with tenderness and nobleness

      — Айден, — окликает Котенок и, прежде чем он успевает понять, что происходит, берет его под руку и заводит за угол. — Мне нужно с тобой поговорить.       — Хорошо, — послушно отзывается Айден, позволяя увести себя к их с Ламбертом покоям. Дверь за ними закрывается. — Отчего ты так серьезно пахнешь?       Котенок поворачивается к нему и смотрит снизу вверх, темные глаза непривычно серьезны.       — Мне нужно, чтобы ты кое-что мне пообещал.       — Все что угодно, — отвечает Айден. Он и представить не может, о чем Котенок могла бы попросить, чего он не согласился бы ей дать.       — Пообещай, что не станешь творить что-нибудь чрезмерно драматичное и абсурдное.       — Ладно… — настороженно тянет Айден. — И по какому поводу мне нельзя «творить абсурдное», Котенок?       — Саша попросил передать, что он, в общем-то, не против ухаживаний. Именно от тебя.       На мгновение в голове Айдена не остается ни одной мысли. Только чистый, ослепляющий восторг, накрывающий его волной такой силы, что под ней тонет все остальное.       А потом, разумеется, до него доходит, почему Котенок потребовала с него это обещание. Потому что первым его порывом было вылететь в сад, собрать букет, который реданский язык цветов связывает с любовью, а затем утащить Сашу в постель и зацеловать его до потери сознания. Возможно, прямо среди этих самых цветов.       Чего он, разумеется, делать не будет. По крайней мере — пока.       — Боги милостивые, — выдыхает Котенок; в ее голосе явственно слышится сдерживаемый смех. — В последний раз я видела, чтобы у ведьмака так стремительно округлялись зрачки, — когда в прошлый раз обезоружила Ламберта.       Айден фыркает, на мгновение отвлекаясь от своих грандиозных планов ради подтрунивания над другом.       — Серьезно?       — Это было впечатляющее зрелище, — улыбается Котенок. — Итак. Ты собираешься сейчас снести бедного Сашу с ног?       — Нет, — тут же отвечает Айден. Он делает глубокий вдох и слегка встряхивается, пытаясь привести в порядок… да вообще все сразу. — Нет, я не стану ошеломлять своего милого волчонка. И спасибо, что предусмотрела это заранее. Как насчет одного цветка за ужином?       — Думаю, один цветок — хорошее начало, — кивает Котенок с улыбкой. — И, Айден…       Он вопросительно приподнимает бровь. Котенок кладет ладонь ему на руку.       — Саше повезло с тобой, — тихо говорит она. — Ты хороший человек. И дорог мне, как брат. Я знаю, ты будешь обращаться с ним так же бережно, как и Ламберт со мной. А это многого стоит.       У Айдена вдруг встает ком в горле.       — Я постараюсь изо всех сил, Котенок, — мягко обещает он.       — Я в тебе ни капли не сомневаюсь, — отвечает она, нежно похлопывая его по руке.       Айден улыбается ей сверху вниз.       — Спасибо, Котенок, — благодарит он и наклоняется, чтобы поцеловать ее в лоб. — Пойду-ка наведаюсь в оранжереи.       — Один цветок, — строго напоминает Котенок. — Один!       — Один, — обещает Айден и быстрым шагом направляется к теплицам, перебирая в голове все, что успел выучить о языке цветов за последние недели.       Для цветов, означающих любовь, еще, пожалуй, рановато — с этим стоит повременить хотя бы до первого поцелуя. И уж точно слишком рано для всего, что намекает на страсть, учитывая, что он все-таки старается не ошеломить Сашу. Так что выбор заметно сужается. Плюс, остается вопрос, что вообще удастся найти в оранжереях и на травяных грядках.       Он быстро проходит и там, и там, присматриваясь к позднелетним цветам в саду и к буйной зелени под стеклом. Выбор есть — пусть и меньше, чем хотелось бы, ввиду того, что ведьмаки обычно не разводят декоративные цветы. Но по краям грядок в большом травяном саду с извилистыми дорожками все же растут несколько аккуратных цветников. Есть и съедобные цветы в кухонной теплице. И кое-какие — в алхимической, правда, там Айдену придется держаться подальше от ядовитых.       И, возможно, когда-нибудь в садах появится больше цветов — если и другие ведьмаки увлекутся языком цветов. Айден, например, всерьез подумывает к середине зимы подарить Ламберту горшок и пакет семян пижмы, чтобы тот мог направо и налево раздавать ее «пуговки», высказывая свою неприязнь. Впрочем, пижма у них и так растет в алхимической теплице — оказывается, она полезна для эликсиров.       Уж точно не тот цветок, который Айден стал бы дарить Саше.       Зато в том же углу теплицы, к своему легкому удивлению, он находит небольшую грядку резеды. Он и не знал, что она нужна в алхимии — впрочем, если честно, он вообще плохо представляет, какие растения для чего используются, кроме самых базовых эликсиров. Алхимия никогда не была его сильной стороной, и все рецепты, которые он знает, просто выучены наизусть — не то что у Ламберта, который прекрасно понимает, зачем нужен каждый ингредиент и что будет, если его заменить; тот любит экспериментировать, пытаясь сделать эликсиры крепче, менее токсичными или же более действенными. Да и Айден уже много лет не варил эликсиры самостоятельно. Проще взять готовые из кладовой, которую Меригольд и ведьмаки, увлекающиеся алхимией, держат в идеальном порядке. Да и эликсиры у них получаются куда лучше.       Айден проводит пальцем по соцветию резеды и расплывается в улыбке. Ну, один стебель ведь считается за один цветок, правда? Даже если на нем на самом деле с десяток крошечных бутонов?       Он выбирает самый аккуратный побег и направляется к обеду, чувствуя, будто сам вот-вот расцветет. И зрелище это, пожалуй, было бы весьма любопытное — ведьмак, весь в цветах.

×××

      Александр и сам толком не понимает, чего ждет после того, как Милена передала Айдену, что он… что он, в общем-то, не против ухаживаний.       Половину времени ему кажется, что он узнает о переданном сообщении в тот момент, когда Айден буквально свалится на него из ниоткуда. Это было бы неожиданно — но, пожалуй, не совсем нежеланно. Хотя Александр не уверен, что готов к таким публичным проявлениям чувств, какими Милена, Ливи и консорт Лютик порой обмениваются со своими ведьмаками.       Но Айден на него не набрасывается. Более того — к тому моменту, как Александр спускается к обеду, Айден уже сидит за столом Котов, и на секунду Александр даже начинает сомневаться, успела ли Милена вообще что-то передать.       А потом Айден поворачивается к нему.       И выглядит он…       Ошеломленно счастливым. Улыбается так широко, что, кажется, у него должны болеть щеки; солнечно-желтые глаза сияют, словно в полдень, и Александр чувствует, как сам начинает заливаться румянцем и улыбаться в ответ, потрясенный мыслью, что именно он сумел сделать Айдена таким счастливым.       Александр садится, и Айден осторожно кладет перед ним на стол что-то небольшое.       Веточку цветов. Резеды.       Александр краснеет так, что на его щеках, кажется, можно было бы приготовить целый обед, и закрывает лицо ладонями. Через стол Ливи тихо ахает от восторга.       — Так, — медленно произносит Стрекоза. — Очень мило, конечно, что Айден подарил Александру цветок, но почему тот стал цвета спелой вишни?       — Вопрос, который волнует нас всех, — соглашается Седрик.       — Я правда не хотел настолько тебя смущать, волчонок, — обеспокоенно бормочет Айден.       Александр осторожно выглядывает сквозь пальцы и видит, что Айден теперь выглядит не счастливым, а огорченным — и это…       Он не знает, что сказать, чтобы его успокоить, но знает, что Айдену нравится, когда Александр прижимается к нему. Он придвигается ближе и прячет лицо у его плеча. Айден нерешительно обнимает его одной рукой и осторожно притягивает чуть ближе, когда Александр не отстраняется.       — Резеда означает «твои качества превосходят твое очарование», — объясняет Ливи. — И, по-моему, Саша просто не ожидал такого милого комплимента.       — Не ожидал, — вторит Александр — приглушенно, в плечо Айдена.       — Ты знал, что это значит? — спрашивает Аксель.       — Ага, — с заметной гордостью отвечает Айден. — Котенок пару недель назад одолжила мне книгу по языку цветов. Я учился.       Александр делает глубокий вдох и выпрямляется, хотя по-прежнему не отстраняется от руки Айдена у себя на плечах. Он бережно берет веточку резеды, проводит пальцами по крошечным бутонам и, немного подумав, аккуратно продевает стебелек в два шнуровочных отверстия на своей рубахе. В воздухе разливается сладкий аромат — легкий, но вполне различимый.       — Спасибо, — шепчет он, решаясь поднять взгляд на Айдена.       — Это не слишком? — мягко спрашивает тот. — Я подумал, один цветок… ну, ладно, их тут с десяток, но стебель-то один…       — Не слишком, — убеждает его Александр, делая вид, что не замечает, как остальные Коты прислушиваются с явным интересом. — Я просто… не ожидал. Но… — Он снова касается пальцами нежных цветков. — Это… спасибо.       Александр улыбается — и радуется, когда Айден улыбается в ответ, тепло и чуть робко.       — У тебя талант выбирать очень продуманные подарки.       — Знаешь, мне раньше никто такого не говорил, — признается Айден.       — Мы не говорили, — задумчиво протягивает Стрекоза, — но вообще-то он прав. Помнишь, ты мне, Рах и Веспер подарил те шнурованные лифы, когда мы подросли?       — А мне ты принес разметочное колесико краснолюдской работы, когда мое сломалось, — добавляет Аксель. — До сих пор не затупилось.       — Я все еще пользуюсь теми адамантовыми резцами, что ты мне подарил, — вставляет Седрик.       Айден выглядит так, будто покраснел бы, если бы мог. Александр наклоняет голову и прижимается виском к его плечу, а Айден опускается лбом ему на макушку, пряча лицо — почти так же, как Александр делал всего минуту назад.       — И как мне теперь поддерживать репутацию грозного, дикого ведьмака, если ты заставляешь моих родных говорить обо мне такие приятные вещи, а, милый волчонок? — бормочет Айден.       Александр тихо смеется ему в плечо.       — А ты хочешь иметь такую репутацию?       — Ну… не особо, — вздыхает Айден, снова выпрямляясь. — Я, конечно, Кот, со всем, что к этому прилагается, но одна из приятных сторон всей этой истории с Владыкой в том, что в Волчьих Землях нас хотя бы не считают чудовищами. И нам не приходится постоянно распушаться, ощетиниваться и рычать, лишь бы добиться капли уважения.       Остальные Коты согласно кивают.       — Со всем, что к этому прилагается? — переспрашивает Александр и тут же вспоминает рассказ Леокади о семи Школах и их особенностях. — А… ты имеешь в виду… — Должно же существовать какое-то вежливое название, просто он его, наверное, не знает.       — Кошачье безумие, — спокойно отвечает Айден, убирая руку с плеч Александра, чтобы принять поднос с едой от слуги. — О, значит, ты об этом слышал.       — Леокади упоминал, — кивает Александр. — И Дилан сказал, что в последние годы этого… ах… не случилось.       — Дилан прав, — подает голос Седрик. — Никто из нас не срывался уже… бля, лет пять или шесть, наверное. И то тогда это был Киян.       — Киян даже для Кота слишком взвинченный, — поясняет Стрекоза. — Но мы научились его вовремя… притормаживать, когда его начинает крыть.       Александр не уверен, хочет ли уточнять, что значит «притормаживать» в данном контексте. С Кияном он пересекался несколько раз — чаще всего видел, как тот взбирается под потолок зала, чтобы подремать на балках, а иногда еще и ходит хвостом за Мышкой, то поддразнивая ее, то выполняя мелкие поручения. Опасным он не выглядит — по крайней мере, не опаснее большинства ведьмаков.       Вместо этого Александр осторожно спрашивает:       — А можно узнать, что именно становится причиной подобных… неприятных случаев?       — «Неприятных случаев». Мне нравится, — фыркает Седрик. — Конечно, если ты собираешься связаться с Котом, тебе стоит знать. И тебе тоже, малышка Ливи, если еще никто толком не объяснил.       Ливи кивает. Стрекоза морщится.       Аксель тяжело вздыхает.       — Из нас четверых я срывался… пожалуй, наиболее основательно, — начинает он. — И меня тогда спровоцировала мысль, что Седрика убили.       Он бросает на Айдена извиняющийся взгляд. Айден чуть склоняет голову — что-то вроде молчаливого признания. Александр замечает этот обмен, но вопросов задавать не собирается — тем более что Аксель продолжает:       — Насколько мы смогли понять по записям, есть две основные причины. Либо ты думаешь, что кто-то причинил вред твоему человеку, либо сам получаешь серьезную рану. Но… дело не просто в самой ране. Это…       Он замолкает, словно пытаясь нащупать нужные слова в воздухе.       — Паника, — тихо встревает Седрик. — Абсолютная уверенность, что ты или твой человек сейчас умрете, и ты ничего не можешь с этим поделать. Особенно если и так на пределе — вымотан, голоден, знаешь, что впереди еще один бой, к которому ты не готов… — Он пожимает плечами. — А потом ранят тебя. Или твоего любимого. Того, кто для тебя важнее собственной жизни…       — И ты сходишь с ума, — мягко заканчивает Стрекоза. — Что почти никогда не помогает делу, но попробуй объясни это нашим ебучим мутагенам.       — Это ужасно, — шепчет Ливи.       Александр полностью с ней согласен.

×××

      Айдену редко когда доводилось за одно утро переживать такие эмоциональные кульбиты: сначала — чистейшее ликование от того, что Саша позволяет ему ухаживать за собой, потом — внезапный ужас, что он, возможно, ошибся с цветком, затем — почти болезненное счастье от того, что Саше понравилось, что он сохранил веточку, что считает Айдена внимательным к подаркам… и вот теперь это.       Теперь он сидит как на иголках, ожидая, не решит ли Саша, что Кот — со всем, что несет за собой Школа и ее мутагены, — не самая подходящая пара для такого светлого, волчьего по духу человека, как он.       Саша хмурится, задумавшись, и медленно произносит:       — Это странным образом напоминает мне истории, что я когда-то слышал о простых людях, которые, оказавшись в смертельной опасности — или, что чаще, когда их детям угрожала смертельная опасность, — совершали невероятные по силе поступки, невозможные в обычных обстоятельствах. Поднимали валуны, например. Или отпугивали взрослых медведей.       Ливи кивает.       — Я слышала, что это называют инстинктом «бей или беги», — соглашается она. — А поскольку ведьмаки, судя по всему, бежать не склонны…       — Нам остается только сражаться, — заканчивает Аксель. — Ха. Это… ха.       Он хмурится, сосредоточено постукивая пальцами по столу.       — Интересная… гипотеза, — тихо откликается Седрик. — Что это, по сути, совершенно нормальный инстинкт, просто… выкрученный до предела.       — Не уверен, делает ли это его менее чудовищным или, наоборот, более, — замечает Аксель. — Но… хм.       Седрик обнимает его за талию и опускает голову ему на плечо — молчаливо, поддерживающе.       — Это случается нечасто, — продолжает Стрекоза. — Большинству из нас вообще не приходится с этим сталкиваться. А с новыми патрульными группами, даже если кого-то и накрывает, рядом всегда есть тот, кто может нас притормозить.       Ливи задумчиво мычит.       — То есть Кошачье безумие — это не то же самое, когда у тебя были черные глаза?       Стрекоза моргает.       — Что? Нет. Тогда у меня была высокая токсичность, а не безумие. И все равно было страшной глупостью — идти к тебе в таком состоянии, потому что люди обычно убегают, когда видят нас такими. Но это совсем другое.       — Токсичность? — спрашивает Саша, бросая на Айдена встревоженный взгляд.       — Э-э, — тянет Айден. — Ты же знаешь, что мы можем пить яды.       — Да, я регулярно ужинаю с Мантикорами, — очень, очень сухо отвечает Саша.       Стрекоза громко фыркает от смеха.       Айден невольно улыбается, хотя тревога до конца все же не отпускает.       — В общем, когда мы на охоте, то у нас с собой есть эликсиры, которые делают нас сильнее, быстрее, позволяют лучше видеть в темноте — и так далее.       Саша кивает.       — Да. Насколько я понимаю, многие из них варят Ламберт и Леокади.       Айден кивает в ответ.       — Ну, эликсиры-то работают, но при этом они чертовски ядовиты. Настолько, что даже ведьмакам может не поздоровиться.       И Ливи, и Саша этим явно недовольны. В их запахе проступают нотки печали.       — В каком смысле «не поздоровиться»? — спрашивает Ливи.       — Если переборщить, то закончится это довольно плохо, — отвечает Стрекоза. — Но ты видела, что они делают в… контролируемых дозах.       Ливи кивает и переводит на Сашу серьезный взгляд.       — Выглядело… весьма тревожно, — поясняет она. — У нее были черные глаза, очень бледная кожа и темные вены под ней.       Саша морщится.       — Звучит…       Айден ждет слов вроде «ужасно», «чудовищно» или «отвратительно».       — Крайне неприятно, — озвучивает Саша.       …И снова его сладкий, храбрый волчонок умудряется его удивить.       — В целом да, — признает Седрик. — И на вкус они чаще всего тоже как дерьмо. Но сейчас уже куда лучше, чем раньше.       Аксель кивает.       — Ламберт, Ивар и Леокади здорово их доработали. Я, например, больше не выворачиваю желудок наизнанку каждый раз, когда пью «Ласточку».       — О да, это было кошмарно, — кривится Седрик. — Тошнота совсем не способствовала ощущению исцеления.       — Совсем, — подтверждает Аксель.       Саша слегка хмурится.       — То есть, если подытожить: чтобы как можно эффективнее сражаться с чудовищами, вы пьете ядовитые эликсиры, а побочные эффекты при этом крайне неприятны.       — В целом да, — кивает Стрекоза.       — Это, в общем-то, одна из причин, почему мы вообще существуем, — добавляет Айден. Саша кидает на него заинтересованный взгляд. — То, на что мы охотимся, быстрее и опаснее всего, с чем могли бы справиться обычные люди. По крайней мере, не без колоссальных потерь.       Седрик согласно кивает.       — Брукса, например, прошлась бы по роте солдат, как ебаный гусь по траве.       — Вот именно, — пожимает плечами Айден. — И даже ведьмаки иногда не такие быстрые или сильные, как чудовища. Поэтому нас делают настолько выносливыми, насколько возможно — чтобы мы могли пить эликсиры, которые делают нас едва достаточно стойкими.       Глаза Саши становятся размером с блюдца.       — Пожалуй, я бы очень хотел никогда в жизни не сталкиваться ни с одним из тех чудовищ, с которыми сталкиваетесь вы, — слабо отзывается он.       — Ни за что, блять, — горячо выдыхает Айден; остальные ведьмаки энергично кивают. — Весь смысл нашего существования в том, чтобы тебе и близко не пришлось подходить к чудовищам. Ни на десяток фарлонгов.       — Так и есть, — соглашается Стрекоза, подтягивая Ливи к себе на колени, чтобы обнять ее так, словно хочет заслонить от всего мира. Ливи мягко смеется и только удобнее устраивается в объятиях своей ведьмачки.       — Ну что ж… — заключает Саша и, к изумлению Айдена, сам прислоняется к его плечу. От него пахнет… довольством. И резедой.       Айден снова обнимает его за плечи и отчаянно жалеет, что не может замурлыкать, пока Саша нежится в его объятиях — теплый, мягкий, никуда не уходит и не отстраняется даже теперь, зная, какими чудовищами на самом деле могут быть ведьмаки.

×××

      Александр и сам не понимает, как доживает до конца дня. Он настолько рассеян, что попытки довести до ума программу занятий по этикету со стажерами оказываются совершенно бесполезными. За ужином Мантикоры одаривают его широченными ухмылками; Дилан взъерошивает ему волосы, Леокади мягко улюлюкает. Но никто не дразнит по-настоящему — даже когда он запинается и ведет себя неуклюже, разрываясь между восторгом и тревогой.       Восторгом — потому что в его рубахе по-прежнему спрятана веточка резеды, пахнущая сладкой ванилью, а это значит, что Айден за ним ухаживает.       И тревогой — потому что после ужина он пойдет в постель к Айдену, как делал это каждую ночь последние несколько недель, и совершенно не представляет, что теперь может измениться.       Дело не в том, что он против попробовать… что-то шокирующее и неприличное, о чем благовоспитанному дворянину знать не положено. Просто до того, как он совершил государственную измену, Александр и правда был образцовым дворянином, а значит, на самом деле не знает вообще ничего. И даже если это похоже на танец, где, выучив рисунок, дальше легко следовать за движениями, — само изучение этого рисунка… всегда немного чревато последствиями. А для него — двойне, потому что он так отчаянно не хочет… не хочет каким-то образом разочаровать Айдена.       К тому моменту, как Александр заходит в комнаты Айдена, ему кажется, что он вот-вот выскочит из собственной кожи. Или, возможно, сбежит и спрячется в травяном саду.       Айден бросает на него один взгляд — и, вероятно, делает один вдох — и тут же спрашивает:       — Волчонок, что случилось?       — Ах… — выдавливает Александр и тяжело сглатывает.       Айден заметно морщится.       — Ты передумал? — тихо спрашивает он, едва касаясь пальцами веточки резеды.       — Что? — в ужасе выпаливает Александр. — Нет! Нет, нет, конечно же нет!       Плечи Айдена опускаются в очевидном облегчении.       — О, блять, слава богам, — выдыхает он. — Тогда в чем дело?       Александру вдруг кажется странным, что он способен подобным образом влиять на такого уверенного и сильного человека, как Айден. Что Айден так сильно его хочет — и так бережно относится к его чувствам.       — Я не знаю, чего… чего ты от меня ожидаешь, — еле слышно признается Александр.       — О! — оживляется Айден и, улыбаясь, подходит ближе, мягко касаясь тыльной стороной пальцев его щеки. — Волчонок, все, чего я жду, — что ты позволишь мне обнимать тебя и защищать от кошмаров, как мы и делали все это время.       Его улыбка становится чуть более клыкастой.       — Конечно, у меня есть целый список того, что мне хотелось бы с тобой сделать, но, думаю, к большинству из этого ты пока не готов. Хотя… я, быть может, надеюсь, что ты позволишь мне тебя поцеловать. Ты вовсе не обязан! — поспешно добавляет он. — Просто… если захочешь.       О. Ну.       Это… гораздо менее пугающе, чем Александр успел накрутить у себя в голове.       — Думаю, я бы хотел, — осторожно произносит он. — Но тебе придется показать, как это делается. У меня, признаться, нет никакого соответствующего опыта.       То, как у Айдена расширяются зрачки, почти полностью поглощая солнечную желтизну радужки, оказывается неожиданно завораживающим.       — Неужели, — нежно мурлычет он. — Какие же дары ты мне преподносишь, волчонок.       Айден поддевает согнутым пальцем подбородок Александра, чуть приподнимая его голову, и наклоняется так близко, что их губы разделяет лишь волосок, а горячее дыхание касается рта. Александр едва заметно дрожит, но это совсем не похоже на страх. Скорее — на предвкушение. Он закрывает глаза в ожидании.       — Могу я поцеловать тебя, милый волчонок? — выдыхает Айден ему в губы.       — Да, — шепчет Александр.       Прикосновение губ Айдена к его собственным — удивительно мягкое. Когда Александр чуть покачивается, ошеломленный тем, насколько ему это нравится, ладонь Айдена бережно скользит к его затылку, а другая рука — горячая, уверенная — ложится ему на спину, и все, что остается Александру, — просто следовать.       Кончик языка Айдена осторожно касается его губ, и Александр, ахнув, приоткрывает их — и поцелуй из нежного и невинного вдруг становится почти сокрушающим. Айден на вкус как эль, мед и что-то чуть горьковатое, но приятное, названия чему Александр не знает, — а еще целуется так, будто готов проглотить Александра целиком.       И Александр, кажется, совсем не против.       Когда Айден наконец немного отстраняется, позволяя их губам разомкнуться, Александр тяжело дышит.       — Сладкий волчонок, — шепчет Айден. — Боги, ты такой вкусный.       Александр открывает глаза и видит, что Айден смотрит на него с выражением, которое описать можно только как изумление.       — Ты тоже, — тихо отвечает Александр.       Айден улыбается — ярко, как полуденное солнце.       — Сладкий, — мягко повторяет он и снова склоняется, чтобы оставить на губах Александра еще один нежный поцелуй. — Храбрый Александр. Мой Саша. Пойдем спать? Позволь мне обнять тебя?       — Да, — отвечает Александр.       Оказывается, целоваться в постели еще приятнее, чем стоя. Александр засыпает спустя какое-то время со все еще покалывающими губами и теплыми, тяжелыми руками Айдена вокруг себя.