with tenderness and nobleness

      Айден начинает по-настоящему тревожиться за Александра. Прошло уже две недели с тех пор, как молодой дворянин прибыл в Каэр Морхен, а темные круги под его глазами день ото дня становятся лишь глубже. Он худеет — даже несмотря на чудесную стряпню Марлен. И запах горести все так же держится вокруг него почти постоянно, пусть теперь Александр, по крайней мере, уже не пахнет страхом. И все равно — не хочет об этом говорить.       Но, хотя бы, не замыкается в себе. Это уже что-то. Бо́льшую часть утреннего времени он проводит с мантикотятами — то в их покоях, то в чудесном травяном саду, то выбираясь с ними в небольшие вылазки, исследуя закоулки Каэр Морхена. После обеда — занимается с Ламбертом, обучая того придворным манерам, или помогает Ливи разбираться с хаосом в кабинете Эскеля, или проводит время с Айденом. Айден водит его на прогулки по крепости и окрестностям, или просто тихо сидит в его покоях, пока Александр рисует, читает или корпит над планами уроков. Рядом с Айденом Александр всегда пахнет… счастливее. Но…       Но по-прежнему не чувствует себя в безопасности, купаясь при ком-то, кроме — иногда — самого Айдена. Он вздрагивает, если кто-то двигается слишком резко. От него постоянно тянет несчастьем. И Александр совершенно явно плохо спит — и наотрез отказывается идти к Трисс за настойкой. И не говорит об этом ни с кем.       Айден тревожится. Котенок и Ливи тревожатся. Ламберт тревожится. Мантикоры тревожатся. Даже мантикотята тревожатся. Черт, Айден почти уверен, что если пойти и спросить мнение Геральта, тот ответит своим обычным «хм» — и это «хм» тоже будет встревоженным.       Айден очень надеется, что Александр не окажется одним из тех людей, кто просто… не в состоянии прижиться в Каэр Морхене. Как, например, сестра Котенка, Марика, — чудесная женщина, но совершенно не способная свыкнуться с отсутствием придворных условностей и общей неформальностью крепости. Или та цинтрийская леди, о которой Котенок вспоминает в связи со всей той историей с охотой за мужьями, — она уехала на следующий же день, решив, что не справится с жизнью среди стольких ведьмаков.       Если Александру потребуется уехать, Айден знает — для него обязательно найдут место. Может быть, в Вольфенбурге; может быть, в Ард Каррайге или Хенгфорсе — Айден не уверен, но Ливи и Эскель что-нибудь да придумают, чтобы Александр не остался на произвол судьбы.       Но Айден — эгоистично — не хочет, чтобы Александр уезжал.       Он хочет, чтобы его милый волчонок остался. Чтобы был счастлив в Каэр Морхене. Чтобы, возможно, однажды почувствовал себя достаточно спокойно и защищенно… чтобы дать понять, что готов принять ухаживания.       К сожалению, с каждым днем это выглядит все менее вероятным. Рано или поздно недосып возьмет свое — Александр просто свалится, где стоял, и тот, кто окажется рядом, оттащит его к Трисс, а дальше… ну, Айден не стал бы винить Александра, если тот запаникует и сбежит из крепости. Но радоваться этому он тоже не будет.       А сделать что-то, не надавив — не нарушив одно из самых строгих ведьмачьих табу, то самое, которое удерживает их от того, чтобы вцепиться друг другу в глотки, когда обостренные чувства превращают личное пространство в редкую и бесценную роскошь, — Айден не может. Он не понимает, что делать с очевидным несчастьем Александра. Если тот не хочет говорить — ни с Айденом, ни с Котенком или Ливи, ни с кем-либо из Мантикор, — Айден бессилен.       Это делает его дерганым и мрачным — и он в этом не одинок. Котенок и Ливи всякий раз бросают на Александра тревожные взгляды, стоит ему отвернуться; Леокади и Дилан суетятся вокруг него, как две квохчущие наседки над одним-единственным цыпленком. Майя откладывает для него кусочки из трапез мантикотят и уговаривает поесть; Зия сверлит взглядом каждого, кто осмеливается подойти к нему слишком близко во время их вылазок по крепости. Но это все равно кажется… недостаточным.       В начале третьей недели пребывания Александра в Каэр Морхене Айден заканчивает купание после тренировки и поднимается в покои Арена, намереваясь проводить Александра к обеду. К своему удивлению, там он его не находит.       — Он в травяном саду, — говорит Майя, открывая дверь. — Показывал Елене и Аде, как делать наброски, но Ада испугалась, и они вернулись наверх.       — Спасибо, — отвечает Айден и направляется в травяной сад.       Александр сидит на одной из скамеек, укрытых в углу сада, откинувшись спиной к стене, и крепко спит. Перо выскользнуло из его пальцев, а дощечка с бумагами опасно съехала на колени. Айден делает шаг вперед — бесшумно, как тень, — и подхватывает ее, осторожно откладывая в сторону и затыкая чернильницу, прежде чем та успевает пролиться. Честно говоря, это почти чудо, что она еще не опрокинулась.       Александр выглядит совсем маленьким — и каким-то пугающе хрупким. Он закутан в толстое меховое пальто, которое Айден отдал ему, лицо слишком бледное, темные круги под глазами резко проступают на коже. Айдену хочется собрать его в охапку, унести в постель и улечься рядом, обняв крепко-крепко, чтобы тот знал, что в безопасности.       Айдену до боли не хочется прерывать его сон, но в такой позе Александр явно не выспится. Айден стоит, колеблясь, не зная, что делать, когда Александр вдруг начинает тихо всхлипывать во сне; запах отчаяния становится гуще, а затем к нему примешивается и страх. Айден шагает вперед, поднимая руку, чтобы разбудить его…       Александр резко распахивает глаза. Завидев Айдена, он отшатывается, вскидывает руки, заслоняясь, — его запах мгновенно становится кислым, отвратительным от ужаса. Айден вздрагивает. Боги… Александр боится его…       — Волчонок, — жалобно скулит он.       Что-то во взгляде Александра проясняется: он узнает Айдена — и запах страха исчезает без следа.       — Айден, — хрипло выдыхает тот.       Айден раскрывает объятия.       — Иди сюда, волчонок, все хорошо, — успокаивает он.       Александр бросается вперед, вцепляясь в него с неожиданной силой; слезы пропитывают тунику Айдена, когда Александра накрывают судорожные, страшные рыдания.       Айден опускается на колени прямо там, на дорожке и прижимает к себе своего милого волчонка, укачивая его в своих объятиях и негромко напевая одну из колыбельных Лютика.

×××

      Александр приходит в себя слишком поздно, чтобы спасти последние крохи своего достоинства, и чуть выпрямляется, неловко вытирая лицо ладонями.       — О боги… мне так жаль…       — Тш-ш, волчонок, вот этого только не надо, — мягко останавливает его Айден, улыбаясь так тепло и ласково, что у Александра щемит сердце. — За слезы не извиняются. Похоже, тебе это было необходимо. — Он едва касается пальцами щеки Александра. — Хочешь рассказать? Клянусь, я не стану думать о тебе хуже, не рассержусь и не сделаю ничего из того, чего ты, возможно, боишься.       Александр шумно шмыгает носом и проводит рукой по глазам. А, к черту. Он уже и так выставил себя полным посмешищем; если Айден и не разочаруется, то, наверное, лишь потому, что считает его настолько жалким, что ниже падать просто некуда.       — Мне снятся… ужасные сны, — признается Александр, уставившись на собственные руки на коленях и упорно избегая взгляда Айдена. — Будто я… будто я занимаю место деда. Или котят. Или меня заставляют смотреть на эксперименты. Или я не могу написать письмо — чернила превращаются в кровь, пачкая все вокруг…       — Черт, — выдыхает Айден, и в его голосе звучит искреннее сочувствие. — Да уж. Похоже на кошмар в самом прямом смысле. Неудивительно, что ты не спишь.       Александр удрученно кивает.       — И я… я пытаюсь научиться здесь жить, но у меня не получается. Я не сильный, не смелый и не остроумный…       — Ах, мой храбрый, милый волчонок, — ласково перебивает его Айден. — По некоторым пунктам я бы с тобой поспорил, но, Александр… посмотри на меня?       Александр поднимает взгляд. Айден смотрит на него с серьезным выражением, без тени насмешки; его солнечно-желтые глаза сияют, словно само солнце в полдень.       — Александр, — тихо произносит он. — Тебе не нужно заставлять себя быть кем-то другим. Не нужно втискивать себя в форму, которая, как тебе кажется, нам нужна. Мы — не двор Третогора. У нас хватает ведьмаков, чтобы быть сильными и воинственными; у нас есть Лютик и Грифоны, чтобы быть остроумными. Нам не нужно, чтобы ты подражал кому-либо из них. Нам нужен ты. Честный Александр, который не смог позволить детям страдать. Добрый Александр, который без колебаний принял этих же детей как своих родных и подарил им дружбу. Терпеливый Александр, который умудряется учить Ламберта придворным манерам — и при этом ни один из вас не теряет самообладания. Просто ты. Волчонок с добрым сердцем. Этого более чем достаточно.       Александр чувствует, как глаза снова наполняются слезами. Эти качества совсем не похожи на те, которые от него ожидали и взращивали в нем как в наследнике герцогского титула — разве что честь, пожалуй. Да и то не в такой мере, чтобы ставить жизни невинных выше собственного достояния.       — Правда? — шепчет он, прекрасно понимая, как по-детски это звучит, и все равно не в силах удержаться.       — Правда, — твердо заверяет Айден. — Можешь спросить любого из нас — все ответят так же, клянусь. Черт возьми, спроси Ламберта: ты же знаешь, он не станет врать, лишь бы тебе полегчало.       Александр усмехается сквозь слезы. Это уж точно. Ламберт не привык подбирать слова — и не умеет лгать. И… он и впрямь считает, что Александр неплохо справляется с обучением его придворным манерам. Ламберт, конечно, не пользуется ими вне занятий, но все, что они разбирали, он запоминает безупречно — и уже способен поддерживать вполне убедительную вежливую беседу во время тренировок.       И Айден… Айден пообещал, что никогда не будет лгать Александру.       — Я чувствую себя таким глупым, — признается он. — Мантикотята пережили куда худшее, чем я, а я тут раскис, как последний слабак…       — Тише, — мягко останавливает его Айден. — Да, мантикотята прошли через ад. И если бы ты ждал, что они будут утешать тебя, это было бы чистым эгоизмом. Но ты ведь не этого хочешь. Ты утешаешь их — и, честно говоря, довольно безупречно. Они тебе доверяют. Они тобой восхищаются. И то, что они прошли через ад, вовсе не означает, что ты не страдал. Тебя не пытали, но тебя зачаровали. Заставили сделать ужасный выбор — без малейшей гарантии, что хоть один из вариантов был правильным. Черт, ты ведь всерьез думал, что Геральт может убить тебя. Ты тоже хлебнул дерьма, волчонок. И да, я рад, что ты сделал именно такой выбор, — но не собираюсь притворяться, будто это было легко. — Он поглаживает Александра по плечу. — Даже ведьмакам снятся кошмары о том, как все могло бы пойти.       — О… — выдыхает Александр.       Ему никогда не приходило в голову — он и представить себе не мог, — что кто-то столь уверенный и безупречно компетентный, как ведьмаки вокруг него, тоже может видеть сны, похожие на его собственные.       — А теперь… — деловито переключается Айден. — Я знаю, что без сна все кажется куда мрачнее, чем есть на самом деле, а ты, мягко говоря, не высыпаешься. Так что… ты мне доверяешь, волчонок?       — Да… конечно, — рассеянно отвечает Александр.       Он и правда доверяет. Айден был с ним так добр, так внимателен, так бережен — как тут не доверять ему целиком и полностью?       — Ты невозможная прелесть, клянусь, — бормочет Айден. — Так. Тогда делаем вот что: мы поднимаемся в твои покои, чтобы ты не заработал себе искривление позвоночника из-за сна на скамейке; ты ложишься спать, а я остаюсь рядом и сторожу тебя от всего на свете. Как думаешь, это поможет?       — Я… — Александр вспыхивает жарким румянцем, вспомнив, сколько раз он мечтал, чтобы Айден был рядом после его кошмаров. — Думаю, да.       — Замечательно, — удовлетворенно отзывается Айден. Он поднимается и тянет Александра за собой. — Тогда так и сделаем. Пойдем, волчонок. Пора тебе поспать.       Айден наклоняется, подхватывает дощечку с пергаментом, а потом обнимает Александра за плечи и ведет внутрь. Александр жмется к нему, чувствуя себя странно хрупким — будто любое неловкое движение может снова обернуться приступом рыданий.

×××

      Айден слегка медлит, когда они доходят до покоев Александра. Одно дело — пообещать сторожить сон своего милого волчонка, и совсем другое — разобраться с тем, как именно это устроить.       — Где ты хочешь, чтобы я был? — мягко спрашивает он.       Александр прикусывает губу, заливаясь румянцем, и не отвечает. Айден мягко сжимает его плечи.       — Тут нет неправильного варианта, — уверяет он. — Я могу остаться здесь, у камина; могу помедитировать на полу в спальне; могу лечь с тобой и обнять. Как тебе будет спокойнее.       Александр смотрит в пол; его запах резко насыщается тревогой, но после мучительно долгой паузы он почти неслышно шепчет:       — Кровать?.. Пожалуйста?       Боги. Его храбрый волчонок. Айден даже представить себе не может, насколько трудно было это попросить.       — Конечно, — без колебаний откликается он и присаживается на край кровати, принимаясь расшнуровывать сапоги.       Им приходится немного повозиться, чтобы устроиться поудобнее; в итоге Айден полусидит, опираясь спиной на изголовье кровати и груду подушек, а Александр лежит, устроив голову у него на бедре. Айден перебирает пальцами мягкие каштановые волосы своего волчонка и тихонько напевает одну из колыбельных Лютика — и, несмотря на явную тревогу Александра по поводу… да вообще всего на свете, проходит всего несколько минут, прежде чем его веки тяжелеют, а дыхание становится ровным, мягким и сонным.       (Не своего. Пока нет. Но, быть может, когда-нибудь. Может, даже совсем скоро — если Александр уже сейчас настолько ему доверяет.)       Айден продолжает гладить его по волосам и напевать — раз это помогает, — и позволяет себе погрузиться в нечто вроде полумедитации, окруженный теплом и запахом своего любимого волчонка.       Он уверен, что в какой-то момент их обязательно станут искать — если не по какой-то иной причине, то хотя бы из-за урока придворных манер с Ламбертом сегодня днем. Но если Ламберт почует, что Айден здесь, с Александром, он, скорее всего, просто оставит их в покое. А потом, разумеется, будет безжалостно подкалывать Айдена — но это уже проблема Айдена из будущего.       Проходит по меньшей мере два часа, прежде чем в дверь все-таки раздается стук. Айден напрягается, тревожно глядя вниз, на Александра, — но тот даже не шевелится. Пауза, затем еще один стук, и голос Ламберта с той стороны:       — Эй! Вы что, до сих пор там трахаетесь?       Лазейка в великолепных звукоизоляционных чарах Йеннифер в основном связана с намерением — что порой делает жизнь неловкой: некоторым ведьмакам нравится, когда другие слышат, как они трахаются, — так что Айден негромко отзывается:       — Заходи, придурок.       А потом добавляет — негромко, но с убийственной интонацией:       — И будь тише. Он спит.       Шаги Ламберта тут же становятся осторожными; он на цыпочках появляется в дверном проеме. Его глаза широко распахиваются.       — И вообще, завтра на тренировке я надеру тебе зад, — так же тихо добавляет Айден, продолжая ласково водить ладонью по волосам Александра. — И ты знаешь, что я даже не заикнусь об этом, пока он сам не попросит.       Ламберт слегка морщится.       — Прости, — бормочет он. — Вас не было на обеде. Мы переживали.       — Мы? — уточняет Айден.       Ламберт пожимает плечами.       — Я, Милена, Цветочек, Ливи, Мантикоры, Коты, Волки, Медведь Арена… черт, даже Геральт что-то сказанул.       Айден тихо усмехается.       — Ах, мой сладкий волчонок. Он, по-моему, и не подозревает, скольким небезразличен.       Ламберт кривится и качает головой.       — Ага. Почти так же безнадежен, как и любой ведьмак. — Он на мгновение оценивающе смотрит на Александра. — Хочешь, я притащу вам поесть?       Айден мотает головой.       — Пусть спит, сколько спится. Я не собираюсь будить его до ужина — если он проспит так долго.       Ламберт кивает.       — Тогда я скажу всем, что с ним все в порядке. — А затем медлит. — Он тебе сказал, что не так?       Айден кивает. Выносить тревоги Александра на всеобщее обозрение ему не хочется — но это Ламберт. Между ним и Айденом нет тайн.       — Он думает, что сам по себе… недостаточно хорош.       — Ну конечно, — вздыхает Ламберт. — Волчья душа — и весь комплект ебучих Волчьих комплексов в придачу. Вправишь ему мозги на место?       — Постараюсь, черт возьми, — обещает Айден.       Ламберт снова кивает.       — Хорошо, — бурчит он.       А после бесшумно подходит к кровати, аккуратно подтягивает одеяло, укутывая Александра повыше, до самых плеч, и аккуратно хлопает Айдена по руке.       — Присматривай за ним, — велит Ламберт и так же тихо исчезает за дверью. Та закрывается настолько мягко, что даже не щелкает.       Айден до невозможности любит своего колючего, мягкосердечного Волка, черт бы его побрал.       Хвала богам, больше их никто не тревожит. Айден снова погружается в тишину, впитывая запах чистого довольства, исходящий от юного дворянина, спящего у него на коленях. Обычно через час неподвижности Айдену хочется встать и размяться — большинству Котов, по правде говоря, тоже, и именно поэтому в их обучении лекции чередуются с бегом по полосе препятствий и спринтами. Но сейчас, когда Александр спит, прижавшись к нему, Айдену совершенно не хочется двигаться.       Наконец, ближе к закату, Александр тихо вздыхает, и его сердцебиение ускоряется. Айден кладет ладонь ему на плечо и снова начинает напевать ту самую колыбельную, надеясь, что Александр не проснется, забыв, что сам пригласил Айдена лечь рядом. Он был слишком измотан — последние мгновения перед сном вполне могли стереться.       Веки Александра дрожат и приоткрываются. Он замирает — а потом очень медленно поворачивает голову, поднимая взгляд на Айдена.       — Добрый вечер, милый волчонок, — мурлычет Айден. — Полегчало немного?       Александр неловко приподнимается; волосы у него слегка растрепаны, на щеке отпечаталась складка от штанов Айдена. Самое очаровательное создание на свете — по крайней мере, по мнению Айдена.       — Намного, — смущенно признается он. — Я… спасибо, Айден.       — Всегда пожалуйста, — откликается тот, не в силах сдержать совершенно влюбленную улыбку.       — А сколько я…       — Примерно полчаса до ужина, — подсказывает Айден. — И, похоже, кошмаров не было?       — Нет, — осторожно произносит Александр, расплываясь в улыбке. — Не было. Это… первый раз, когда я спал без кошмаров с тех пор, как… с Третогора.       — Да чтоб его, — с чувством выдыхает Айден. — Это же издевательство какое-то, волчонок. Как ты вообще еще в своем уме?       Александр отвечает кривоватой улыбкой.       — А в своем ли? Большинство людей в Редании сочли бы, что сон на коленях у ведьмака — признак окончательного безумия.       — Ну… — Айден пожимает плечами. — По-моему, это вполне здраво. Но я Кот, а мы, как известно, не слишком сильны в рациональном мышлении.       Александр тихо смеется — по-настоящему смеется, — и Айден считает это своей безоговорочной победой. После всего лишь одного дня отдыха Александр выглядит и пахнет куда счастливее.       Может быть, если тот начнет нормально спать каждую ночь, то снова станет похож на того юношу, о котором рассказывали Котенок и Ливи: осторожного в словах, да, застенчивого по натуре — но куда более светлого и живого, чем тот Александр, каким он был до сих пор в Каэр Морхене.

×××

      Александр рад, что ни один из Мантикор не делает замечаний по поводу того, что он, без сомнения, пахнет куда менее несчастно, чем в последние дни, — и, к тому же, куда сильнее Айденом. Леокади одаривает его теплой улыбкой, Дилан мягко хлопает по плечу, но на этом все и заканчивается: никакой суеты, никаких расспросов.       Поразительно, насколько легче ему стало. Не то чтобы он полностью оправился — нет, — но добрых шесть часов сна без единого кошмара, погруженного в глубокое беспамятство ласковыми движениями пальцев Айдена в волосах и надежным, спокойным теплом его присутствия, сделали свое дело. Мир больше не кажется готовым рухнуть ему на голову в любую секунду.       Он даже остается на музыку после ужина. Консорт Лютик подзывает к себе нескольких ведьмаков — среди них и лорд Эскель, — и они поют старую колыбельную каноном; от многоголосия под сводами зала щиплет глаза у многих, и у Александра — тоже.       Спи без страха, дитя дорогое, я здесь, чтобы сторожить твой покой…       Переплетающиеся голоса отражаются от камня, и это… по-настоящему красиво.       Александр с удивлением замечает, что зевает, когда выступление заканчивается. Казалось бы, после целого дня сна он должен суметь продержаться еще немного. Но после третьего раза, когда у него едва не заклинивает челюсть в попытке сдержать зевок посреди одного из рассказов Брикрю, Александр извиняется и отправляется обратно в свои покои.       Кровать оказывается холодной без Айдена.       Это глупо — тосковать по чему-то, что он испытал всего один раз. И, в конце концов, желание делить постель с кем бы то ни было — тем более с ведьмаком, у которого наверняка есть дела поважнее, чем сидеть рядом и служить чем-то вроде утешительного талисмана для взрослого мужчины, — попросту неприлично.       Александр сворачивается под одеялами и очень строго внушает себе: раз ему удалось поспать спокойно и без кошмаров, значит, он, без сомнения, убедил свой глупый разум в том, что сон в Каэр Морхене совершенно безопасен.       — Он — главный трофей нашего маленького проекта, — мурлычет мастер Густавус, указывая на клетку.       Ведьмак внутри рычит, вцепившись в прутья побелевшими от напряжения пальцами — словно, сожми он их достаточно сильно, то сумеет задушить и мага, и Александра разом.       — Выпусти меня, — сквозь зубы цедит он. — Александр, выпусти меня.       Мастер Густавус смеется и дергает Александра прочь, а тот беспомощно смотрит, как его оттаскивают от камеры, в которой теперь не Арен с девочками, а Айден…       Александр просыпается со сдавленным воем.       — Боги… — шепчет он, пряча лицо в ладонях. Щеки мокрые от слез.       Он больше так не может.       Он смертельно устал.       Александр поднимается, на ощупь отыскивает тапочки, кутается в тяжелое пальто; мысли вязкие, мутные, словно голову обернули ватным одеялом. Единственное, что удерживается в сознании, — с Айденом рядом он спал спокойно. Айден отгонял кошмары.       Дойдя до конца коридора, Александр с запоздалым осознанием понимает, что понятия не имеет, где комнаты Айдена. Наверняка не рядом с покоями Арена — те находятся в крыле Мантикор, а значит, где-то должно быть и крыло Котов… только вот где именно, Александр не знает.       — Эй, — окликает кто-то.       Александр оборачивается, растерянно моргая, и видит, как на него смотрят сверху вниз.       Нет. Не кто-то.       Сам Владыка — своими золотыми, непроницаемыми глазами.       — Ты в порядке? — глухо интересуется он. — От тебя тянет несчастьем.       — Я… мне нужно найти Айдена, — кое-как выговаривает Александр.       — Хорошо, — спокойно отвечает Владыка и кладет большую, теплую ладонь меж его лопаток, мягко направляя по коридорам.       Александр почти сразу теряет ощущение маршрута — да и времени тоже. Наконец Владыка издает тихий звук, останавливаясь, и осторожно стучит в ближайшую дверь. Через мгновение та открывается, и Айден удивленно моргает, глядя на них.       На нем лишь портки — и больше ничего.       Александр чувствует, как заливается румянцем. Он видел Айдена обнаженным и раньше, но сейчас — среди ночи, когда тот явно только что поднялся с постели, да еще и в присутствии самого Владыки, — это ощущается почти сокрушительно.       — Александр? — бормочет Айден, тут же раскрывая объятия. — Ох, волчонок… иди сюда, милый.       Александр спотыкается на шаге и буквально падает в эти распахнутые руки, утыкаясь лицом в плечо Айдена. Тот обнимает его, мягко поглаживая по спине.       — Спасибо, Геральт.       — Хм, — отзывается Владыка. — Присмотри за ним.       — Обязательно, — обещает Айден. — Спасибо, что привел его ко мне.       — Хм, — снова откликается Владыка. — Спокойной ночи.       Айден уводит Александра в свои покои, бесшумно закрывая за ними дверь.       — Тише, волчонок. Снова кошмар?       Александр молча кивает. Он выжат до предела, и ему стыдно до жжения в груди, но объятия Айдена такие теплые, и кожа под его щекой — гладкая, живая, настоящая…       — Бедный мой Александр, — вздыхает Айден. — Мне стоило сразу предложить подняться с тобой. Хочешь лечь?       Александр снова кивает. Он не должен — не должен желать этого, не должен быть таким слабым, — но он слишком устал, а Айден слишком теплый, и с ним всегда так безопасно…       — Тогда идем, — шепчет Айден.       Он бережно проводит Александра через еще одну дверь — в полутемную спальню. Александр выскальзывает из тапочек, позволяет Айдену снять с него пальто и, следуя его тихим подсказкам, забирается в постель. Айден ложится рядом, подтягивает одеяла и притягивает Александра к себе, устраивая их так, чтобы голова Александра покоилась у него на плече, в ответ надежно обнимая его за талию.       Александр засыпает раньше, чем успевает подобрать слова благодарности.       Просыпается он в тепле и покое, пропитанный таким глубоким, всеобъемлющим ощущением благополучия, что какое-то время просто лежит с закрытыми глазами, позволяя себе — впервые за долгое время — чувствовать себя хорошо. Подушка под щекой теплая и твердая, поперек плеч и талии лежит успокаивающе тяжелый вес, и он даже не может вспомнить, чтобы ему снился кошмар.       …Нет. Погодите.       Кошмар был.       А потом он…       О боги.       Александр замирает, осознав все и сразу: подушка под щекой — это грудь Айдена; теплый, успокаивающий вес — его руки. Он в постели Айдена, потому что сам Владыка нашел Александра, бродящего по коридорам как последний болван, и привел его сюда.       Жар унизительного стыда мгновенно заливает щеки.       — Эй, — тихо отзывается Айден. — Эй, волчонок. О чем бы ты сейчас ни подумал — это неправда.       Александр неловко садится; Айден позволяет — руки размыкаются и опускаются. Он выглядит особенно красивым вот так: растрепанные волосы, сонный, без рубахи, с мягкой улыбкой. С ним было… очень комфортно спать. Рядом. На нем.       — Мне ужасно жаль, что я вторгся в твое пространство, — слабо выдавливает Александр.       Айден тоже приподнимается и медленно тянется к нему, давая сколько угодно времени, чтобы отстраниться, — и только потом кладет ладонь на щеку Александра, обхватывая ее.       — Александр, волчонок, — нежно произносит он. — Пожалуйста, не извиняйся. Ты пришел ко мне за утешением. За безопасностью. Ты хорошо спал в моих объятиях — в моих покоях, в моей постели. Ты понимаешь, насколько это, блять, опьяняет?       Александр моргает.       — Что?.. — Он ожидал какого угодно определения своего поступка, но точно не этого.       Айден криво улыбается и опускает руку с его щеки. Александр тут же — глупо и бессмысленно — скучает по теплу этой ладони на своей коже.       — Спорю, ты слышал все самые мерзкие слухи о ведьмаках, — продолжает Айден.       Александр кивает. Слышал — и немало. Большинство из них поистине отвратительны.       — До всей этой истории с Владыкой… так о нас в целом и думали, — говорит Айден. — Кто-то нас терпел. Очень немногие — действительно любили нашу компанию. Но в целом… нас ненавидели. Даже те, кому платили за близость, не хотели проводить с нами ночь. Сделай дело и убирайся, ведьмак, — и смотри, наших девок не покалечь. — В его голосе звучит сухая, усталая ирония.       — Вы бы никогда… — вырывается у Александра.       Он просто не может представить Айдена — или Ламберта, или Леокади с Диланом, или Брикрю, или Арена, или Эзру — да вообще любого из ведьмаков, которых успел узнать, — причиняющими вред тому, кто этого не заслужил. Да, их учили насилию, да, они в нем искусны, но всю эту яростную компетентность те обращают на чудовищ — или друг на друга. Никогда — на людей, которые так бесстрашно взаимодействуют с ними.       Айден тихо смеется.       — Ах, волчонок… ты невероятно милый. Если бы тогда больше людей думали так же. Но — с тех пор, как это начало меняться, прошло едва ли два десятка лет. С тех пор, как нам вообще начали доверять. Не думаю, что когда-либо встречал человека, которому со мной было бы настолько спокойно, чтобы спать лучше в моих объятиях. Но ты здесь — знаешь, что рядом со мной ты в безопасности и пахнешь счастьем из-за меня… боги, так сладко, что я готов утонуть.       — О… — слабо выдыхает Александр.       — Твое спокойствие рядом со мной — то, что ты выбрал меня из всех в этой крепости, чтобы защищать тебя… блять, волчонок, это дар дороже всех несметных богатств, — мягко добавляет Айден.       Александр моргает. Он ведь… все это время был уверен, что его постоянная нужда, его слабость, его неловкая, не по-мужски робкая зависимость — это обуза для Айдена. А не… нечто ценное.       И, возможно, дело вовсе не в слабости. А в уязвимости. В том, что он позволил Айдену увидеть свою хрупкость — и позволил помочь.       Если бы Айден по какой-то странной случайности оказался в Третогоре и полагался бы на Александра в этом чуждом ему мире, Александр не счел бы его слабым. Он был бы польщен. Он был бы рад оказать помощь — и доверию, которое на него возложили.       А если бы он еще и чуял, как Айден счастлив и благодарен…       Эта мысль заставляет взглянуть на последние недели совсем иначе.       — Мне все равно жаль, что я вторгся к тебе, — тихо произносит Александр. — Мне следовало спросить, прежде чем входить в твои покои.       Айден улыбается.       — Если бы я не хотел видеть тебя здесь, я бы сказал об этом. Можешь не сомневаться.       Александр делает глубокий вдох. Ведьмаки не лгут. Айден — не лжет.       — Тогда… благодарю тебя.       — Для меня это оказалось искренним удовольствием, — отзывается Айден, а затем криво усмехается. — Поверишь ли, что я и сам спал лучше, когда ты был рядом? Я довольно часто ночую на диване в комнатах Ламберта — чтобы слышать дыхание, его и Котенка; он уже не раз шутил, что пора искать покои с двумя спальнями. С тобой было… так же спокойно.       — О… — только и выдает Александр, слишком ошеломленный, чтобы подобрать что-то более внятное. Он… помог?       Айден облизывает губы, выглядя почти неуверенным.       — Я ни в коем случае не хочу на тебя давить — и, пожалуйста, не стесняйся отказать, — но если так тебе и правда лучше спится… я был бы очень рад повторить. У меня или у тебя.       — Правда? — недоверчиво переспрашивает Александр.       — Правда, — подтверждает Айден. — Мне понравилось, волчонок. С тобой чертовски приятно спать.       Александр понятия не имеет, как на это реагировать, и аккуратно откладывает это осторожное, ошарашенное удовольствие на потом — подумать как следует.       — Тогда… ах… если ты уверен — если ты правда уверен, — то да. Я был бы… я тоже был бы рад.       В объятиях Айдена он спал куда лучше — с тех самых пор, как покинул Третогор. Видимо, даже его спящее сознание понимает: призрак мастера Густавуса не может одержать верх над Айденом. Что рядом с Айденом он — совершенно, бесповоротно, безусловно в безопасности.       Александр ловит себя на улыбке.       — Если мы будем спать вместе… — застенчиво добавляет он. — Тебе, наверное, стоит звать меня Сашей.       — Саша, — выдыхает Айден — и выглядит так, словно Александр только что вручил ему бесценную драгоценность.

×××

      Саша.       Ему разрешено звать его Сашей.       Айден буквально парит на тренировке — и не может перестать улыбаться; даже когда оказывается в схватке против Ивара, который почти такой же неприятный противник, как и Геральт. Да к черту синяки. Айдену плевать. Он может звать Александра Сашей — и провести еще одну ночь с ним в объятиях!       — У тебя охуенно тупое выражение лица, — замечает Ламберт, когда они с Седриком и Акселем устраиваются в горячем источнике.       — Сходи нахуй, — весело отзывается Айден, показывая ему неприличный жест и лениво откидываясь на камень.       — Это как-то связано с тем, что ты приперся с опозданием и пах Александром? — поддевает Седрик.       Айден плещет в старшего брата водой.       — Со мной ему лучше спится, — заявляет он. — И не смей придираться к нему из-за этого, понял?       — Я бы и не стал, — тут же отвечает Седрик. — Он слишком милый, чтобы его доебывать. В отличие от некоторых младших братьев, которых я мог бы назвать.       Айден смеется.       — Ему хоть чуть-чуть лучше? — спрашивает Аксель. — С каждым днем он все больше напоминает выжатый лимон.       — Немного, — отзывается Айден. — Но, честно, одной нормальной ночи сна тут мало. Судя по всему, у него… бля, почти месяц кошмаров за плечами.       Тихий всплеск — в источник опускается Геральт.       — Значит, поспал?       — Как милейшее бревнышко, — подтверждает Айден.       — Хм, — кивает Геральт. — Лютик тоже лучше спит, если мы рядом.       — Думаю, дело в том, что ведьмаки теплее людей, — вставляет Ламберт. — Как горячий кирпич в постели. Только лучше.       Айден фыркает.       — Вот она, слава и честь служителей Владыки — сведенные к роли горячего кирпича! — Он на мгновение задумывается, потом хмурится. — Хотя… ладно, я не против. Быть кирпичом всяко приятнее, чем чудовищем.       Все вокруг молча кивают.       — Хорошо быть… тем, кому доверяют, — медленно произносит Геральт. — Охранять их сон.       — Да, — тихо соглашается Ламберт. — Это правда.       Айден тоже кивает. Они все знают, кем являются. Их растят, тренируют и мутируют — чтобы стать опаснее тварей, пришедших с Сопряжения, чтобы охотиться в ночи лучше самих чудовищ.       И потому люди Каэр Морхена, которые их не боятся, — маленькое чудо.       А те, кто выбирает ведьмаков в качестве возлюбленных — приходит к ним осознанно, с открытыми глазами, без страха, — ложится рядом, входя в объятия монстра с полным доверием, что когти не сомкнутся, что зубы не пустят кровь…       Они бесценны.