать.       Майя кивает.       — Хорошо. Спасибо.       Айден кланяется и ретируется, ухмыляясь Эзре. Тот уже опустился на пол у ног Арена и бережно разминает большими пальцами напряженные мышцы его больной голени. Эзра улыбается в ответ — и выглядит, и пахнет совершенно довольно. Это даже… мило, если честно. Но Айден точно не собирается произносить это вслух.       Если уж на то пошло, он вообще не станет делать ничего, что могло бы смутить Арена и мантикотят.       Им и так досталось больше чем достаточно.

×××

      Мастер Густавус презрительно усмехается.       — Из него выйдет отвратительная замена своему деду, сир.       — Под твоими узами он сгодится, — отвечает король Визимир.       Мастер Густавус лениво взмахивает рукой — и тело Александра больше ему не принадлежит. Оно движется помимо его воли, склоняясь в глубоком поклоне перед королем, и Визимир с мастером Густавусом смеются.       Мир расплывается — и вот уже не вестибюль в Третогоре, а подземелья веленского поместья. Девочка привязана к каменному столу — маленькая Зия, яростная, маленькая Зия, пестрые глаза горят ненавистью…       — Ну же, — лениво бросает мастер Густавус. — Твоему деду всегда нравилось с ними развлекаться.       Тело Александра движется к столу, но речь — все еще принадлежит ему самому.       — Нет! Нет, отпустите ее, отпустите, это неправильно, я не буду, я не могу, прекратите!..       Он замирает.       Мастер Густавус вздыхает.       — Я же говорил.       — Бесполезен, — роняет король Визимир.       — Не совсем, — мурлычет мастер Густавус.       Мир снова плывет — и теперь Александр сам лежит на каменной плите, привязанный, как только что была Зия. Мастер Густавус нависает над ним, скаля зубы.       — Мы никогда не видели, что ведьмачья кровь может сделать со взрослым мужчиной.       Игла опускается к руке Александра…       Александр просыпается с очередным воплем, сжимаясь в комок и дрожа от ужаса. Несколько минут уходит только на то, чтобы перестать задыхаться, и еще несколько — чтобы убедить себя разжаться.       Ну что ж. Сон до утра отменяется.       Он встает — лежать в постели и не спать кажется глупым — и на этот раз сразу находит тапочки. Это действо почему-то ощущается куда бóльшей победой, чем следовало бы. Александр тихо выходит в переднюю комнату и усаживается на коврик у очага, раздувая огонь. Свет пляшет, вспыхивает; тени от кресел и дивана складываются на стенах в силуэты великанов и чудовищ.       Он хочет… хочет, чтобы всего этого не было.       Хочет, чтобы его дед и король Визимир не были монстрами.       Хочет — почти отчаянно — чтобы это не стало его ношей.       Хочет, чтобы кто-нибудь прижал его к себе, как делала матушка, когда он был совсем маленьким, и заслонил от ночных страхов.       Айден, наверное, мог бы. Если бы Александр попросил.       Мысль ужасает его, как перепуганную лошадь. Айден… слишком красив, слишком обаятелен, слишком добр. И, оказывается, здесь не имеет значения, что они оба мужчины.       Но отмахнуться от двух десятилетий знания — что любой намек на непристойность может его уничтожить — не так-то просто.       Ну… это не совсем правда.       Некоторые виды «непристойности», пожалуй, даже пошли бы ему на пользу.       Он так и не стал ходить с прочими молодыми дворянами по купальням и борделям; его репутация всегда была репутацией безупречно вежливого, чрезвычайно приличного юноши — и, пожалуй, слегка чересчур чопорного для своего возраста, не интересующегося теми более дикими развлечениями, которые предпочитали его ровесники. Ему всегда казалось, что это куда лучше любого намека на то, что он мог бы унаследовать вкусы своего деда.       Да и потом — получить репутацию мужчины, желающего мужчин, действительно было бы катастрофой.       А здесь, в Каэр Морхене, как выясняется, это примерно такой же повод для пересудов, как… ну, скажем, каштановые волосы.       Что ж. Во всяком случае, он почти перестал думать о кошмаре. Теперь у него есть другие тревоги.       А тревога, как известно, никому еще не помогала.       Александр вздыхает и идет за своим переносным столиком. Если уж ему не спится и на душе скверно, можно хотя бы пересмотреть черновик плана занятий по придворным манерам для Ламберта.       Он возится с ним до тех пор, пока за окном не начинают перекликаться птицы. Правда, Александр не уверен, что написал хоть что-то внятное. Он кутается в чудесное меховое пальто, которое Айден отдал ему из кладовой, берет столик, чернила и пергамент и спускается в травяной сад — рисовать птиц.       Маленькие зяблики и воробьи поначалу относятся к нему с опаской, но, когда Александр просто неподвижно сидит на скамье и наблюдает, они осмелевают и подбираются все ближе и ближе в поисках семян и букашек. Один из них даже усаживается ему прямо на ботинок и принимается чистить перышки. Александр рисует его так осторожно, как только может, и улыбается, когда птица распушает перышки, превращаясь в почти идеальный шарик, а потом встряхивается и снова приводит себя в порядок.       Ему и правда стоило бы озаботиться кормушкой.       Милена, Ливи или Айден наверняка подскажут, к кому за этим можно обратиться.       Он не сразу осознает, сколько уже здесь сидит, пока кто-то тихо не говорит:       — Ну вот, волчонок… ты что, обед решил пропустить?       Александр вздрагивает, распугивая птиц — те с шумом взмывают в воздух, — и поднимает голову. У стены крепости, лениво опираясь плечом на камень, стоит Айден и ухмыляется ему с тем выражением, которое уж слишком похоже на искреннюю нежность.       — Уже полдень? — удивляется Александр.       Айден кивает.       — Я за тобой, вообще-то, уже минут пятнадцать наблюдаю, — признается он. — Можно взглянуть, что ты нарисовал?       Александр чувствует, как заливается легким румянцем, но все же протягивает пергамент. Айден скользит ближе — и правда двигается как кот, оправдывая имя своей Школы, — и берет лист почти благоговейно.       — О, да ты только посмотри на них… — выдыхает он. — Вот этот, с распушенными перьями! Волчонок, да они же прелесть.       Александр смущенно опускает голову.       — Это всего лишь наброски.       — Очень хорошие наброски, — возражает Айден, кончиком пальца обводя линию нарисованного перышка. — Такое ощущение, что они вот-вот спрыгнут со страницы.       Александр делает глубокий вдох, надеясь, что не ведет себя как полный идиот.       — Ты… хотел бы оставить этот рисунок себе?       Айден поднимает взгляд — его солнечно-желтые глаза распахиваются так широко, будто он только что получил лучший подарок в жизни.       — Можно? — шепчет он.       — Да, — отвечает Александр; он краснеет еще сильнее, завидев неподдельную радость на привлекательном лице Айдена.       Айден буквально сияет.       — Спасибо, — говорит он, бережно убирая лист за пазуху туники. — Так ты все-таки собирался пропустить обед?       — Ой! Нет, — поспешно откликается Александр и начинает складывать принадлежности обратно в дощечку. — Я просто… совсем потерял счет времени.       — С кем не бывает, — бодро отзывается Айден, дожидаясь, пока Александр поднимется, а потом шагает рядом с ним по направлению к крепости. — Ты выглядишь… уставшим, волчонок, — мягко добавляет он.       Александр сглатывает.       — Я плохо спал, — признается он.       — И говорить об этом ты не хочешь, — догадывается Айден.       Александр кивает.       — Ладно, — вздыхает Айден. — Я не буду давить. Но это уже третья ночь, волчонок. А людям, как ни крути, спать нужно больше, чем ведьмакам. Ты хотя бы подумаешь о том, чтобы попросить у Трисс что-нибудь для сна?       Александр вздрагивает. Попросить что-то у мага?       — Нет, — срывающимся голосом отвечает он. — Нет, я… я не могу…       — Тише, тише. — Айден накидывает руку ему на плечи и нежно сжимает. — Все. Забудь, что я это сказал. Прости. Я не буду настаивать. Но если я хоть чем-то могу помочь, волчонок, пожалуйста, скажи мне. Хорошо?       Александр делает глубокий вдох и кивает. Айден улыбается ему сверху вниз.       — Храбрый волчонок, — ласково произносит он.       Александр не знает, почему.       Он совсем не чувствует себя храбрым.

×××

      Александр проводит обед, прижавшись к боку Айдена, опустив голову и надеясь, что никто не спросит, почему он выглядит — и, вероятно, пахнет — усталым и несчастным. Никто и не спрашивает, хотя Ливи бросает на него тревожный взгляд, а Седрик накладывает ему на тарелку побольше зелени и хмурится с откровенным беспокойством.       Когда трапеза заканчивается — а в Каэр Морхене едят куда быстрее, чем когда-либо — в Третогоре; главным образом потому, что все выносят сразу, а не по блюдам, и никому не приходится ждать королевского дозволения начать, — Александр делает глубокий вдох и поднимается, направляясь к Волчьему столу. Там Ламберт и лорд Эскель увлеченно беседуют.       Лорд Эскель поднимает взгляд и одаривает его тем, что Александр принимает за дружелюбную улыбку — хотя шрамы, превращающие любое выражение ведьмака в подобие оскала, сильно усложняют чтение его настроений.       — Александр. Чем можем помочь?       Не совсем так обычно приветствует людей первый министр короля, но это же Каэр Морхен.       Александр слегка кланяется — и тут же понимает, что, наверное, не стоило, — с трудом удерживаясь от нелепого желания извиниться за свою вежливость.       — Вообще-то, сэр… — «Сэр», пожалуй, не слишком чересчур, даже если «милорд» здесь считают оскорбительным? — Я пришел спросить, свободен ли Ламберт, чтобы помочь мне с разработкой программы занятий по придворным манерам.       — О! — восклицает Ламберт и ухмыляется — остро, чуть хищно, но, как кажется Александру, вовсе не жестоко. — Точняк, попробуешь научить меня, чтобы потом мелюзга показалась легкой прогулкой. — Он встает и хлопает лорда Эскеля по плечу. — Я сейчас как раз не занят.       Александр сглатывает. Он, признаться, не совсем этого ожидал. Но… он готов настолько, насколько вообще может быть. И все, что он поймет, работая с Ламбертом, пойдет только на пользу его планам по обучению ведьмачьих стажеров.       И это, по крайней мере, занятие. Лучше, чем думать обо… всем.       Ламберт окидывает его взглядом, принюхивается и хмурится.       — Ты точно сейчас хочешь заниматься? От тебя прям тянет усталостью.       — Это будет весьма действенным отвлечением, — откликается Александр, молясь, чтобы Ламберта устроил такой ответ.       Ламберт приподнимает бровь, снова хмурится, затем пожимает плечами и кивает.       — Куда идем? — спрашивает он.       — Ах… в мои покои? — предлагает Александр.       — Договорились, — соглашается Ламберт и жестом предлагает Александру вести.       Через три дня Александр уже и впрямь способен добраться из большого зала до своих покоев — в основном просто считая повороты. И это… на удивление успокаивает. До этого, по большому счету, он ориентировался с наставления Айдена, и осознание того, что теперь у него в голове начинает складываться карта крепости, приносит неожиданное удовольствие.       Ламберт плюхается на диван, швыряет тот странный жест в сторону камина, раздувая огонь до приличного пламени, и криво усмехается Александру.       — Ну ладно. Так с какого хера мне вообще учиться быть вежливым? Я и без всяких вычурных манер до сих пор прекрасно обходился.       Слова резкие, но тон — странно мягкий. Словно он… играет с Александром, как волк — со своим щенком. Или дает ему шанс обкатать аргументы, которыми тот будет уговаривать стажеров выслушать его.       Александр садится в кресло и делает глубокий вдох, собираясь с мыслями.       — Милена говорила, что ты талантливый алхимик, — начинает он. Ламберт кивает. — Я — нет. Если бы меня заперли в алхимической мастерской и велели сварить эликсир или лекарство без инструкций и помощи… какой вред я мог бы причинить?       Ламберт задумчиво хмурится, бросая взгляд в потолок; пальцы подергиваются, будто он что-то прикидывает в уме.       — Ну, смотря что ты схватишь, — наконец говорит он. — Может просто получиться бесполезная хрень, либо ты заполнишь комнату адски ядовитым газом. Либо взорвешь все к ебеням и превратишь себя в маленькое красное пятно. В любом случае — идея охуительно плохая.       Александр морщится и кивает.       — Я так и предполагал. — Он снова делает глубокий вдох. — Войти в любой человеческий двор, не зная придворных манер, столь же опасно. Просто не так наглядно.       Брови Ламберта ползут вверх.       — Ладно. Продолжай.       — Алхимическая ошибка может убить самого алхимика и, возможно, всех, кто окажется в радиусе взрыва или облака газа, — осторожно продолжает Александр. — Но если кто-то оскорбит лорда, последствия могут ранить или убить многих. Достаточно тяжкое оскорбление способно привести даже к войне. Лорды не так очевидно и не так мгновенно смертоносны, как алхимические смеси, но у них есть власть над огромным числом людей. Когда вы с товарищами были всего лишь странствующими охотниками на чудовищ, эта власть чаще всего представляла опасность только для вас самих — если вы кого-то разозлили. И я начинаю понимать, что ведьмаки нередко довольно небрежно относятся к опасности для себя. Но теперь, когда вы — руки и голос Владыки, все, что вы скажете или сделаете, будет иметь последствия для тех, кто живет в его землях.       Ламберт моргает.       — Э-э… — Он поднимает ладонь, прося секунду подумать.       Александр складывает руки на коленях и старается дышать ровно. Это его лучший довод. И если Ламберт сочтет его слабым…       — Ну пиздец, — наконец произносит тот, опуская руку. — Это, блять, реально веская причина. Черт. — Он кривится. — И что, мне теперь надо быть вежливым, как ебучий Грифон?       — Ну… нет, — честно отвечает Александр. — Учитывая твое положение — одного из избранных братьев Владыки, — у тебя очень широкий спектр дозволенного. Большинство людей скорее будут бояться оскорбить тебя, чем обидеться сами. Но, полагаю, было бы разумно уметь… понимать, насколько ты груб в данный момент, и варьировать это в зависимости от того, сколько оскорбления ты хочешь принести.       — Ха, — тянет Ламберт, снова расплываясь в ухмылке. — Типа как в схватке с кинжалами: иногда просто хочешь чиркнуть, иногда — чтоб поняли, что ты попал, а иногда — чтоб они, сука, сдохли.       — Очень похоже, — откликается Александр, испытывая огромное облегчение от того, что его доводы попали в цель.       — Ладно, — продолжает Ламберт. — Но какого хера ты там сказал про «мое положение»?       Александр пожимает плечами.       — Я все большое убеждаюсь, что здесь так мыслить не принято, но во внешнем мире всех ведьмаков считают лордами, а Волков — как избранных Владыки — особенно высокородными. А поскольку твое имя известно и ты признан одним из лейтенантов Владыки, предполагается, что твой ранг… чрезвычайно высок.       — Насколько высок? — уточняет Ламберт, прищурившись на Александра настороженным взглядом.       Александр сглатывает.       — Милена — дочь герцога, — осторожно произносит он. — А тебя считают… соответствующим ей по положению.       Повисает долгая тишина.       — Ебать, — в конце концов выдыхает Ламберт. Он проводит рукой по волосам и коротко фыркает от смеха. — Ну, могло быть и хуже. Если б Геральт их не отговорил, я бы стал ебучим принцем-консортом.       Александр моргает.       — Что?       — Парочка реданских придурков хотела сделать Милену королевой, — поясняет Ламберт, отмахиваясь, будто от чрезмерно отвратительной мысли. — Хвала, блять, богам, Геральт сказал «нет».       Александр пытается представить себе двор Редании с Ламбертом в роли принца-консорта — и его воображение просто… капитулирует.       — Она была бы хорошей королевой, — слабо замечает он.       — Она утверждает, что была бы несчастна, — отзывается Ламберт, пожимая плечами, и трет затылок, на миг выглядя каким-то… жалостливым. — И я рад. Я бы постарался ради нее. Быть… приличным, в смысле. Но я был бы в этом охуительно плох, и ей от этого было бы только тяжелее. Это не то чтобы секрет.       Александр сглатывает.       — Придворные манеры — это просто… еще одно оружие, — тихо произносит он. — Думаю, ты сможешь овладеть ими так же, как овладел мечами.       Ламберт долго и внимательно смотрит на него, а затем улыбается.       — Черт, ты и правда такой же милый, как говорила Милена, — хмыкает он. — Ладно. Придворные манеры как оружие. Давай сделаем меня неебически элегантным.       Александр улыбается в ответ, неожиданно согретый этим комплиментом.       — Первая часть, — начинает он, — это знать, с кем ты говоришь и каков их ранг.       — Типа как понять, с каким чудовищем имеешь дело, — кивает Ламберт. — Логично. Ну и что тогда у дворян вместо фекалий?       Александр с трудом сдерживает смех.       — Пожалуй, здесь уместнее будет метафора с оперением, — отвечает он. — Первое, на что стоит обратить внимание, — это украшения и качество одежды…

×××

      К ужину Александр спускается с осторожным, но вполне искренним чувством удовлетворения: первый урок прошел на удивление хорошо. Ламберт невероятно, пугающе умен и обладает памятью, как капкан из закаленной стали. Теперь, когда он решил, что собирается освоить придворные манеры, Александр почти не сомневается — максимум через пару месяцев тот сможет держаться при дворе ничуть не хуже любого вельможи.       Ламберт хлопает его по плечу и уходит к столу Волков, а Александр направляется к столу Мантикор. Леокади улыбается ему, когда он садится.       — Привет, маленький кузен, — весело бросает тот. — От тебя пахнет довольством.       — Я обучал Ламберта придворному этикету, — отвечает Александр. — Он очень быстро схватывает.       — Ламберт, — сухо роняет мастер Мертен. — И этикет.       — Да, — кивает Александр, еле сдерживая улыбку. — Насколько я понимаю, логика в том, что если я сумею научить его, то смогу научить кого угодно.       — Ха! — рявкает Дилан. — Звучит логично!       Брикрю ухмыляется.       — Если Ламберт вдруг начнет быть вежливым, это просто собьет каждого из нас с толку.       — Думаю, он не собирается отказываться от своих привычных манер, — возражает Александр. — Он лишь хочет иметь возможность вести себя по-придворному — на случай, если того потребуют обстоятельства.       Леокади тихо посмеивается.       — И чему же ты научился в своей первой вылазке в преподавание, маленький кузен?       Александр отвечает кривоватой, чуть виноватой улыбкой.       — Тому, что алхимические метафоры и апелляции к ведьмачьему желанию защищать людей работают на удивление эффективно.       — Вот как? — Леокади приподнимает бровь, явно заинтригованный. — И какая же алхимическая метафора оказалась такой полезной?       Александр пожимает плечами, слегка краснея от смущения.       — Вести беседу с лордами, не зная, как не вляпаться в случайное оскорбление, — это примерно как выпустить полного новичка в алхимическую лабораторию.       Леокади задумчиво мычит.       — Вот уж это ты мне точно расскажешь поподробнее, кузен, — тянет он, взглянув в сторону — в зал как раз начинают вносить еду. — Но не сейчас.       Александр кивает, надеясь, что по нему не видно, насколько облегченно он себя почувствовал. В целом первый урок, по его ощущениям, прошел неплохо, но пересказывать все это на весь стол Мантикор ему откровенно не хочется.       К счастью, все куда больше заняты едой, чем допросом, и когда тарелки наполняются, Дилан ухмыляется и бросает:       — Ну так что, Леокади, какой самый смешной косяк ты вообще видел на своих занятиях?       Леокади фыркает.       — О, тут есть из чего выбирать, — лениво размышляет он. — Могу, например, вспомнить тот раз, когда ты позеленел.       Дилан заливается хохотом.       — О да, это было пиздец как незабываемо. — Он поворачивается к Александру. — Я был ярко-зеленый. Прям как трава, без шуток. И так почти месяц. Не отмывалось вообще, хоть кожу сдирай.       — Это… было опасно? — с сомнением уточняет Александр.       — Да нет. Ну… для ведьмака — нет.       — Для немутированного человека последствия были бы куда неприятнее, — соглашается Леокади. — Ничего фатального, но какая-нибудь мерзкая хворь — вполне.       — Мы потом месяцами звали его Укропом, — вклинивается Брикрю. — Ну, как травка, знаешь.       — Ага, ровно до тех пор, пока я не стал достаточно хорош, чтобы начистить тебе за это морду, — жизнерадостно добавляет Дилан. — Но все-таки это ведь не самое смешное, что ты видел.       — Вовсе нет, — ухмыляется Леокади. — Это звание по праву принадлежит чрезвычайно умным юным гениям, которые решили перегнать эссенцию кошачьей мяты — в надежде добавить ее в «Белую Чайку». И, между прочим, сама идея была неплохая! К несчастью, они проигнорировали все мои лекции о правильной вентиляции, так что, когда я их нашел, они были в таком тумане от паров, что могли только сидеть и хихикать, пока эффект не выветрился.       Александр прикрывает рот ладонью, скрывая улыбку.       — И сколько это длилось?       — Шесть часов, — невозмутимо отвечает Леокади. — Они очень, очень качественно наполнили комнату испарениями.       — Это я помню, — хмыкает мастер Мертен. — Наглядный урок о важности вентиляции.       — Именно, — соглашается Леокади. — Но когда они все-таки сделали все правильно, вышла отличная добавка к «Белой Чайке». По-моему, у нас даже сейчас где-то в погребе стоит бочонок.       — Мм, надо бы добраться до него, — тянет Дилан. — Давненько я не пил этот вариант. — Он ухмыляется Александру. — А ты даже не думай пробовать, маленький кузен. Понятия не имею, что это с тобой сделает.       — И не собираюсь, — торжественно обещает Александр. — Если ваш обычный напиток — «Белая Чайка», то одного ее запаха мне более чем достаточно в качестве предупреждения.       Дилан смеется и делает глоток из своей кружки.       — Ну да, справедливо. Вкус на любителя.       — Для стажеров это почти обязательный ритуал — тайком пробраться в погреб и выпить «Белой Чайки» раньше положенного, — с широкой улыбкой поясняет Леокади Александру. — А потом — традиция для наставников быть исключительно громкими и жизнерадостными на следующее утро.       Александр болезненно морщится. Бывал он пару раз с похмелья, и мысль о том, чтобы кто-то в таком состоянии нарочно шумел и излучал бодрость, делает воспоминания куда неприятнее. Из него вышел бы ужасный ведьмачий стажер — это совершенно точно.       Мантикоры обмениваются веселыми историями о былых похмельях — Александр понимает, что последствия чрезмерного увлечения «Белой Чайкой» с мышьяком особенно мерзкие, — пока ужин не подходит к концу. Сам Александр держит голову опущенной и ест молча, искренне радуясь тому, что от него не ждут участия в разговоре. Все равно особо-то и нечего рассказать.       Отец всегда вбивал ему в голову, что пьяные выходки позорят семью, так что даже когда Александр перебирал лишнего, это всегда происходило наедине. Он никогда не оказывался поющим в фонтане, гоняющимся за утками или флиртующим с горничными — в отличие от некоторых других молодых дворян при дворе.       Никто не донимает его за молчание, и Дилан даже успевает подложить ему на тарелку кусок торта с бузиной раньше, чем Брикрю съедает все подчистую, так что вечер в целом начинает казаться Александру осторожно… приятным.       А потом из-за стола Змей поднимается один из ведьмаков — здоровяк с темными волосами, стянутыми в узел, — выходит в свободное пространство между Волками и остальными Школами и вскрикивает:       — Эй! Кто хочется подраться?!       — Блять, да! — откликается кто-то из Волков.       И меньше чем за мгновение чистая площадь перед главным столом заполняется ведьмаками — не меньше двух десятков. Они рычат, орут, сталкиваются, обмениваются ударами и пинками, которые убили бы любого обычного человека. Один из них — Дилан.       Александр оказывается слишком близко к этой мясорубке.       Он резко вздрагивает, когда одного из ведьмаков поменьше буквально выкидывает из свалки — тот красиво перекатывается по полу и с диким воем вскакивает на ноги прямо за спиной Александра, а затем тут же ныряет обратно в драку.       Слишком громко. Слишком близко.       И Александр даже не решается встать — а вдруг он ошибется с моментом, и кого-нибудь опять швырнет прямо в него? Он не ведьмак. Он даже не особо крепкий мужчина. Он не должен быть частью этого. Он не должен здесь находиться. Он не вписывается…       — Маленький кузен, — хмуро окликает его Леокади через стол. — Ты в порядке?       — Со мной все хорошо, — отвечает Александр, потому что так полагается.       И только по тому, как сужаются глаза Леокади, он понимает, что солгал.       О боги. Он опять напортачил. Он никогда не сможет нормально вписаться в это странное место, где все его инстинкты и выученные сценарии не работают. И вот теперь он еще и обидел человека, который искренне был к нему добр…       — Прошу меня извинить, — срывающимся голосом бормочет Александр.       Он вскакивает и почти бегом покидает зал — лишь самую малость не переходя на настоящий бег. Сворачивает туда, куда, как ему кажется, нужно, но когда отсчитывает три шага и уходит влево, чтобы выйти к лестнице, лестницы там не оказывается. Александр замирает, тяжело дыша, уставившись в голую, безликую каменную стену и отчаянно желая оказаться где угодно — только не здесь.       — Волчонок, — мягко мурлычет за спиной чей-то голос.       Александр оборачивается и видит Айдена, который смотрит на него с неожиданно ласковым, почти бережным выражением.       Александр ничем не заслужил такого взгляда.       — Айден, — выдыхает он, молясь всем богам разом, чтобы не разрыдаться и не превратить этот вечер в еще более катастрофический провал.       Он уверен, что ведьмак чувствует его состояние по запаху, но Айден лишь тихо, почти невесомо произносит:       — Заблудился?       — Да, — признается Александр несчастным шепотом.       Айден улыбается и манит его за собой. Потом — совершенно естественно — накидывает руку ему на плечи. Александр не заслуживает этого утешения… но все равно невольно прижимается к теплу.       Айден доводит его до покоев, мягко сжимая за плечи в последний раз.       — Спокойной ночи, волчонок, — желает он. — Постарайся выспаться.       — Спасибо, — отвечает Александр.       Он почти уверен, что это доброе пожелание не сбудется.       И, как вскоре выясняется, он прав.