with tenderness and nobleness

      Айден по-настоящему счастлив — в дни после выздоровления Саши он с радостью замечает, что вся эта история каким-то чудом вылечила не только простуду, но и… как ни странно, бóльшую часть той неловкости, с которой Саша относился к Каэр Морхену в целом.       Он стал… спокойнее, пожалуй. Может, дело в том, что тот набрался храбрости и по собственной воли обратился к Меригольд — и понял, что она совсем не такая уж страшная, как ему казалось. Может, в том, что он услышал от самого Геральта, что здесь ему рады, что он — не чужой. А может, в чем-то совсем другом. Но факт остается фактом: та настороженность, которая окружала Сашу в первые недели, почти исчезла.       Он не стал дерзким, прямолинейным или грубым — нет, только не милый волчонок Айдена. Но он чаще улыбается. Держит голову выше. И куда охотнее высказывает свое мнение, вместо того чтобы молча принимать все, что ему дают, с этой его беспомощной готовностью угодить.       А еще — каждую ночь он спит в объятиях Айдена. Это, увы, не панацея от кошмаров, но теперь они случаются куда реже. Айден наизусть знает критичный момент: дыхание Саши сбивается, сердце начинает биться быстрее, и если в этот миг гладить его по волосам и напевать колыбельные — он снова засыпает, так и не проснувшись до конца. А значит, Саша высыпается. Слава всем богам.       И это прекрасно. Айден ни за что не променял бы все это ни на что в мире. Однако каждый такой вечер становится для него настоящим испытанием самообладания. Он не чувствовал ничего подобного со времен, когда еще ходил по Пути — до того, как Геральт взял Ард Каррайг, — и приходилось делать вид, что все гадости и оскорбления отскакивают от него, словно вода с ведьмачьего клинка. Только теперь все наоборот: он вынужден притворяться, что удовольствие не действует на него в полной мере. А действует оно… о да, еще как.       Каждое утро он просыпается с Сашей на плече — его дыхание теплое, ровное, а сердце, бьющееся в быстром человеческом ритме, прижато к груди Айдена. И с каждой такой ночью желание лишь крепнет: перевернуться, склониться к этим припухшим ото сна губам и разбудить Сашу поцелуем. Узнать, какой он на вкус — в этом мягком, беззащитном полусне.       Айден мечтает задрать его рубашку и скользнуть ладонями по телу — мягкому, плотному, нетронутому голодом или страданием. Укусить — совсем чуть-чуть — так, чтобы Саша пискнул. Чтобы остался след. Его след.       Он этого, разумеется, не делает.       Саша до сих пор не сказал ни слова — хочет ли вообще, чтобы Айден за ним ухаживал. И пусть он пахнет так, будто ему нравится смотреть на Айдена, нравится находиться в его объятиях — пока не было ни слов, ни действий, дающих разрешения, Айден даже не намекнет, что хочет большего.       Он, конечно, с заметным чувством вины потом не раз уединяется и просто дрочит, уткнувшись лицом в простыни, которые пахнут Сашей… и счастьем. Но это дело сугубо личное, и никого, кроме него самого — ну и, возможно, прачек, — не касается. А прачки давно привыкли отстирывать сперму от всякого рода одежды и не задавать лишних вопросов.       При этом Айден твердо решает дать Саше столько времени, сколько тому понадобится, и ни в чем его не подталкивать. А если уж совсем прижмет и захочется пожаловаться на свою несчастную тоску, он пойдет к Ламберту. Тот в основном посочувствует, чуть-чуть посмеется — совсем немного — и, что немаловажно, достанет для них интересного пойла. И если вдруг Саша выберет кого-то другого — например, Дилана, который суетится вокруг него едва ли не больше самого Айдена, или кого-нибудь из Волков, — Айден просто напьется с Ламбертом в хлам, оплачет свое разбитое сердце и сделает все возможное, чтобы это не испортило его с Сашей дружбу.       Потому что Саша — удивительный. Светлый, добрый, благородный. И Айден хочет быть рядом с ним, даже если в постель Саша возьмет не его.       И все же готовность уступить место другому ведьмаку — или человеку, или эльфу, или кому угодно — не мешает Айдену подготовиться на всякий случай. За день до выхода в патруль он сует Зеррит мешочек с монетами и просит по дороге, когда отряд будет возвращаться пешком, а не порталом, купить в Вольфенбурге все, что найдется из художественных принадлежностей и красок. Зеррит фыркает, но соглашается привезти целое сокровище — уголь, пастель и ту дорогую бумагу, на которой, похоже, рисовать лучшего всего. Правда, ждать этого придется долго: ее патруль вернется не раньше чем через месяц.       А пока Айден берет у Котенка книгу о реданском языке цветов и в свободные часы — когда не тренируется и не проводит время с Сашей — внимательно ее штудирует, исписывая целые страницы заметками. Заодно заглядывает к плотнику, выпрашивает у него несколько красивых кусков твердой древесины и в то время, когда Саша учит Ламберта придворным манерам или показывает мантикотятам, как правильно делать наброски, строгает, шлифует и склеивает.       На работу уходит примерно неделя. Закончив, Айден какое-то время просто сидит и смотрит на результат, размышляя — можно ли считать это подарком для ухаживания, или все-таки получится выдать его за дружеский жест.       …Да и хер с ним.       Он подхватывает небольшой деревянный цилиндр и направляется к комнатам Саши.       Из них как раз выходит Ламберт. Окидывает Айдена взглядом, задерживается на его творении и приподнимает бровь. Айден мрачно смотрит в ответ. Ламберт хмыкает, хлопает его по плечу и — что важно — не говорит, что идея дурацкая, а просто уходит дальше по коридору, насвистывая одну из самых похабных песен барда.       Айден стучит в дверь.       — Саша? Можно войти?       Небольшая пауза — и дверь распахивается.       — Айден! — улыбается ему тот. — Ты ищешь Ламберта? Он только что ушел!       — Нет, волчонок, я к тебе, — усмехается Айден.       — О! Тогда, конечно, заходи. — Саша отступает, пропуская его в комнату. — Я же не опоздал к ужину?..       — Не опоздал, — успокаивает его Айден. — Я просто… — Вся его задумка вдруг начинает казаться довольно глупой, но… отступать уже поздно. — Помню, ты говорил, что в Третогоре у тебя была кормушка для птиц.       Он протягивает вперед маленькую деревянную вещицу, над которой возился всю неделю.       — О… — выдыхает Саша. Глаза у него становятся огромными, щеки розовеют, и запах меняется — из тихого спокойствия в яркую, искристую радость. Он берет кормушку почти благоговейно, проводит пальцами по остроконечной крыше, по поддону у основания, по маленьким жердочкам, расходящимся, как спицы колеса. — Она идеальна.       — Я подумал, можно повесить ее за твоим окном, — предлагает Айден. — Или в саду, если хочешь.       — Я был бы рад повесить ее за окном, — отзывается Саша и вдруг запинается. — Только… мы же на третьем этаже.       Айден широко ухмыляется.       — Волчонок, я же Кот. Сейчас схожу за молотком и куском доски — и все будет готово.       Сбегать до мастерской плотника и выпросить нужное — дело пары минут. А потом Айден, довольно усмехнувшись самому себе, вместо того чтобы возвращаться по лестнице, обходит крепость снаружи и оказывается прямо под Сашиным окном. И бодро начинает карабкаться по стене.       На самом деле, подъем несложный — для предприимчивого Кота здесь хватает и зацепок для пальцев, и упоров для ног.       Саша сидит на подоконнике, что-то быстро набрасывает на коленке в блокноте — и вздрагивает, когда Айден мягко постукивает по раме.       — Ты… что… как ты?..       Айден смеется.       — Я Кот. По стене лезть куда проще, чем по утесу. Или чем проходить самый поганый участок на полосе препятствий. Так что — по центру вешаю или чуть вбок?       — Ах… думаю, чуть вбок, — отвечает Саша, все еще выглядя ошарашенным.       — Отлично, тут как раз есть трещина, — откликается Айден, подтягиваясь выше и всматриваясь в кладку. — Минутку.       И правда, много времени это не занимает: трещина достаточно широкая, чтобы Айден мог вогнать туда конец деревянной планки так глубоко, чтобы она держалась сама по себе, пока он аккуратно простукивает ее молотком. Когда планка прочно садится в кладку, остается только зацепить бечевку, продетую через кормушку, за выемку на ее конце — и вот она уже висит прямо у Сашиного окна. Так, что дотянуться вполне легко и безопасно: можно подсыпать зерно, а при сильном ветре — снять и занести внутрь.       Айден спускается обратно по стене, относит молоток и, по дороге в комнаты Саши, сворачивает в подвал, где без особого труда выпрашивает у Тадеуша немного зерна из голубиного запаса. Когда он протягивает Саше маленький бочонок, тот светится от счастья еще ярче и тут же идет наполнять кормушку, а сам бочонок аккуратно убирает в угол, чтобы не мешался.       Они какое-то время просто молча стоят у окна, любуясь результатом. Рука Айдена лежит у Саши на плечах, а Саша — что особенно приятно — совершенно естественно прижимается к нему, будто и не замечая. Спустя пару минут на одну из жердочек садится воробей и, если верить тому, насколько Айден понимает птичьи повадки, приходит в полный восторг, обнаружив целую россыпь зерен так высоко над землей.       Саша тихо, радостно ахает:       — Работает! О боги, спасибо, это… это… спасибо.       Айден мягко сжимает его плечи и утыкается носом ему в волосы.       — Всегда пожалуйста, волчонок. Я рад, что тебе нравится.       Саша запрокидывает голову, улыбаясь ему снизу вверх.       — Как мне могло не понравиться? Это… пожалуй, один из самых добрых подарков, которые мне когда-либо дарили.       Айден моргает.       — Да ладно.       Это же просто кормушка.       — Это подарок, сделанный, как я догадываюсь, твоими собственными руками, просто потому что ты подумал, что мне это понравится, — тихо объясняет Саша. — Не ради моей благосклонности по каким-либо политическим причинам. Не для того, чтобы подтолкнуть меня стать более «правильным» дворянином. А просто потому, что ты знал — это принесет мне радость.       От этих слов у Айдена в голове вдруг вырисовывается очень неприятная картина того, какой, должно быть, была жизнь Саши в Третогоре. Он чуть заметно морщится.       Да. Он точно никогда, ни при каких обстоятельствах, не заикнется о том, что эта кормушка могла бы быть подарком в качестве ухаживания или иметь какой-то скрытый подтекст.       Он сделал ее потому, что знал — Саша обрадуется.       И на этом все.       — Я рад, что тебе нравится, — в конце концов повторяет Айден.       Они стоят у окна и вместе наблюдают за воробьем. Саша прижимается к нему — теплый, мягкий, такой светлый в своей тихой радости из-за подарка Айдена. И этой радости ему более чем достаточно. Это — лучшая благодарность, о которой Айден мог бы мечтать.

×××

      После ужина, через два дня после того, как Айден принес Александру кормушку для птиц — кормушку! подарок, не имеющий ни малейшего отношения ни к его положению, ни к брачным перспективам, ни к «подобающим» увлечениям реданского дворянина, а просто к тому, что нравится самому Александру! — консорт Лютик встает с места и хлопает в ладоши. Тишина наступает мгновенно.       — Ну что, — раздается его голос в притихшем зале, — кто не прочь устроить вечер танцев?       Ведьмаки отвечают дружным одобрительным ревом. Консорт Лютик широко улыбается и подзывает к себе одного из Медведей на ступени помоста. У того в руках барабан — на первый взгляд небольшой, — но когда он встает рядом с консортом Лютиком, Александр понимает, что Медведь ростом почти под семь футов ростом, и барабан у него как минимум вдвое больше обычного табора. Тот начинает отбивать ровный ритм, а консорт Лютик подхватывает на лютне задорную мелодию.       Несколько десятков ведьмаков и людей выходят на свободное пространство между главным столом и общими лавками, охотно разбиваясь на пары. Кажется, никого не смущает, что большинство из них — мужчины. Мастер Мертен поднимается и протягивает руку Леокади; тот принимает ее с широкой улыбкой. Александр с удовольствием наблюдает, как они выходят на танцпол — выглядя такими счастливыми вместе.       К тому же Леокади двигается поразительно грациозно на своей металлической ноге. Если бы Александр заранее не знал, он бы ни за что не догадался, что одна его нога — не из плоти и кости.       — Итак, — весело говорит Айден, опускаясь на место, только что освобожденное Леокади. — Ты любишь танцевать?       — Люблю, — отвечает Александр. Более того — очень. В танце ведь все строится на узорах движений, а когда узор выучен, руки и ноги сами делают то, что нужно, почти без участия мыслей. И разговоры, которые принято вести во время танца, всегда простые, легкие, ни к чему не обязывающие. А еще ему нравится сама физическая нагрузка — ощущение, что он двигается изящнее, чем обычно.       Консорт Лютик играет знакомую мелодию, и пусть ведьмаки танцуют не так выверенно, как придворные, видно, что им искренне весело. Выглядит все это замечательно.       — Потанцуешь со мной? — спрашивает Айден, распахивая свои солнечно-желтые глаза с выражением искренней надежды.       Александр заливается румянцем.       — Боюсь, я никогда не учил женскую партию, — признается он. И не добавляет вслух, что с трудом может представить, как ведьмак вроде Айдена — уверенный, опасный, самодовольный Айден — будет танцевать «женскую» роль ради кого-то вроде него.       — Тогда можешь вести, — с легкостью откликается Айден, мгновенно и совершенно сбивая его с толку.       Александр сглатывает. Они будут выглядеть немного нелепо — Айден заметно выше, — но если он и правда не против…       Что ж. Это Каэр Морхен.       Здесь странности — дело привычное.       — Я приму за честь разделить с тобой танец, — отзывается Александр и встает, отвешивая Айдену легкий поклон.       Тот широко ухмыляется, поднимается и кланяется в ответ, после чего берет Александра за руку и вытягивает его на импровизированный танцпол, плавно разворачиваясь в его объятиях как раз в тот момент, когда консорт Лютик меняет мелодию.       Александр снова сглатывает и твердо напоминает себе, что это всего лишь танец. Танцевать он умеет. Неважно, что партнер — мужчина. И ведьмак. И, пожалуй, самый красивый человек, которого он когда-либо видел. Он справится. Конечно справится.       Как выясняется, Айден — отличный партнер. Он быстро схватывает движения и улавливает малейшие сигналы в постановке рук и корпуса, двигаясь с той легкой, текучей грацией, которая, кажется, особенно присуща Котам. Никто даже не обращает на них внимания, пока они скользят по залу. Александр позволяет себе расслабиться — раствориться в музыке, в рисунке танца, в ощущении, что он… ведет. Впервые с тех пор, как Айден обнял его за плечи и провел через портал в прохладные залы Каэр Морхена.       Айден смотрит на него сверху вниз, и его солнечно-желтые глаза будто светятся от счастья.       Он пугающе притягателен.       Александр осторожно прячет эту мысль подальше — ему совершенно не хочется вдруг запахнуть желанием посреди танцпола в окружении ведьмаков. Вместо этого он сосредотачивается на удовольствии от самого танца, от легкости, с которой они двигаются вместе, от радости занятия, в котором он действительно хорош. Похоже, это срабатывает — улыбка Айдена становится только шире.       — Ты отлично танцуешь! — восклицает он, когда Александр ловит его после очередного поворота. — И отлично учишь. У тебя настоящий талант к преподаванию, волчонок.       Александр чувствует, как краснеет, но на этот раз его это совсем не смущает. Ламберт говорил нечто похожее — а Ламберт, по его оценке, почти готов к тому, что они решили считать финальным экзаменом: постановочному разговору с консортом Лютиком, Ливи, Миленой и Лилианой, во время которого Ламберту придется правильно определить их статус по одежде, сделать уместные комплименты и в течение получаса удержаться от прямых оскорблений. И, если уж ему удалось обучить Ламберта придворным манерам, то, возможно, у него и правда есть склонность к преподаванию.       По крайней мере, теперь ему куда менее страшно начинать занятия со стажерами. Они уж точно не умеют так изобретательно ругаться, как Ламберт, когда у того что-то не выходит.       И Александру странным образом приятно, что он может научить Айдена танцам. Что тот достаточно ему доверяет, чтобы позволить вести, так легко откликаясь на его движения.       Консорт Лютик делает паузу между мелодиями — разминает пальцы, переводит дух. Александр вздрагивает, когда кто-то мягко касается его плеча.       — Маленький кузен, — весело окликает Леокади. — Не хочешь поменяться партнерами на один танец?       — Ах…       Александр колеблется.       В Третогоре танцевать весь вечер с одним и тем же человеком считалось бы и неприличным, и откровенно грубым. К тому же Леокади ему искренне нравится — он был к нему бесконечно добр. И, что немаловажно, Александр уверен: этот жест чисто дружеский, а не попытка ухаживания — слишком уж очевидно, насколько они с мастером Мертеном преданы друг другу.       Одного ведьмака, который может — если Александр когда-нибудь осмелится позволить — за ним ухаживать, ему более чем достаточно. Бо́льшего он бы просто не выдержал.       — Если Айден не против, — осторожно произносит Александр.       — Не против, если потом снова вернешься ко мне, — ухмыляется Айден, глядя на него сверху вниз. — Пойду покажу Мертену, чему ты меня научил, волчонок.       Александр кивает, и Айден с Леокади легко меняются местами.       Леокади выше Айдена, и Александру становится еще более неловко от того, что он ведет, но через пару мгновений он снова расслабляется. Леокади улавливает его сигналы почти так же хорошо, как и Айден, и, кажется, искренне радуется новым изящным поворотам и замысловатым шагам, которые Александр ему показывает.       А когда танец уносит их подальше от мастера Мертена и Айдена, Леокади тихо говорит:       — Значит, ты выбрал себе Кота?       Александр сбивается с шага и едва не теряет равновесие.       — Выбрал?       — Если нет, и ты просто не решаешься сказать ему отстать, мы с Мертеном с радостью сделаем это за тебя, маленький кузен, — мягко объясняет Леокади, а затем улыбается — хитро, чуть приподнимая уголки губ и обнажая очень белые зубы. — Но по запаху не похоже, что тебе неприятно его общество.       — Я… — Александр чувствует, как его щеки заливает жар. — Мне вовсе не неприятно. Пожалуйста… не пытайтесь его отговаривать.       — Тогда и не будем, — успокаивающе поддакивает Леокади, похлопывая его по руке. — Мы просто хотели убедиться. Коты бывают навязчивыми.       — Айден — воплощение доброты, — как можно тверже отвечает Александр. — Я не мог бы желать лучшего друга. И… — Он запинается, но все же продолжает, надеясь, что голос не дрогнет: — Возможно, когда-нибудь и чего-то бо́льшего.       Улыбка Леокади становится мягкой.       — Ах, маленький кузен. Он — хороший выбор. Даже если и Кот.       — Благодарю, — тихо отзывается Александр.       Они танцуют молча, пока в центре зала снова не сходятся с мастером Мертеном и Айденом. Леокади изящно выскальзывает из рук Александра прямо в объятия своего возлюбленного, а Айден занимает его место.       Он тут же заметно расслабляется.       — Вот так-то лучше, — шепчет тот, когда Александр уводит его в следующие движения танца. — Мертен неплохо двигается, но он все-таки не ты, милый волчонок.       Александр сглатывает.       — А Леокади — не ты, — вторит он.       И получает в награду удивленную, совершенно счастливую улыбку.       Он вводит Айдена в очередной поворот — и скромно смеется, потому что просто не находит другого способа выпустить наружу ту радость, что кипит у него внутри.

×××

      Айден мог бы танцевать до самого рассвета, но Саша — всего лишь человек, и в какой-то момент начинает сдавать. В конце мелодии Айден мягко уводит его с танцпола.       — Ты пахнешь усталостью, волчонок.       — Я и правда утомился, — признает Саша. — Но это было чудесно, Айден. Спасибо тебе.       — Тебе спасибо, — отвечает Айден. — Я так не веселился вне тренировочного круга уже очень давно.       Он ведет Сашу к столу Котов, наливает ему кружку слабого пива и берет себе такую же. «Белая Чайка», конечно, хороша, но сейчас ему совсем не хочется пьянеть — только утолить неожиданно сильную жажду после нескольких часов танцев.       Саша — отличный танцор. И ведет уверенно. Айдену даже думать ни о чем не приходилось — просто следовать четким указаниям Сашиных рук. И Саша куда сильнее, чем кажется на вид: Айден может спокойно доверить ему свой вес, зная, что его не уронят и не оставят «в подвесе». Ощущение до дури приятное.       Он допивает почти до дна, когда совесть наконец берет верх.       Ранее Айден уже зыркнул на троих Мантикор и одного Журавля — так, что те даже не рискнули подойти и попросить Сашу о танце. В тот момент это было чертовски приятно — Айден собственник и не стесняется в этом признаться — но теперь он чувствует себя как-то… ничтожно и мерзко, и это чувство ему совсем не нравится.       Айден вздыхает.       — Саша, — тихо зовет он. Саша поднимает на него взгляд, вопросительно изгибая бровь. — Я ведь не единственный, кто сегодня хотел с тобой танцевать.       Саша моргает.       — Кроме Леокади, ты имеешь в виду?       — Да, — кивает Айден. — Я не… не один считаю тебя невероятно милым, волчонок.       — О… — выдыхает Саша, явно не ожидав такого поворота событий.       — Я могу… могу сказать тебе, кто это, если желаешь дать им понять, что у них есть шанс, — выдавливает Айден сквозь зубы.       Ему совсем этого не хочется. Пожалуй, за всю свою жизнь он крайне редко хотел чего-то меньше, чем раскрывать Саше своих возможных соперников.       Но держать Сашу в уверенности, что Айден — единственный ведьмак, которому он нравится, тоже нечестно.       Саша слегка хмурится и надолго задумывается, потягивая пиво.       — Иногда я, возможно, и хотел бы танцевать с кем-то еще, — наконец произносит он. — С Миленой и Ливи, по крайней мере. Я знаю, что они прекрасно танцуют, и в Третогоре из них выходили отличные партнерши. Но если говорить о более… кхм… образных вариантах партнерства… — Саша запинается, прикусывая губу. — Мне… мне очень приятно знать, что есть и другие ведьмаки, которым я кажусь… интересным, — заканчивает он. — Но в этом смысле я, пожалуй, хотел бы продолжать «танцевать» только с тобой.       Саша бросает на Айдена короткий, застенчивый взгляд из-под ресниц.       — Я тебе доверяю, — добавляет он совсем тихо.       Айден чувствует себя ростом футов в десять и достаточно сильным, чтобы голыми руками свалить виверну. Сашины слова действуют лучше любого «Грома». Айден сейчас, кажется, смог бы выйти против самого Белого Волка — и победить, — настолько его опьяняет одна лишь мысль, что Саша ему доверяет. И в то же время Айдену кажется, что он вот-вот просто растает в лужицу от переполняющего, почти болезненного облегчения. Такими темпами этот вечер его точно добьет.       — Волчонок… — выдыхает он и придвигается ближе, накидывая свободную руку Саше на плечи и утыкаясь носом в его волосы. — Бля, ты… ты самое сладкое существо на свете.       Саша вспыхивает румянцем, но не отстраняется, и Айден позволяет себе просто утонуть в запахе его радости и в этом теплом чувстве собственничества, клубком свернувшимся где-то под ребрами: Саша хочет танцевать с ним. Саша ему доверяет. Саша не хочет знать, кто еще мог бы претендовать на его внимание.       …Айдену отчаянно, до боли хочется его поцеловать. Провести языком по его шее, почувствовать вкус пота и этой сладкой, мягкой привязанности. Унести его к себе в комнату и оставить на коже следы, чтобы больше ни у кого не осталось сомнений, что Саша — его. Целиком и полностью.       — Да еб твою, — ворчит Стрекоза, плюхаясь на лавку напротив и утаскивая Ливи к себе на колени, прежде чем потянуться к кувшину с человеческим элем. — Прекрати уже, придурок.       — Прекратить что? — Саша переводит растерянный взгляд со Стрекозы на Айдена и обратно.       Айден кидает на Стрекозу умоляющий взгляд. Если она сейчас спугнет Сашу намеком на то, насколько Айден его хочет, он ей этого никогда не простит.       — Он ластится, аж смотреть противно, — бурчит Стрекоза.       — А то ты сама этого не делаешь, можно подумать, — огрызается Айден с широкой, облегченной ухмылкой. «Ластится» звучит куда безопаснее, чем «воняет похотью». — Или мне показалось, как ты только что зарывалась носом в волосы своей девушки?       Стрекоза негромко рычит — не всерьез, — и Саша с Ливи тихо смеются. И сам факт, что Саша может смеяться в ответ на ведьмачье рычание, — это уже огромная, почти чудесная разница по сравнению с теми первыми жуткими днями, когда он, казалось, был уверен, что любая его ошибка закончится унижением или изгнанием.       — Буду ластиться столько, сколько захочу, — фыркает Стрекоза. Ливи издает довольный воркующий звук и целует ее в щеку.       Саша зевает, прикрывая рот ладонью, а затем обеспокоенно ахает:       — Ох, прошу прощения, я не хотел показаться невежливым…       — Нет ничего невежливого в усталости, — ухмыляется Стрекоза, а затем игриво подергивает бровями. — Тащи своего волчонка спать, Айден, ты его совсем умотал.       Саша снова краснеет — и снова смеется.       — Что ж, тогда доброй ночи вам.       — Спокойной ночи! — бодро отзывается Ливи, помахивая им вслед, пока Айден мягко уводит Сашу прочь.       К тому моменту, как они добираются до комнат Айдена и переодеваются ко сну, Саша уже заметно пошатывается от усталости. Айден утягивает его в постель, обнимает со спины, сворачиваясь вокруг него, и просто вдыхает аромат его тихого счастья, едва удерживаясь от желания замурлыкать.       Саша ему доверяет.       Это еще не совсем разрешение на ухаживание… но достаточно близко, чтобы у Айдена появилась надежда.

×××

      Александр просыпается, что уже вошло в привычку, от ощущения, как Айден осторожно выбирается из-под него и тихо шепчет:       — Я на тренировку, волчонок.       Александр издает в ответ какой-то звук — не слишком осмысленный, — и Айден негромко смеется. Слышно, как ведьмак переодевается, надевает доспех, затем скрип и глухой стук двери — и Александр остается один в покоях Айдена.       Это поразительный уровень доверия — и Александр старается ни в коем случае им не злоупотреблять.       Заснуть обратно уже не получится, но он еще какое-то время лежит в тихом довольстве, зарывшись в груду мехов, которые все еще хранят нечеловеческое тепло Айдена и едва уловимый запах его пряного мыла.       Здесь очень уютно. И очень спокойно. Даже без самого Айдена — одного только его запаха и памяти о тепле достаточно, чтобы Александр чувствовал себя в безопасности в этих стенах.       В полной безопасности. Всегда.       И вот это…       После вчерашних танцев это ощущение приобрело оттенок, с которым Александр пока не совсем понимает, что делать.       Айден пугающе привлекателен.       Нельзя сказать, что Александр не замечал этого раньше. Он предается весьма непристойным мыслям о Коте с самого первого дня в Каэр Морхене. Но почему-то именно вечер танцев с Айденом — ощущение гибкой силы его тела под своими ладонями, послушного каждому движению Александра, и теплый свет его солнечно-желтых глаз, когда тот улыбается, — вытолкнул эти редкие, тоскливые фантазии на самый передний план.       Он и сам до конца не понимает, что именно в Айдене делает его самым красивым мужчиной из всех, кого Александр когда-либо видел. Может быть, волосы — темно-каштановые, мягкими кольцами спадающие на плечи, так и манящие пропустить сквозь них пальцы, как Милена любит делать с коротко остриженными волосами Ламберта. А может, то, как в уголках солнечно-желтых глаз Айдена появляются морщинки, когда он улыбается Александру сверху вниз, — так, будто тот достоин привязанности просто потому, что существует.       А может, дело в нечеловеческой грации его движений — уверенных, точных, лишенных малейшего колебания. Боги, наблюдать, как Айден спаррингуется с Ламбертом, — незабываемо: он движется, словно воплощенная молния, быстрее, чем Александр успевает уследить взглядом, где каждый жест наполнен текучей, плавной красотой, на которую можно смотреть без устали — бесконечно. Или, возможно, в легких шрамах на лице, которые лишь подчеркивают остроту его скул, или в аккуратно подстриженной бороде, выгодно оттеняющей изящную линию челюсти.       А может, во всем этом сразу — вместе с лукавой полуулыбкой, изящными руками и…       Александр переворачивается на бок и зарывается лицом в подушку.       Боги, танцевать с Айденом… держать его близко, чувствовать исходящее от него нечеловеческое тепло, видеть, как вся эта совершенная грация движется по воле его, Александра, рук… он бы с радостью танцевал с Айденом каждый вечер и считал бы себя богаче, чем был когда-либо в бытность герцогом, — только ради одной этой возможности.       И Айден… милый. Странно вообще думать о ведьмаке в таком понятии — уж Ламберт и Стрекоза, насколько Александр может судить, совсем не милые, разве что по отношению к своим возлюбленным, да иногда к самому Александру. Но Айден всегда такой… теплый. Мягкий. Бережный.       И при этом совершенно очевидно, без всякого стеснения, заинтересован в Александре.       В Третогоре одного намека на то, что мужчина может находить других мужчин привлекательными, хватило бы для вызова на дуэль. Поэтому Александр никогда не позволял себе смотреть на мужчин с желанием, никогда не задерживал взгляд на широких плечах, стройных бедрах или ухоженных бородах. Ему ведь нравилось смотреть на женщин — на их изгибы, утонченные черты лица, аккуратно уложенные прически, — и потому он очень тщательно приучил себя смотреть только на женщин. И даже тогда — не слишком долго, чтобы взгляд не приняли за намек на желание бóльшего.       Даже здесь, в Каэр Морхене, он по-прежнему немного насторожен и старается не смотреть на людей слишком пристально.       Кроме Айдена. На Айдена он смотрит до неприличия откровенно.       Он совершенно не понимает, как вообще подают знак — знак готовности принять ухаживания. В Третогоре ему никогда не приходилось демонстрировать ничего подобного, да и сам Каэр Морхен настолько не похож на любой знакомый ему двор, что Александр с трудом представляет, чтобы подобные сигналы тут могли совпадать с привычными для дворян.       Готов ли он, чтобы за ним ухаживали?       Александр, в общем-то, уже дал Айдену понять, что когда-нибудь в будущем, возможно, захочет этого. Но и сам Айден ясно растолковал, что если Александр решит взять в возлюбленные кого-то другого, то Кот не станет ему мешать. Разве что, вероятно, будет ожидать, что Александр перестанет делить с ним постель, но…       Александр этого не хочет.       Не хочет рассматривать кого-то еще. Не хочет переставать делить с Айденом одну постель. И он…       Александр закрывает глаза и позволяет себе представить, как целует Айдена. Вообразить это не так-то просто — Александр никогда никого не целовал, если не считать вежливых поцелуев в щеки родных, — но он видел, как Милена, Ливи и консорт Лютик целуют своих возлюбленных, и в этом, кажется, нет ничего слишком сложного. Просто — чуть приподнять голову, Айден наклонится навстречу, и…       Он чувствует, как вспыхивает румянцем от одной лишь мысли о губах Айдена на своих. Краснеет и ощущает, как тепло разливается до самых пальцев ног, и его пробирает дрожь желания.       Пожалуй, это довольно ясный признак того, что он не против, чтобы Айден за ним ухаживал.       Остается только понять, как об этом попросить.       Александр почти уверен, что ему не хватит храбрости прямо сказать Айдену, что он хочет… хочет узнать, смогут ли они стать возлюбленными, подойдут ли друг другу и в этом так же, как, кажется, подходят во всем остальном. Но, с другой стороны…       Существует давняя и вполне уважаемая традиция посредников в делах сердечных, и Милена уже однажды выступила в этой роли, когда попросила Айдена не торопить события, пока Александр был слишком выбит из равновесия и любое подобное внимание скорее напугало бы его, чем порадовало.       Александр выбирается из постели и принимается рыться в сундуке с одеждой, который Айден поставил для его вещей. После утреннего купания можно будет поговорить с Миленой. Или же набраться смелости и спуститься в купальни к консорту Лютику и дамам — на этот раз намеренно. В прошлый раз все прошло вполне хорошо: его приняли тепло и не придали особого значения его неловкости. Он справится. Общие купания — часть жизни в Каэр Морхене, а Александр теперь — из Каэр Морхена. Даже если ему придется краснеть все это время и, вероятно, пялиться в потолок вместо того, чтобы смотреть на собеседников.       А потом…       Потом он узнает, что значит — когда за тобой ухаживает ведьмак.