with tenderness and nobleness

      После ужина Сашу уволакивает с собой остальная знать Каэр Морхена — зрелище до того умилительное, что Айден невольно улыбается, глядя, как его волчонок светится от счастья среди друзей.       Когда люди расходятся, Айден ловит взгляд Ламберта и дергает подбородком в сторону потолка. Волк коротко кивает. Через пару минут они встречаются у двери; Ламберт несет кувшин «Белой Чайки».       Поднимаются в свою нишу на стене, не обмолвившись ни словом. Устраиваются молча, передавая друг другу выпивку. Айден с довольным вздохом откидывается спиной на шершавый камень и плечом прижимается к теплу своего Волка. Даже вид того, как тот лениво смахивает очередного паука, не способен испортить настроение.       Ламберт приваливается затылком к стене и издает низкий, ворчливый звук где-то глубоко в груди, — что примерно означает: ему хорошо, но признаваться в этом он не собирается.       — Ну что, — тянет Айден спустя какое-то время, когда кувшин оказывается наполовину пуст. — Ты выучил еще один язык. Браниться-то на нем умеешь?       Ламберт фыркает.       — А то, блять. — Он шумно втягивает воздух носом и задирает подбородок, напуская на себя аристократическую спесь. — О, прошу прощения, я принял вас за лакея.       Айден хмыкает.       — И это придворная ругань?       — По словам Саши, за такое меня огреют перчаткой по морде и вызовут на дуэль, — ухмыляется Ламберт. — Что может быть веселее.       — Для тебя, — смеется Айден. — Не для того бедолаги.       — Ну да. Но Саша очень доходчиво объяснил, что не стоит лезть на рожон просто так, если я не собираюсь доводить дело до конца. — Ламберт пожимает плечами. — Что-то там про то, что с моим «высоким рангом» не принято страдать херней и носиться туда-сюда, как бык в гончарной мастерской.       — Признаюсь, вариант «Ламберт в итоге оказывается чем-то вроде маркиза» не входил в список ожидаемых последствий безумного плана Волка, — задумчиво замечает Айден.       — Да рот я того ебал, — горячо соглашается Ламберт. — Если б не Милена, я бы с этим и не возился. Ушел бы в горы и остался там. — Он косится на Айдена с хищной ухмылкой. — Ты ж понимаешь, что и тебе эту залупу придется учить, если собираешься быть с Сашей. В следующий раз, когда нам понадобится переговорщик, он вызовется изображать из себя придворного, зуб даю. И если ты не хочешь отправлять его туда одного…       — Да чтоб его, — выдыхает Айден.       Потому что Ламберт отлично знает: Айден ни за что не отпустит Сашу в какое-нибудь придворное болото одного. А значит — да. Ему тоже придется учить этот чертов этикет.       Ламберт давится смешком.       — Будешь герцогиней, — поддразнивает он.       — На мне платье смотрелось бы лучше, чем на тебе, — рассеянно огрызается Айден, слишком занятый мыслью о том, как Саша будет вести его под руку — вот так, напоказ. И все будут видеть: Саша принадлежит ему. А он — Саше. — Как думаешь, когда уже не «слишком рано» дарить ему медальон?       Ламберт фыркает и легонько толкает его плечом.       — Когда вы оба будете уверены, — говорит он уже тише. — Когда перестанешь просыпаться по утрам с блядской мыслью: «Сегодня он наконец одумается и найдет кого-нибудь получше». — Затем Ламберт выразительно морщится. — Ну или хотя бы когда дойдешь до стадии «раз в три дня», а не каждое утро.       Айден хмыкает.       — Котенок от тебя не уйдет.       — В следующем году поедем на прогресс, — бормочет Ламберт. — Народу будет дохерища. И да, она любит меня. Но это не значит, что ей не может встретиться кто-то получше.       Айден задумчиво мычит.       — Ну, может и встретится, — допускает он. — Если такой вообще существует. Но, Лам… я правда в этом сомневаюсь. Много ли найдется мужиков, которые увидят в ней силу, а не только красоту?       — Ага… — тянет Ламберт и надолго замолкает, делая большой глоток «Белой Чайки». — Похоже, это как раз не то, что большинство дворян ищут в женщине.       — Учитывая, что последние недели ты как раз и изучал, чего дворяне ждут друг от друга, тебе виднее, чем мне, — замечает Айден.       Ламберт издает неопределенный звук и пожимает плечами.       — Она не ветреная, — мягко продолжает Айден. — Она выбрала тебя, Лам. Черт, если бы ей просто нужен был ведьмак — у нее было из кого выбирать. Если бы она захотела снова жить при дворе — могла бы уехать в Ард Каррайг или в Темерию к Марике — та бы с радостью приняла ее. Но ей это не нужно. Ей нужен Каэр Морхен. И ты — самый колючий ведьмак в крепости. Намеренно. Она выбрала тебя намеренно, Лам. И так просто теперь не отпустит.       Ламберт втягивает судорожный вдох.       — Намеренно, — глухо повторяет он. — Да. — Снова прикладывается к кувшину и передает его Айдену. — Саша тоже выбрал тебя намеренно.       Айден кивает.       Саша и правда выбрал его. Он прямо сказал, что не хочет знать, кто еще из ведьмаков на него заглядывается — не хочет иметь запасных вариантов, потому что доверяет Айдену. Саша спит в его объятиях, зная, что Айден защитит его от любых опасностей. Позволяет обнимать себя, прижимать к себе, целовать. Он мог бы выбрать почти любого ведьмака. Мог бы попроситься в Ард Каррайг или в Вызиму, вернуться ко двору и найти себе какую-нибудь милую юную дворянку, польщенную его вниманием. Мог бы сделать что угодно.       Но он выбрал Айдена.       Намеренно.       — Везучие же мы сволочи, а, Волк? — тихо произносит Айден.       — Ага, — соглашается Ламберт.       Айден вздыхает и прислоняется лбом к его плечу.       — Я все равно хочу притащить ему лося.       Ламберт фыркает.       — Нелепый котик, — ласково ворчит он.       Они сидят так в уютной тишине, глядя, как над крепостью поднимается луна, передавая кувшин из рук в руки, пока «Белая Чайка» не заканчивается, а время не становится таким поздним, что их возлюбленные наверняка уже ждут их обратно.

×××

      Александр довольно вздыхает и подается ближе, когда Айден забирается к нему в постель.       — Хорошо провел вечер?       — Ага, — бодро отвечает Айден. — А ты?       — Замечательно, — признается Александр.       Они с Ливи, Миленой и Лютиком, кажется, выпили чуть больше положенного, с увлечением обсуждая своих возлюбленных, — опыт для Александра, честно говоря, совершенно новый. Лютик, правда, уверял, что в его оксенфуртские годы это был почти обязательный ритуал. Александр отлично провел время и даже поймал себя на том, что наконец перестал мысленно добавлять к имени Лютика его титул. Сложно воспринимать человека с должным почтением, когда тот, захмелев, начал радостно хихикать, вспоминая, как Белый Волк позволил ему помыть его волосы.       — Я рад, — отзывается Айден, утыкаясь носом в его макушку. — Пахнешь счастьем. Приятно.       Он слегка растягивает слова — что, ну, для него редкость.       — Ты пьян? — уточняет Александр.       — Мм, самую малость навеселе, — бормочет Айден. — Полкувшина «Белой Чайки». Полосу препятствий все еще пробегу. Но… может, не с завязанными глазами.       Александр заглушает смешок, пряча лицо у его плеча.       — То есть в остальном это вполне рабочий вариант.       — Разумеется, — соглашается Айден. — Как еще нам демонстрировать врожденное превосходство над прочими Школами?       Он явно пытается звучать как напыщенный придворный — и выходит у него это… из рук вон плохо.       Александр тихо хихикает. Айден смеется в ответ — низко и мягко; от этого звука у Александра по спине пробегают приятные мурашки. Айден целует его в макушку, и Александр запрокидывает голову, ловя его губы своими. Поцелуй выходит долгим и неторопливым; Александр буквально растворяется в нем, постепенно превращаясь в лужицу чистого довольства.       — Мой Саша, — шепчет Айден, когда они отстраняются, мягко потираясь носом о его нос. — Мой сладкий, храбрый волчонок.       — Мой Айден, — откликается Александр, чувствуя себя поразительно смелым.       Айден издает тихий, очень довольный звук и снова его целует. На несколько восхитительных минут Александр полностью теряется в ощущениях, но в конце концов им все же приходится оторваться друг от друга, чтобы перевести дух. Айден с тем же удовольствием снова обнимает его за талию и утыкается носом в его волосы.       Александр делает глубокий вдох и собирается с духом.       — У меня есть один вопрос.       — Спрашивай, — без тени сомнения отвечает Айден.       Александр на мгновение прикусывает губу, а потом выпаливает:       — Почему… почему я, а не Ламберт?       Потому что Айден обожает Ламберта — это видно любому, у кого есть глаза. А Ламберт — ведьмак: сильный, смелый, умный. И пусть теперь он с Миленой, но они с Айденом дружат дольше, чем Александр вообще живет на свете…       — Учитывая, что я его очень люблю, и он меня тоже? — мягко уточняет Айден.       Александр кивает и снова прячет лицо у него на плече, прижавшись носом к теплой ведьмачьей коже, успокаиваясь от того, что Айден продолжает гладить его по спине и волосам.       В конце концов Айден тихо усмехается.       — Ну. Я и правда очень его люблю. Даже больше, чем братьев. Я полностью ему доверяю. Я бы умер за него. И уже убивал ради него. Но… ты же знаешь, какие мы вместе.       Александр, видимо, пахнет так же растерянно, каким себя и чувствует, потому что Айден снова негромко смеется.       — Я его дразню, а он меня бранит. Мы все время препираемся, подкалываем друг друга, соревнуемся, носимся, цепляемся. И я все это обожаю, ни на что бы не променял, честно, но… это не то, что нам нужно от возлюбленных. Ты видел Ламберта с Котенком.       Александр медленно кивает.       — Он… нежный.       По словам Милены, в постели Ламберт такой же — информация, которая Александру, возможно, и не требовалась, но знать все равно приятно: по крайней мере, можно быть уверенным, что его подруга в надежных руках.       — Вот именно. Нежный. Невероятный засранец, а такой нежный — я бы не поверил, если б сам не увидел. Со мной он таким быть не смог бы. Все время ждал бы, что я начну издеваться. И я, скорее всего, начал бы — я вообще-то тот еще говнюк. Мы слишком похожи — в навыках, в характере, в том, что нам интересно. Мы бы неизбежно начали мериться силами. Но кто-то вроде Котенка… или вроде тебя — вы не ведьмаки. У вас есть умения, о которых мы и мечтать никогда не посмеем. С вами мы не можем соревноваться.       — А мы не можем соревноваться с вами в… ведьмачестве, — медленно произносит Александр. — Мы вам не соперники.       Айден кивает.       — Не соперники. А значит — можно без страха подпустить вас ближе, за все наши колючие стены.       Александр издает задумчивый звук и прижимается ближе. Айден каким-то образом умудряется снова и снова превращать его слабости в достоинства; убеждать, что ему милее мягкость Александра, нежели ведьмачья сила. Это сбивает с толку — и в то же время странно утешает.       Очень немногие в жизни Александра считали, что… что его достаточно. Таким, какой он есть — застенчивым, неловким и кротким. Миколай — всегда. Ливи. Милена. А теперь… теперь и Айден. И Ламберт. И Лютик. И Леокади с остальными Мантикорами. И Арен. И мантикотята…       Мысль о том, сколько людей в Каэр Морхене относятся к нему с привязанностью, без оговорок и условий, вдруг наваливается почти оглушающе.       — Эй, волчонок, ты чего? — бормочет Айден.       Александр вдруг понимает, что плачет. Не всхлипывает — просто горячие слезы тихо скатываются по щекам, скользя на плечо Айдена.       — Я не… не расстроен, — уверяет он. — Я просто… потрясен. И польщен.       Айден вновь утыкается носом в его волосы.       — Это я польщен, мой храбрый Александр.       Александр мягко смеется.       — Похоже, нам придется согласиться, что мы оба польщены.       — Похоже на то, — усмехается Айден.       Он осторожно приподнимает голову Александра за подбородок и сцеловывает слезы с его щек. Александр издает тихий, почти бесформенный звук удивления. Айден снова усмехается и целует кончик его носа.       — Мой сладкий Саша, — шепчет он. — Так бы и съел тебя.       Александр чувствует, как его накрывает жар.       — Я мог бы тебе позволить, — едва слышно отвечает он.       Айден целует его — глубоко, жадно, так, что у Александра кружится голова. Он вцепляется в плечи своего ведьмака, словно в единственную устойчивую точку в вечно вращающемся мире.

×××

      В ту ночь Айден, разумеется, не набрасывается на своего сладкого волчонка. Они оба слегка подвыпившие, да и Айден пока не рискует предлагать что-то дальше поцелуев — Саша все еще краснеет и чуть заметно дрожит даже от самых невинных прикосновений. Когда Айден целует его глубже, наедине под мехами на своей постели, Саша раскрывается, будто цветок, но Айден готов ждать хоть целую вечность, лишь бы Саша сам почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы попросить о большем.       Что происходит… значительно раньше, чем Айден ожидает. И уж точно не вызывает у него никаких возражений.       Проходит несколько дней. Лютик снова затевает вечер с танцами, а это значит, что Айден проводит почти все время на танцполе, кружась в Сашиных объятиях. Он согрет до самых костей и удивительно счастлив рядом со своим волчонком — даже сильнее, чем обычно. Саша особенно красив в те моменты, когда забывает нервничать и просто знает, что он в чем-то хорош. Уверенность ему очень к лицу.       В какой-то момент они с Котенком даже начинают немного красоваться: занимают центр зала и показывают самые сложные движения, пока Лютик играет все быстрее и быстрее. Айден и Ламберт стоят в стороне и смотрят — с откровенным восхищением и каким-то голодным вниманием, — как их возлюбленные переплетаются в быстрых, изящных узорах танца.       — Ебать, — тихо выдыхает Ламберт, когда Саша закручивает Котенка у себя под рукой, уводит ее за спину и ловко возвращает обратно в позицию. Юбка Котенка распахивается колоколом и с шорохом кружится вокруг их ног.       — Согласен, — вторит Айден. — Мне срочно нужна юбка. Выглядит слишком круто, чтобы оставлять все веселье дамам.       Ламберт ухмыляется.       — Тебе пойдет, герцогиня.       Айден, не отрывая взгляда от танцующей пары, пихает его кулаком в плечо. Ламберт негромко рычит и толкает его в ответ, но ни один из них сейчас не горит желанием устраивать настоящую потасовку. Когда Лютик эффектно завершает мелодию, они почти одновременно пересекают зал, подхватывая своих возлюбленных на руки и осыпая их похвалами под одобрительные крики и улюлюканье остальных ведьмаков.       Айден и Саша возвращаются в покои усталые, но все еще звенящие энергией после танцев. Айден с довольным вздохом стягивает с себя одежду до нижнего белья и разваливается на постели. Саша тихо посмеивается и раздевается куда аккуратнее, меняя одежду на ночную рубаху и свободные штаны, прежде чем устроиться рядом.       Свечу они не тушат, и света хватает, чтобы Саша мог разглядеть Айдена. И хотя в купальнях они, разумеется, видели друг друга нагими, Айден давно заметил: Саша никогда не смотрит. Ни разу не позволяет взгляду опуститься ниже его плеч.       А сейчас — смотрит.       Айден лениво потягивается и даже чуть позирует, наслаждаясь тем, как в глазах его волчонка вспыхивает восхищение; и как в его запахе все явственнее проступает густая нотка желания.       Саша слегка выпрямляется и осторожно тянет к нему руку. Правда, так и не касается — пальцы неуверенно застывают над обнаженной грудью Айдена.       — Можно?       — Можно, волчонок, — убеждает его Айден. — Если мне что-то не понравится, я скажу. Но ты всегда можешь ко мне прикоснуться.       Саша робко улыбается и осторожно дотрагивается подушечками своих пальцев изогнутого шрама, пересекающего грудь Айдена.       — Можно спросить… откуда это?       — Конечно, — отзывается Айден, сцепляя руки за головой с беспечной ухмылкой. — Архигрифон. Зацепил когтями. Ламберту потом пришлось меня штопать. Кажется, я тогда выучил с десяток новых ругательств, пока он был занят делом.       — Охотно верю, — бормочет Саша, аккуратно ведя пальцами вдоль рубца. — Болит?       — Не, почти нет. А вот этот иногда ноет.       Айден слегка поворачивается, чтобы Саша увидел плотный узел шрама на боку — след от глубокой колотой раны. Он три дня провалялся в бреду, пока «Ласточка» наконец не поборола заражение.       — Королева кикимор.       — О, — выдыхает Саша, осторожно обводя пальцами контур шрама. — Звучит… особенно опасно?       Айден смеется.       — Типа того. Они любят гнездиться в болотах. Я шагнул в яму, которую не заметил, увяз, и ей хватило времени дотянуться до меня когтем. Не очень-то горю желанием повторять. Сейчас в таких случаях мы обычно даем Журавлям опробовать их новые арбалеты. Иногда выходит… грязновато, признаю, зато очень эффективно.       — Грязновато? — настороженно переспрашивает Саша.       — В прошлый раз, когда я ходил в патруль с Журавлем, с неба потом буквально сыпались ошметки туши. — Айден снова лениво откидывается и ухмыляется своему волчонку. — Даже по ведьмачьим меркам это довольно отвратительно.       — Фу, — смеется Саша.       Айден смотрит на него снизу вверх с хитрой улыбкой.       — Странно, но именно это я не очень-то хочу слышать от милого юноши в своей постели, — поддразнивает он.       Саша издает удивленный звук и тут же зажимает ладонью рот, пытаясь заглушить смех.       — Я бы никогда не сказал такого о тебе, — заверяет он. — Ты… ты красивый.       Айден чувствует легкий прилив жара к собственным щекам.       — Спасибо, — мурлычет он, стараясь не выглядеть смущенным.       Саша заливается румянцем и одаривает его своей милой, застенчивой улыбкой. А потом прикусывает губу, делает шумный глубокий вдох и спрашивает:       — А какие звуки ты любишь слышать от юношей в своей постели?       Айден облизывает губы.       — Любые, означающие удовольствие, — отвечает он. — Можно мне прикоснуться к тебе, волчонок?       — Да, — выдыхает Саша.       Айден приподнимается, перекатываясь, чтобы опереться на одну руку и нависнуть над Сашей. Тот тихо ахает от неожиданности, но затем улыбается и тянется, проводя пальцами по бороде Айдена и вниз по горлу, раскрывая ладонь на его груди.       Айден замирает, ожидая, что Саша сделает дальше.       — Ты очень теплый, — бормочет тот, медленно скользя ладонью по груди Айдена, будто гладит настоящего кота. Айден невольно подается навстречу его прикосновению и улыбается. — Милена сказала, что это ведьмачья особенность.       — Мутагены, — кивает Айден. — Мы не так легко мерзнем, как люди. Поэтому из нас получаются отличные грелки в постели.       Он выразительно подергивает бровями, давая понять, что имеет в виду во всех смыслах, и Саша возмущенно фыркает. Его пальцы все еще касаются груди Айдена, задерживаясь на шрамах.       — И правда, — тихо откликается он, поднимая взгляд. — Ты очень теплый. И у тебя такой медленный, ровный пульс… я даже во сне его слышу — как далекий барабан. И это каждый раз напоминает мне, что в твоих объятиях я в безопасности.       Айден тяжело сглатывает. Саша смотрит на него так доверчиво — ореховые глаза, разрумяненные щеки; его слова попадают прямо в сердце, словно бережно оборачивая эту израненную штуку во что-то бесценное.       — Всегда, — обещает Айден. — Со мной ты всегда в безопасности.       — Я знаю, — спокойно отзывается Саша. Твердо и уверенно — точно так же, как ведет во время танцев. — Прикоснешься ли ты ко мне, любовь моя?       Айден не уверен, как назвать тот низкий звук, который вырывается из его глотки, но у Саши от него мгновенно темнеет взгляд, а щеки розовеют пуще прежнего, и его запах становится восхитительным от похоти.

×××

      Александр не совсем понимает, чего ожидать, когда разрешает Айдену прикоснуться к нему так, как тому захочется. Он знает — по крайней мере, ему так кажется, — что Айден хочет возлечь с ним. Александр не может улавливать запах вожделения, как ведьмак, но видит жар в его взгляде, ту готовность, с которой Айден целует его при любой возможности, слышит бесконечные шутки про постельные подвиги — и все это кажется ему вполне ясными признаками желания.       По словам Милены, Ливи и Лютика, Айден вряд ли сделает что-то, что Александру по-настоящему не понравится. До сих пор тот ни разу не переходил границ, и все трое уверяли, что возлюбленные-ведьмаки остановятся в ту же секунду, стоит человеку лишь чуть-чуть проявить дискомфорт.       Но главное — Александр доверяет Айдену. Свое сердце, свою безопасность, свою честь. Доверить тело кажется самым естественным продолжением.       Айден целует его — и Александр с удивлением понимает, что почти привык к его поцелуям. Да, все еще немного ошеломляюще, восхитительно и головокружительно приятно, но уже не шокирует так, как в самом начале. Александр узнал, что нравится ему самому и что нравится Айдену; он наконец чувствует ритм — как новый, удивительный танец, который начинает осваивать.       А затем Айден отстраняется и тянет за край его ночной рубахи. Александр приподнимается, неловко выпутывается из нее с небольшой помощью и не слишком-то элегантно плюхается обратно на постель. Мгновения хватает, чтобы он снова задумался о том, что слишком мягкий, слишком пухлый, чтобы кто-либо из ведьмаков хоть раз взглянул на него с вожделением…       Айден издает низкий, отчетливо голодный звук.       Александр поднимает взгляд и видит, как ненасытно Айден смотрит на него: солнечно-желтые радужки сузились до тончайших колец вокруг огромных темных зрачков.       Александр должен бы испугаться. Наверное, испугался бы, если бы полностью не доверял Айдену. Но он доверяет — и потому это не страшно, а… волнующе. Когда на тебя смотрят вот так. Когда Айден вот так на него смотрит.       Александр вряд ли смог бы так же изящно растянуться на постели, как его ведьмак — с той ленивой, опасной грацией большой кошки, — но ему и не нужно. Айден скользит взглядом по его телу с тем же неприкрытым желанием, даже когда Александр просто лежит, ничего не делая.       А вот руки Айдена, когда он наконец касается его, оказываются поразительно нежными. Он трогает Александра так, будто тот сделан из стекла или фарфора — бесценный и хрупкий, — и в то же время с тем тихим удовольствием, с каким обычно гладит мягкий мех его пальто.       Ладони Айдена шершавые от мозолей, и эта легкая шероховатость удивительно приятно ощущается на коже. Его прикосновения не опускаются ниже пояса — вместо этого он, кажется, намерен исследовать каждый дюйм груди и живота Александра. Он ухмыляется, когда Александр подается навстречу его рукам, тихо посмеивается, когда тот вздрагивает от щекочущего движения пальцев, и почти мурлычет, когда Александр ахает и невольно выгибается под особенно приятным прикосновением.       А затем Александр решается попробовать коснуться Айдена так же, как Айден касается его…       О.       Вот почему Айдену это так нравится.       Теплая кожа под пальцами, тихие вздохи, которые Айден не успевает сдержать, то, как его глаза на мгновение распахиваются, а потом сами собой закрываются от удовольствия — все это оказывается невероятно… правильным.       Доставлять такое удовольствие Айдену, чья кожа носит на себе следы всех страданий его долгой жизни…       Александр вспоминает слова Лютика, сказанные несколько дней назад: что его величайшая радость — заботиться о Белом Волке и лорде Эскеле. Тогда Александр не особо понял, что тот имел в виду. Ему казалось, что речь об обратном — ведь именно этого, как он думал, хотят ведьмаки: заботиться о своих возлюбленных, беречь их, быть нежными.       Но Лютик имел в виду совсем другое.       Это непередаваемая честь — иметь возможность быть ласковым с ведьмаком. С его натруженными ладонями, множеством шрамов и удивительно чистым сердцем.       В какой-то момент Айден растягивается рядом, и они оба поворачиваются на бок; дыхание Айдена касается губ Александра. Их руки двигаются сами собой, свободно, без спешки. Все выходит не таким откровенно плотским, как ожидал Александр. Скорее… чувственным. Медленные прикосновения, неторопливые поглаживания, ощущение теплой кожи под пальцами — остатки его нервозности постепенно утекают, как вода из треснувшего кувшина, оставляя только спокойное, тихое счастье. От того, что он здесь. С Айденом.       И, к некоторому удивлению, ощутимое возбуждение — но его оказывается довольно легко игнорировать.       Ровно до тех пор, пока одна из рук Айдена, до этого лениво выводившая узоры на боку Александра, не скользит ниже и не накрывает его член через ткань штанов.       Александр издает громкий, совершенно постыдный звук и, потеряв равновесие, с глухим шлепком опрокидывается на спину.       Айден смеется — не насмешливо, а так, будто до безобразия доволен собой — и нависает над ним с широкой, хищной ухмылкой.       — Сладкий волчонок, — мурлычет он.       Его ладонь очень теплая и ощущается донельзя непривычно; Александр не может удержать жалобный стон.       — Волчонок, — хрипит Айден, прежде чем наклониться и завлечь его в поцелуй.       Александр вцепляется в его плечи, дрожа всем телом, пока Айден продолжает трогать его — не полноценными движениями, а скорее крошечными поглаживаниями, от которых по телу Александра прокатываются целые волны наслаждения.       Единственная связная мысль, которая остается в его голове, — он не хочет испачкать нижнее белье.       Александр отпускает плечо Айдена и судорожно хватается за завязки своих штанов. Айден снова смеется, явно наслаждаясь происходящим, убирает руку — Александр тихо скулит от потери тепла, — и его пальцы присоединяются на завязках. Александр толком не понимает, как именно, но вот его штаны уже распущены, белье сдвинуто в сторону, и горячая ладонь Айдена накрывает его член.       — Вот так, — бормочет тот, не сводя с Александра томного, голодного взгляда. — Позволишь, волчонок? Позволишь увидеть, как ты кончаешь для меня? Пожалуйста?       Александр неловко кивает, а дальше все происходит довольно быстро — он может стыдиться этого позже, потому что всего несколько точных движений теплой ладони Айдена на его члене, и Александра накрывает с головой. По всему его телу проходит дрожь, а затем охватывает прилив удовольствия, и Александр срывается в скулеж, густо кончая в кулак Айдена.       Айден целует его в этот момент, ловит губами те звуки, которые Александр не в состоянии сдержать, и отвечает собственными хриплыми стонами.       — Красивый, — выдыхает он ему в губы. — Мой сладкий волчонок, мой прекрасный Саша, боги, посмотри на себя…       Александр лежит, задыхаясь, пока волна ошеломляющего наслаждения постепенно отступает. Айден снова целует его, а затем чуть приподнимается и подносит липкую ладонь к своим губам, вылизывая собственные пальцы дочиста.       Александр смотрит на него в странной смеси шока и возбуждения.       Люди и правда так делают?       Это вкусно?       И видел ли он когда-либо в своей жизни что-то настолько поразительно красивое, как Айден, медленно облизывающий свои длинные, умелые пальцы, с потемневшим взглядом и таким самодовольным выражением лица, что в голову приходит только одно сравнение: кот, дорвавшийся до сливок?

×××

      Айден уверен, что вечер просто уже не может стать еще лучше. Он прикоснулся к Саше, видел, как тому хорошо, и даже почувствовал вкус его удовольствия.       Саша лежит почти нагой на его постели — раскрасневшийся, запыхавшийся, до невозможности красивый. Мир вдруг оказывается удивительно прекрасным местом, и Айден буквально купается в запахе вожделения и — едва уловимом, но отчетливом, драгоценнее двимерита — меда. Меда на теплом хлебе. Аромат пока еще не такой сильный, не такой густой, как у Котенка с Ламбертом или у Лютика с его Волками, но вот он, прямо здесь, в воздухе.       Айден уверен, что может опьянеть от этого запаха.       Только вот Саша внезапно садится, выглядя нервным, но решительным, и произносит:       — Могу я… ответить тем же?       Самый вежливый, блять, способ, который Айден когда-либо слышал в своей жизни, чтобы спросить, можно ли ему подрочить. Разумеется, его вежливый волчонок умудрился найти учтивую формулировку и для этого. Айден любит его — до безумия.       — Конечно, — отвечает он, поднимаясь с кровати ровно на секунду, чтобы стянуть с себя белье, а затем снова разваливается на постели рядом с Сашей, ухмыляясь ему снизу вверх. — Я весь твой.       Эти слова куда правдивее, чем Саша, возможно, осознает, но он наклоняется для поцелуя, и этого вполне достаточно.       Его руки медленно скользят по телу Айдена — осторожные, мягкие и нежные; так, как с ведьмаками обычно не обращаются. У Айдена перехватывает дыхание: он ахает и дрожит под этими неуверенными прикосновениями.       Когда Саша наконец обхватывает его член, то выглядит почти ошеломленным собственной смелостью. Его ладонь мягкая, без мозолей, движения неловкие, неопытные — но Айдена все равно пробирает дрожь, как осиновый лист на ветру.       Блять. Блять. Что же этот сладкий волчонок творит с ним.       Через мгновение Саша хмурится.       — Угол совсем не такой, к какому я привык. Прости, что я так неуклюж…       — Тише, волчонок, — выдыхает Айден, собирая в кучу расплывающиеся мысли, которые в основном состоят из сплошного «мягко-сладко-нежно-хорошо-так хорошо». — Угол. Точно. — Он перекатывается на бок и неопределенно машет рукой себе за спину. — Прижмись ко мне сзади и попробуй так. Наверное, будет проще.       Саша осторожно устраивается позади. Айден вздыхает и медленно откидывается назад, позволяя себе опереться на него. И, что любопытно, эта позиция, похоже, успокаивает Сашу. Он делает глубокий вдох, обвивает Айдена рукой за талию, целует его в плечо, а затем приподнимается, чтобы видеть, что делает.       Его постепенно обмякающий член упирается Айдену в ягодицы — и это настолько отвлекает, что Айден даже вздрагивает, когда Саша вновь обхватывает его член.       — Ебать!       Саша тихо смеется — теплое дыхание касается кожи Айдена.       — Так и правда удобнее, — шепчет он; его рука начинает двигаться — осторожно, размеренно.       — Рад… рад это слышать, — выдыхает Айден, изо всех сил стараясь удержаться за остатки связных мыслей, пока его окутывает запах Сашиного вожделения, тепло его тела и это чертовски приятное ощущение мягкой ладони на своем члене. Такое бережное, каким Айден с собой обычно не бывает. Бля, он так долго не протянет.       — Ты очень красивый, — бормочет Саша ему прямо в ухо. — Я мог бы смотреть на тебя вечно.       — Да? — сбивчиво отзывается Айден. — Тебе нравится, когда я выставляю себя напоказ для тебя, волчонок? О боги…       Саша чуть меняет движение, проворачивая запястье возле головки, — пальцы легко скользят благодаря выступившему предэякуляту.       — Мне нравится делать тебе хорошо, — шепчет он так, будто это тайна. — Нравится знать, что я могу.       — Можешь… о… можешь делать со мной все, что захочешь, волчонок… блять, — хрипит Айден, подаваясь бедрами в кулак Саши, а затем назад — потираясь о его мягкий член ягодицами.       Саша заметно сглатывает и наклоняется, касаясь губами ушной раковины Айдена.       — Позволишь мне посмотреть, как ты кончаешь? — выдыхает он.       — Ебать, — снова рычит Айден.       Он кончает, изливаясь на Сашины пальцы и простыни под ними, не в силах сдержать дрожь от силы накатившего удовольствия, и переворачивается обратно на спину еще до того, как волна начинает отступать, чтобы притянуть Сашу для поцелуя.       — Саша, Саша… блять, как хорошо, — бормочет Айден в его губы. — Ты такой замечательный, мой сладкий волчонок, мой идеальный Александр.       Саша целует его в ответ, заливаясь беззаботным смехом; проходит немало времени, прежде чем Айден находит в себе силы отыскать тряпки и воду, чтобы привести их в порядок.       Засыпает он в ту ночь с Сашей в объятиях — довольным, теплым, пахнущим счастьем и едва уловимо медом — и Айден чувствует себя, пожалуй, счастливее, чем когда-либо за всю свою жизнь.

×××

      Милена улыбается Александру, когда он опускается в воду рядом.       — У тебя вид человека, довольного жизнью, друг мой.       Александр чувствует, как краснеет, но улыбается в ответ.       — Так и есть.       — Прекрасно, — произносит Милена, мягко похлопывая его по плечу. — Я так рада видеть тебя счастливым.       — Мы все рады, — тепло подхватывает Лютик. — И то, что вы вдвоем устроили вчера, было просто великолепно! Если вы начнете давать уроки танцев, уверяю, очередь из ведьмаков выстроится мгновенно.       — Возможно, и правда стоит, — задумчиво замечает Милена. — По крайней мере тем, кто поедет на прогресс в следующем году, не помешало бы знать как можно больше распространенных танцев.       — Совершенно верно, — соглашается леди Йеннифер.       — Саша? Ты бы согласился взять еще одно занятие? — спрашивает Лютик.       — Я еще и первое-то не начал, — напоминает Александр.       Лютик легонько хлопает себя по лбу.       — Точно! Я знал, что что-то забыл. Весемир вчера днем говорил, что наставники сумели перестроить расписание и хотят, чтобы ты начал занятия уже с начала следующего цикла — через три дня. У меня есть копия расписания, отдам после завтрака. Ты будешь работать с мутировавшими мальчиками пять вечеров в неделю: по одному уроку на каждый год.       Александр кивает.       Звучит, признаться… немного пугающе, но у него есть программа занятий, и он сумел обучить Ламберта — так что Александр очень надеется, что все окажется не таким уж страшным.       — Я буду в группе четырнадцатилетних, — радостно сообщает принцесса Цири. — И обещаю, что в твоем классе не будет никаких гусиных проделок.       — Спасибо, — отвечает Александр, не в силах сдержать улыбку. Вот уж действительно обещание, которого он не ожидал бы ни при одном другом дворе — ни самой необходимости в нем, ни готовности наследницы престола его дать.       — Заметь, она не уточнила, что не будет проделок не гусиного характера, — замечает леди Йеннифер, с усмешкой глядя на принцессу.       Та хихикает с озорным блеском в глазах.       — Надо же оставить себе лазейку, — бодро заявляет она. — Лютик говорит всегда оставлять лазейку!       — Чему ты учишь нашего детеныша? — с притворным возмущением спрашивает леди Йеннифер у Лютика.       Александр прикрывает рот, чтобы скрыть улыбку, наблюдая за их перепалкой. Доброта леди Трисс во многом помогла ему избавиться от прежнего страха перед магами, но и то, как леди Йеннифер по утрам в купальне легко и тепло общается со своими близкими, тоже сыграло свою роль.       После завтрака он поднимается вслед за Лютиком в его покои, в который раз забавляясь видом груды пергаментов на столе и стульях. Лютик использует эти комнаты скорее как кабинет и гардеробную — по собственному признанию, с тех пор как они с Белым Волком стали возлюбленными, он здесь не ночует — но раз ему нужно и рабочее место, и где-то хранить одежду, а поближе к покоям Волка свободных комнат нет, оставить эти вполне разумно.       Александр все чаще задумывается, не спросить ли у управляющего Кельнера, найдется ли свободная комната рядом с Айденом, чтобы устроить там кабинет, ведь в своей спальне Александр все равно больше не спит. Но из ее окон открывается такой красивый вид, и так не хочется переносить кормушку и путать птиц…       Впрочем, сам Айден не предлагал Александру переселиться к нему, а значит, пока этого не случилось, Александр не будет ломать голову, стоит ли ему вообще сохранять за собой свои покои.       — Вот оно! — торжествующе объявляет Лютик, выуживая лист пергамента с вершины одной из стопок. — Знаешь, мне определенно нужна своя Ливи, — задумчиво добавляет он, оглядывая завалы. — В смысле, образцовый секретарь. Будем надеяться, что на прогрессе удастся найти кого-нибудь подходящего.       Александр с опаской косится на груды бумаг.       — Вообще-то всем членам совета не помешали бы секретари, — замечает он. — И, пожалуй, главам Школ тоже.       — О, вот это будет весело, — ухмыляется Лютик. — Уговорить Ивара принять секретаря будет почти так же сложно, как и найти того, кто не сбежит при первой же встрече с ним!       Александр вынужден признать: лорд Ивар, глава Змей, и впрямь человек устрашающий. Разноцветные глаза, вечная угрюмость, сила и скорость, почти сравнимые с Белым Волком, — все это производит сильное впечатление. Найти ему секретаря будет задачей не из легких.       — Я слышал, что сейчас те, кто не доучивается в Аретузе, нередко идут работать писарями или секретарями при влиятельных людях, — предлагает он. — Возможно, тот, кто почти стал магом, найдет в себе… смелость служить лорду Ивару.       — Превосходная мысль! Конечно, придется сделать акцент на том, кто не лишен моральной составляющей, но идея отличная, — оживляется Лютик, задумчиво постукивая пальцем по губам. — Поговорю с Йен, может, она что-то подскажет. Спасибо, Саша, это чертовски дельное предложение. — Он широко ухмыляется. — Ты невероятно полезный человек, Александр, родич Мантикор.       — Приятно… быть полезным лордам, которым действительно стоит служить, — застенчиво признается Александр.       Ухмылка Лютика превращается в теплую улыбку.       — Правда ведь? Я однажды назвал своего любимого владыку «куда более достойным королем, чем король Редании», — еще до того, как тот стал для меня кем-то большим. И до сих пор готов подписаться под этими словами.       Александр улыбается в ответ.       — Белый Волк — лучший король из всех, да. Но он не единственный лорд в этой крепости, и я бы счел и тебя, и лорда Эскеля более чем достойными верности любого честного человека.       Лютик заметно краснеет.       — Я даже не могу обвинить тебя в лести! — жалобно восклицает он и делает шаг вперед, чтобы перехватить Александра за руки и по-родственному поцеловать его в обе щеки. — Любой лорд почел бы за честь иметь такого человека на службе, друг мой. Как и я.       Александр склоняет голову, чувствуя, что краснеет не меньше самого Лютика.       — Пожалуй, мне стоит пойти и убедиться, что учебный план готов к исполнению.       — А мне — дописать балладу о том, как Лето задушил утковола, — соглашается Лютик. — Пытаюсь понять, сколько синонимов к «невероятно огромный» можно впихнуть в одну песню.       Александр ухмыляется.       — Ты описываешь Лето или утковола?       — Да, — сухо отвечает Лютик.       Они оба все еще смеются, когда Александр выходит из комнаты.