Каждому нужен хозяин

      На кухне было тихо и на удивление спокойно. Печка гудела, разгоняя по комнате тепло, Олег сидел, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем, и смотрел не в окно, где лениво начинало темнеть, а напротив.              Влад сидел на своем обычном месте у окна, на старом деревянном стуле с высокой спинкой — Олег когда-то сам подложил туда подушку, потому что сидеть на голом дереве было жестко, а Влад, если уж приживался где-то, любил, чтоб было удобно. Сейчас он сидел развалившись, вытянув длинные ноги лодыжка на лодыжку, и выглядел так, будто этот стул, эта кухня, этот дом вообще всегда были его. В одной руке держал блюдце с вареньем, в другой ложку, и ел медленно, смакуя, с каким-то нереальным удовольствием растягивая этот сладкий вкус, словно только это и удерживало его в реальности.              Олег смотрел и в какой-то момент поймал себя на том, что просто завис. Уставился и не может оторваться — ну как так, блять? Он вроде уже привык, что Влад ест, пьет чай, молча пододвигает кружку, требуя добавки, может даже принюхаться к чему-нибудь и скривиться, если не нравится. И это одновременно бесило и завораживало. Потому что Влад — холодное существо, с этим вечно бледным лицом и почти прозрачной кожей — но все, что Олег ставил на стол, исчезало. В этом холодном теле, которое по всем законам физики не должно было ничего переваривать, все равно что-то происходило. Олег однажды не выдержал этого диссонанса и спросил в лоб, потому что ну не может же быть, чтобы он просто так жрал, как обычный человек, когда внутри у него вообще ничего не работает.              — Ты даешь — я беру, — Влад тогда даже не посмотрел на него, продолжая жевать какой-то пирожок, который Олег купил по дороге домой просто потому что захотелось, просто потому что пахло детством. — Это плата, Олег. Откуп за ритуалы. Ты кормишь меня — я кормлю тебя силой. Все честно.              Честно.              Олег хмыкнул, обжигая пальцы о горячий фарфор, хотя чай там давно уже был комнатной температуры. В их мире это слово значило совсем не то, что у нормальных людей. Здесь честность измерялась не словами, а кровью, ритуалами и тем, сколько боли ты готов переварить, чтобы тот, кто рядом, просто сидел и ел на твоей кухне.              Сегодня на блюдце перед Владом лежала горка темно-красного варенья с крупными ягодами, которые он вылавливал ложкой отдельно, будто специально откладывая самое вкусное на потом. Зачерпнул, отправил в рот, прикрыл глаза всего на секунду — и Олег снова завис. Потому что на этом вечно каменном лице, когда Влад не работал на публику и не скалился на него в своей привычной манере, вдруг проступило что-то почти живое. Такое редкое, почти неуловимое удовлетворение, граничащее с чем-то совсем уж невозможным — со спокойствием, что ли. И Олег готов был залипать на это часами, потому что видел Влада разным: злым, раздраженным, с этим безумным блеском в глазах после ритуалов, но таким — сытым, расслабленным, почти домашним — он его видел от силы пару раз за все время их существования вместе.              Ему даже показалось на секунду, что Влад сейчас замурлычет, как тот самый здоровенный черный кот, который нагло занял твое кресло и смотрит на тебя с таким видом, будто это ты тут лишний. Нажрался сметаны, развалился и довольно щурится, требуя, чтобы его гладили, хотя у самого на морде написано, что он тебя сразу цапнет, если только посмеешь руку протянуть.              От этой мысли внутри екнуло то ли смехом, который просился наружу, то ли чем-то более вязким, как это вишневое варенье на блюдце. Чем-то, что Олег боялся называть вслух даже про себя, потому что стоит дать этому имя и оно обретет силу, а силы в их отношениях и так было через край.              — Хорошее, — сказал Влад, не открывая глаз. — Кисло-сладкое, настоящее, а не эта магазинная хуйня. Где берешь?              Олег дернул плечом, отводя взгляд, чтобы не пялиться так откровенно.              — Агриппина принесла. Летом наварила, говорит, вишни в том году было — завались, девать некуда.              Влад кивнул, снова зачерпнул, и Олег все-таки не выдержал — скосил взгляд. Смотрел, как ложка исчезает за тонкими губами, как дергается кадык, когда тот глотает. Странное, пиздец какое завораживающее зрелище. Как огонь, как вода, в которую можно пялиться бесконечно, забыв обо всем на свете. Влад сейчас притворялся ручным, но Олег-то знал: это ровно до тех пор, пока ему это выгодно. Пока варенье не закончится. А закончится оно — и снова включится этот бесовской режим, когда рядом с ним находиться и хочется, и страшно одновременно.              Он в последнее время вообще слишком много об этом думал. О том, что Влад правда становится чуточку живее, когда находится здесь. Когда Олег кормит его, когда просто молча сидит рядом, позволяя этому вечно холодному телу хоть немного согреться. И каждый раз после этого внутри разливалось что-то, от чего хотелось или бежать без оглядки, или схватить Влада за шиворот, вжать в стену и целовать до тех пор, пока этот вкус не въестся в язык навсегда, пока не перестанет иметь значение, чей это был сон, а чья — реальность. Олег поспешно глотнул остывшего чая, но ощущение не смывалось, а только размазывалось по стенкам еще сильнее, въедаясь в кожу, смешиваясь с тем самым вкусом, который он помнил слишком хорошо, потому что пересматривал этот сон сотни раз, потому что просыпался с этим привкусом на губах и лежал, сжимая пальцы в кулаки, пока не проходило.              Он ведь все прекрасно понимал. Влад — самый опасный хищник в его жизни, даже сейчас, с ложкой в одной руке и блюдцем варенья в другой. Он появлялся всегда внезапно, брал все, что ему нужно, и сваливал, оставляя после себя только гребаную пустоту и воспоминания о том, как эти бледные губы смыкались вокруг ложки, как этот вкус оставался на языке, как потом снилось то, что никогда не случалось наяву, но отчего все равно хотелось выть. Олег знал это. Знал, сука, каждой клеткой, каждым сраным нервом, но продолжал смотреть, потому что отлипнуть от этого зрелища было просто нереально. Потому что даже осознавая всю глубину собственного идиотизма, он готов был кормить Влада этим вареньем каждый день. Каждый блядский день, лишь бы тот продолжал сидеть на этом стуле, жмуриться от удовольствия и делать вид, что все это — по-настоящему.              — Вкусно, — выдохнул Влад, облизнул губы и снова потянулся за добавкой. — Передай Агриппине, что я готов на ней жениться.              — Обойдешься, — фыркнул Олег и отвернулся к окну, чтобы Влад не увидел, как дернулись уголки губ.              Тот продолжил есть, и Олег, пользуясь тем, что он снова прикрыл глаза, расслабленно откинувшись на спинку стула, опять перевел взгляд. Смотрел на то, как Влад вылавливает ягоды, как откладывает их на край блюдца, как потом собирает на ложку все сразу, отправляя в рот, и в этот момент Олег почти чувствовал этот кисло-сладкий вкус, который снился ему ночами, от которого он просыпался с пульсирующим членом и пустотой в груди.              — Чего пялишься? — не открывая глаз, вдруг спросил Влад, облизывая ложку. — Боишься, что без твоего варенья я рассыплюсь?              — Боюсь, что подавишься, — огрызнулся Олег, но беззлобно, скорее по привычке.              Влад хмыкнул, открыл глаза и посмотрел на него в упор так, что захотелось отвести взгляд. Но Олег выдержал, даже бровью не повел. Слишком много месяцев он учился смотреть в ответ. Слишком много ночей провел, чувствуя этот взгляд даже сквозь сон, даже когда никого не было рядом.              — Не дождешься, персик, — Влад отодвинул пустое блюдце, довольно, по-кошачьи щурясь. — Меня так просто не возьмешь.              Олег хмыкнул.              — А ты любишь? — Влад спросил это так внезапно, что Олег даже не сразу понял, о чем речь, пришлось переспрашивать взглядом. — Ты любишь вишню?              Олег повел плечом, потому что правда никогда об этом не думал. Еда для него всегда была чем-то второстепенным, ну там, топливо, без которого организм просто сдохнет в самый неподходящий момент, а думать о вкусах, когда вокруг столько всего навалилось, как-то не приходилось, да и смысла особого не было — ну вишня, ну не вишня, какая разница. Только вот сейчас, когда Влад спросил, в голове снова всплыл тот сон, где губы пахли этим вареньем, где вкус оставался на языке после пробуждения, и Олег понял, что не знает, любит ли он вишню вообще, но вкус Влада, смешанный с этим вареньем — да, этот вкус он любил.              — Не знаю. Нормально, наверное. Не задумывался, если честно.              — А ты задумайся, — Влад смотрел на него так, будто пытался залезть в голову, хотя для этого ему и смотреть было не обязательно, — О чем ты вообще думаешь, когда ешь? Или ты, как и все эти... люди, просто жуешь и глотаешь, не замечая ничего вокруг?              — Я думаю о деле. О том, что надо сделать, о завтрашнем дне, о...              — Обо мне, — перебил Влад просто.              И это даже не вопрос, просто констатация факта, от которой у Олега внутри все сжалось, потому что Влад прав. Он думал о нем, когда ел, когда пил чай, когда закрывал глаза и проваливался в сон, где чужие губы пахли вишней и Олег кончал от одного только этого вкуса, от одного только ощущения, что Влад рядом, что он есть, что он здесь, на его кухне, на его стуле, с его ложкой в руке. Олег молчал, потому что врать не умел, а признаваться в том, что тот заполнял собой вообще все мысли, даже те, где его быть не должно — страшно.              Влад вдруг резко поднялся из-за стола, и Олег даже моргнуть не успел, как тот уже нависал сверху, перекрывая собой свет. От этой близости, от этого холодного запаха, на который Олег подсел уже давно и плотно, внутри разгонялась какая-то дикая волна, от которой в висках начинало шуметь. Влад медленно, почти лениво протянул руку к его лицу, провел пальцем по щеке, задевая самый уголок губ, и Олега прострелило током от этого прикосновения так сильно, что пришлось вцепиться пальцами в собственную ногу под столом, чтобы не сделать какую-нибудь херню. А Влад даже не пытался сделать ничего особенного, просто убрал с его кожи каплю вишневого сока, о которой Олег даже не подозревал.              — Измазался, неряха.              На подушечке пальца осталась темно-красная капля. Влад поднес руку к губам и медленно слизнул, даже не отрывая взгляда от лица напротив. Олег сидел не дыша, вплавившись в стул, потому что любое лишнее движение могло разрушить эту секунду к чертям, а сердце билось ровно, спокойно, будто так и надо, будто этот холодный палец на щеке, этот тяжелый взгляд, от которого хотелось одновременно спрятаться и провалиться в него с головой — будто все это уже стало частью его жизни. Такой же привычной, как утренний чай, как вечерняя молитва, которую он читал уже на автомате, не вкладывая смысла, потому что все мысли были заняты совсем другим.              — Вишня даже через кожу чувствуется, — Влад сказал это задумчиво, будто сам с собой разговаривал, но глазами продолжал сверлить, — Странное ощущение. Ты и пахнешь ею, и еще чем-то... чем-то, что я даже распознать не могу.              — Может, это я сам. То, что от меня осталось.       — Может, — Влад согласно качнул головой, не отводя взгляда, — Береги это. Что бы там ни было.              И улыбнулся — чуть-чуть, только уголками губ, но в этой улыбке проскочило что-то такое теплое, почти человеческое, чего в нем, в принципе, не должно было существовать.              — Ты сегодня какой-то ручной, — протянул он почти мурлыча, — Аж не похож на себя. Где вечно взъерошенный комок нервов, которого я изо дня в день созерцаю?              Олег только хмыкнул, опуская взгляд на кружку, пальцами гладя керамический бок, чтобы хоть чем-то заняться.              — Просто ты перестал меня наконец дергать.              — Я никогда тебя не дергал, — Влад даже палец поднял, будто собрался прочитать лекцию, — Я тебя направлял. Чувствуешь разницу, Олег? Ты же у нас медиум, должен такие тонкие материи улавливать, а не...              — Ага, — перебил Олег, усмехаясь, — Направлял ты меня. Прямиком к реке, в прорубь. Отличная навигация, Влад, компас из тебя — закачаешься. Особенно когда тонуть совсем не планировалось.       — Сам полез, — Влад пожал плечами так, будто речь шла о чем-то совсем незначительном, — Я только помог не захлебнуться окончательно. И между прочим, — палец снова взлетел в воздух, — научил тебя границы ставить. Этому вообще в школах не учат, если что. А ты сидишь тут, неблагодарный, чаек попиваешь, спасибо даже не скажешь. И где справедливость, я тебя спрашиваю?              Олег открыл рот, чтобы ответить, выдать что-то колкое, привычное, но Влад вдруг отвел взгляд, словно что-то вспомнив, и его голос стал совсем другим — будничным, почти рассеянным.              — Кстати. Саша же скоро приедет.              Олег замер. В груди, там, где только что было тепло и спокойно — иначе как спокойствием это и не назвать — что-то екнуло, оборвалось и покатилось куда-то вниз, оставляя после себя холод.              — Чего?       — Саша. Твой брат. Приезжает сегодня, — он соизволил перевести взгляд на Олега, и в этом взгляде не было ничего, кроме легкого, почти издевательского удивления, — А ты не в курсе, что ли?              — Откуда, блять, я могу быть в курсе?! — Олег подорвался с места так резко, что едва не врезался лбом в чужой подбородок. — Он мне не звонил, не писал, мы вообще…              Он заткнулся так же резко, как начал говорить. Они с Сашей не общались с того самого дня, когда старший стоял на пороге этого дома и смотрел на него абсолютно пустым взглядом, роняя слова, каждое из которых резало по живому: «Когда ты станешь ему не нужен — звонить будет некому. Ты сам всех оттолкнул». Дверь тогда захлопнулась, отрезав Олега от всего, что было «до», и остался только Влад.              Как всегда.       — Ой, — голос его звучал ровно, даже виновато — ну насколько Влад вообще может звучать виновато, — А я забыл сказать. Реально, забыл. Сейчас приедет, — он даже на часы глянул для убедительности, — минуты через три, наверное. Уже от остановки топает.              Олег смотрел на него и чувствовал, как внутри все рушится к херам.              Еще минуту назад было хорошо — по-настоящему хорошо, тепло, правильно — а сейчас его окатило ледяной водой, от которой перехватывало дыхание и начинало мелко потряхивать где-то глубоко внутри. Это даже предательством не назовешь, это хуже. Это просто напоминание, что Влад живет в своей собственной реальности, где «забыл сказать» — не косяк, не ошибка, не подстава даже, а просто данность. Ну забыл и забыл, подумаешь. Может проверка, может способ развлечься, пока Олега выкручивает от этой новости.              — Ты… — начал было Олег, но договорить ему не дали.              — Сядь, — перебил Влад. — Сядь и выдохни, я сказал. Все нормально. Справишься, никуда не денешься.              Олег не сел. Так и стоял, вцепившись пальцами в край стола до белесых полумесяцев на костяшках, и смотрел на дверь, словно она могла распахнуться в любую секунду и поглотить его целиком. Сердце колотилось где-то в глотке, отдаваясь противной пульсацией в висках, а внутри снова заныло знакомое чувство тревоги, которое он научился распознавать с закрытыми глазами. Выворачивало наизнанку так, что Олег даже не сразу понял, когда его усадили на этот дурацкий стул. Просто в какой-то момент деревянная спинка уперлась в лопатки, а на плечи легли тяжелые ладони, прибивая к месту, не оставляя шанса сорваться и сбежать.              Влад тут же оказался на корточках напротив, заглядывал снизу вверх прямо в глаза, как он любил. Он всегда так делал, говорил, что так видно больше. Олег никогда не понимал, что именно там можно разглядеть, но сейчас было абсолютно плевать. Холодные пальцы легли на скулы, большими уперлись куда-то в виски, туда, где паника билась бешеным пульсом, разнося по телу мелкую противную дрожь.              — Ты справишься, — Влад повторил это снова, глядя прямо в глаза. — Ты же сильный. Сильнее, чем думаешь. Не тот мальчишка, который шарахался от собственной тени по углам, боясь, что там кто-то есть. Ты самостоятельно избавился от тех, кто под ногами путался, забыл уже? Ты тот, чье желание вес имеет. И я не про твои вечные хотелки, Олег, а про силу.              Олег смотрел в эти пустые, бездонные глаза и чувствовал, как паника потихоньку отступает, сворачивается клубком где-то в животе и затихает, уступая место чувству защищенности, которого он не испытывал уже херову тучу лет. Как в детстве, когда мать держала за руку в темной комнате, и ты знал, что ничего плохого не случится, потому что она рядом. Только сейчас рядом был Влад, и это чувство почему-то казалось в тысячу раз сильнее, и от этого становилось страшно, потому что такая защита слишком похожа на зависимость, а с зависимостями у него всегда были сложные отношения.              — Я рядом, — продолжал Влад, и его большие пальцы легонько гладили виски, массировали, снимали напряжение, которое, казалось, уже въелось в кости. — Я всегда рядом. Что бы он там ни говорил, что бы ни видел, что бы ни думал — я здесь. Прямо здесь. Чувствуешь?              Олег чувствовал. Холодные ладони на лице, которые сейчас казались единственным источником тепла во вселенной, это присутствие, эту гребаную защиту, ту самую стену, за которой можно было спрятаться от всего мира, сделать вид, что никого и ничего не существует, кроме их двоих в маленькой комнате. Влад смотрел на него так, будто действительно видел все, что творилось внутри, будто читал каждую мысль, каждый страх, каждое желание, и от этого становилось одновременно страшно и спокойно.              Стук в дверь раздался так резко, что Олег чуть не подпрыгнул на стуле. Сердце куда-то ухнуло, провалилось в самый низ живота, забилось где-то в пятках, но он заставил себя замереть, заставил себя не сорваться, не побежать, не спрятаться, делая вид, что никого нет дома.              — Иди.              Олег выдохнул, хотя не помнил, чтобы дышал вообще последнюю минуту. Весь разговор с Владом занял от силы минуту, но время здесь, рядом с ним, всегда текло по своим законам, подчиняясь только одному существу. Он кивнул сам себе, поднялся, подошел к двери и положил ладонь на холодную ручку. Даже через дерево чувствовал живое, нервное, слишком знакомое присутствие. Кожей чувствовал, затылком, каждой гребанной клеточкой тела, которая за годы привыкла реагировать быстрее, чем мозг успевал обработать информацию.              Саша.              Он стоял на пороге в пальто нараспашку, и от этого вида у Олега внутри все перевернулось к херам. На улице противный холод, ветер, а он стоит, трясется, и, кажется, даже не замечает, что не застегнулся. В руках Саша мял небольшую сумку, перекладывал ее из одной ладони в другую, и в этом жесте было столько растерянности, столько этой непривычной, не его, не Сашиной беспомощности, что Олег на секунду перестал понимать, где он и что вообще происходит. Саша не умел быть растерянным, Саша всегда знал, что делать, Саша был старшим, сильным, тем, кто вытаскивал, а сейчас смотрел на младшего брата и не мог сложить буквы в слова.              Лицо у него было такое... потерянное. Как у человека, который пришел просить прощения, но сам не знает, за что именно. Или не просить даже, а просто прийти, потому что сидеть там, в своей пустой квартире, и сходить с ума от мыслей оказалось невыносимее, чем стоять здесь, под дверью, и ждать: откроют или пошлют нахер.              Он смотрел на Олега, и в этом взгляде было что-то неправильное, какая-то болезненная, неловкая пустота, замешанная на той особенной братской тоске, которую словами не объяснишь — ее можно только чувствовать. Кожей, каждой гребанной клеткой, каждым нервом, который сейчас, кажется, оголен и вибрирует на одной частоте. Саша смотрел так, будто видел чужого человека в знакомом обличии, и внутри у него, наверное, сейчас все скручивалось от одной только мысли: когда это случилось? Когда произошла подмена и кто, сука, виноват в том, что он проворонил этот момент?              Олег чувствовал этот взгляд кожей, и внутри что-то больно дернулось, потому что он все еще помнил. Помнил тот день, когда захлопнул дверь перед носом брата, помнил его слова: «Ты сам всех оттолкнул. Когда он тебя окончательно добьет, звать будет некого». Помнил, как прислонился спиной к холодной двери, и единственным, что удерживало от того, чтобы разрыдаться прямо там, было странное, почти тошнотворное облегчение. Потому что за стенкой, в соседней комнате, был Влад. Стоял спокойно, смотрел почти одобряюще, хотя даже не находился с ним в одном помещении. Просто присутствовал как второй слой кожи, как что-то настолько родное, что без этого, кажется, дышать уже невозможно.              — Что-то случилось? — спросил он ровно, даже слишком спокойно для себя. Голос не дрожал — и на том спасибо.              Саша переступил с ноги на ногу, кашлянул в кулак, и в этом жесте было столько усталости, что Олегу на секунду показалось — она въелась в брата за эти месяцы не просто под кожу, а поселилась где-то между ребер и теперь живет там, никуда не собираясь уходить.              — Можно зайти? Или опять выставишь? — спросил Саша без агрессии. Устало так спросил, будто заранее смирился с любым ответом, и Олег вдруг понял, что брат правда не знает, как с ним теперь разговаривать. Они разучились, потеряли этот навык где-то между его словами, Олеговым молчанием и Владом, который сейчас стоял у стены и внимательно наблюдал за происходящим, сложив руки на груди, чуть склонив голову набок.              Олег посторонился, пропуская, и Саша вошел, сразу же оглядываясь по сторонам. Взгляд скользнул по пустому креслу у печки, по столу с двумя кружками, по раскрытой книге, которую Влад оставил — и на секунду Саша замер, вглядываясь в пустоту так пристально, что Олег буквально кожей почувствовал, как напряглась у него спина. Влад усмехнулся, беззвучно шевельнув губами — Олег прочитал это «ну, здрасьте, гости дорогие» и вздрогнул, хотя вида не подал.              — Чай будешь? — спросил он максимально буднично, проходя к плите.              Саша прошел следом, сел на тот самый стул, где только что сидел Влад, и Олег краем глаза заметил, как тот усмехнулся еще шире, бесшумно переместился ближе и встал сбоку, почти касаясь плечом, почти прижимаясь, но Олег промолчал, только пальцы сильнее сжали кружку, которую он так и не начал наполнять.              Саша смотрел на него пристально, изучающе, тем самым взглядом, которым врачи смотрят на пациентов, отрицающих очевидное, и от этого внутри разливалась какая-то мутная смесь из злости, боли и того, что Олег упорно отказывался называть надеждой.              И вдруг Олег поймал себя на странной мысли — Саша же правда не видит Влада. Совсем. Он тогда говорил с ним, стоял в метре, а сейчас смотрел сквозь, будто там пустота. Может, это и была та самая коллективная шиза, морок, который Влад навесил, чтобы подвести его к чему-то важному. К принятию, наверное. Олег понятия не имел, почему тот решил поиграть в невидимку именно сегодня, когда брат приперся с инспекцией, но спрашивать не хотелось. Спросишь — начнет выебываться, глаза закатывать, скажет что-то про то, что Олег сам его позвал, а теперь пусть не удивляется. Влад умел закрутить любую херню так, что потом сам поверишь, что виноват.              — Ты как вообще? — голос Саши выдернул из мыслей.              Олег молча поставил перед ним кружку, плеснул заварки, залил кипятком. Руки не дрожали — и за это следовало мысленно сказать спасибо Владу, за те несколько минут на корточках, когда тот держал его лицо в ладонях.              — Нормально, — Олег пожал плечами, усаживаясь напротив. — Живу, работаю. Как видишь.              — Вижу, — Саша взял кружку, но не пил, просто грел ладони о горячие стенки. — Ты похудел. И взгляд другой стал. Не спишь совсем, да?              Внутри привычно заворочалось детское раздражение, от которого Олег, казалось, вырос еще в тот год, когда сбежал из города в эту глушь. Саша опять лезет, опять учит, опять спасает. Спасатель хренов. Вечно ему надо кого-то вытаскивать, вечно он знает, как лучше. Олег стиснул челюсть так, что скулы свело, готовый уже выдать что-то колкое, чтобы брат наконец заткнулся, собрал свои дурацкие переживания и свалил обратно в Москву, оставив его в покое.              — Скажи, что высыпаешься, — шепнул Влад, наклоняясь к самому уху. — Он просто ищет, к чему прицепиться. Не давай ему власти, Олег. Ты же знаешь, чем это кончается: дашь слабину — сожрет с потрохами. Не потому что плохой, а потому что по-другому не умеет. Привык всех спасать, а когда не от кого — сам придумывает проблему.              — Высыпаюсь, — сказал Олег ровно, встречаясь с Сашиным взглядом и даже улыбнулся уголками губ. — Просто весна, Саш. Авитаминоз. У всех так.              Саша кивнул, но Олег видел — не поверил. Читал по глазам, по тому, как брат снова скользнул взглядом по кухне, задержался на пустом пространстве рядом с Олегом. Там, где Влад стоял в полный рост, даже не думая прятаться, только кривил губы в этой своей фирменной полуулыбке, ожидая, когда Саша наконец уберется восвояси. Перехватив братский взгляд, Влад насмешливо приподнял брови и театрально помахал рукой — смотри, мол, кого ищешь, братец? А я тут, с самого начала тут. Только тебе не видно.              — Слушай, Олег, — Саша заговорил осторожно, тем самым тоном, каким разговаривают с нестабильными. — Я понимаю, что после того раза… ну, ты знаешь. Я не должен был так говорить, это было сгоряча. Я за тебя испугался, а испуг — советчик так себе. Но я за тебя…              — Беспокоится, — шепот Влада перебил Сашу раньше, чем тот успел договорить. — Конечно. Куда ж без этого. Он же у нас герой, спасатель, весь в белом пальто. Примчался вытаскивать бедного малого из лап ужасного беса. Скажи ему, как тебе хорошо. Чтобы подавился своей заботой. Давай.              — Не надо, — Олег оборвал его резче, чем хотел, но Влад лишь ухмыльнулся — он-то знал, что эти «не надо» относятся совсем не к нему. — Саш, ну не начинай, а? Я в порядке. Правда, нормально все. Работа есть, дом, планы всякие. Как у людей, понимаешь?              Олег видел, как взгляд брата уходит куда-то в точку за его спиной — туда, где Влад стоял и кривил губы в этой своей вечной полуухмылке, от которой у Олега внутри всегда все переворачивалось, и внутри снова что-то сжалось, потому что Саша слишком много видел, слишком глубоко копал, это бесило Олега в детстве, бесило и сейчас, только сейчас к этому бешенству примешивалось что-то еще, разгоняющееся волной где-то под ребрами, и он заставил себя дышать ровно, чтобы брат не заметил, не начал копать еще глубже, потому что Саша знал, он всегда все знал, сука, и приехал не просто так, не просто проведать, не просто убедиться, что младший брат не умер от тоски.              — А… Влад? Он еще… с тобой?              Внутри все сжалось, потом резко отпустило — так, что в глазах потемнело на секунду. Руки, сжимавшие остывший чай, побелели в суставах, костяшки выступили белыми точками, и Олег заставил себя ослабить хватку, пальцы разжать по одному, пока брат ничего не заметил, не уловил эту секундную слабость, которую тут же, конечно же, прочитает как что-то совсем другое.              Влад сзади довольно, по-змеиному хмыкнул, и ладонь тут же скользнула Олегу на плечо, пальцы сжались, вроде успокаивая, но на деле фиксируя, лишая возможности дернуться или сбежать. Он всегда так делал, когда чувствовал, что Олег сейчас сорвется.              — Видишь? — голос Влада звучал так, будто он стоял не сзади, а уже давно забрался куда-то глубоко в мысли, — А говорил, не приедет. Ему же, блять, жизненно необходимо знать, что его маленький брат без него пропадет. Скажи ему правду. Только заверни так, чтобы он нихера не понял, что это она и есть.              — Уехал Влад, — голос Олега прозвучал на удивление ровно, с ленцой и легкой скукой, он даже зевок короткий позволить себе успел, для убедительности, — К себе, в город. У него там дела, книги свои, исследования, семья. Обычный, в общем, человек, никакой чернухи не было, как я тебе и говорил с самого начала. Просто писатель, много знает, интересный мужик, кстати. Дописал свое и свалил.       — Олег, — Саша выдохнул почти беззвучно, подаваясь вперед, и Олег кожей чувствовал, как напрягся Влад у него за спиной, — Ты же помнишь, что я видел его тогда, в прошлый раз. Я не знаю, что это было, блять, я не знаю, но это было... физическое. Оно стояло здесь, в этой комнате, и от него несло, — он запнулся, подбирая слово, и нашел единственно верное, — мертвечиной. Холодом. Чем-то, чему не место в живом доме. Я не сошел с ума, Олег. Я это видел.              Влад за спиной довольно хмыкнул, как кот, который наконец-то загнал мышь в угол и теперь развлекается, глядя на ее метания. Олег кожей чувствовал эту ухмылку, буквально видел ее перед глазами: тонкие губы, растянувшиеся в кривую усмешку, прищур темных глаз, эту абсолютную, непробиваемую уверенность в собственной безнаказанности. Пальцы на плече сжались сильнее, проехались по напряженным мышцам, вроде гладили, успокаивали, но на деле подстегивали, подгоняли, требовали продолжения этой дурацкой игры, в которую они оба вляпались по самые уши, а назад дороги уже не было.              — Опять двадцать пять, — голос Влада звучал лениво, почти скучающе, хотя Олег знал, что за этой ленцой скрывается напряжение, — Не слушай его. Скажи, что он ищет потустороннее там, где его нет и быть не может. У него просто психика такая — вечно дорисовывать то, чего не существует. Спокойно и уверенно, Олег. Он должен поверить.              — Ничего не было, — отрезал Олег жестче, чем стоило бы, но слово не воробей, вылетело — хрен поймаешь. — Тебе показалось. Ты тогда сам себя не помнил, начитался эзотерической херни всякой, вот и додумал. Влад — обычный человек, писатель, работал тут, и все.              Саша смотрел на брата, но видел не его — взгляд уходил куда-то за спину, туда, где в реальности ничего не могло быть, но что-то, сука, стояло и ухмылялось, разрывая пространство своей чужеродностью. Что-то стояло прямо за Олегом, дышало ему в затылок, скалилось, и Олег кожей, каждым сраным нервом чувствовал этот оскал, этот ледяной сквозняк, который не имел никакого отношения к открытой форточке.       — Устал ты, Саш. Отдохнуть надо. А не искать чертовщину там, где ее нет.              В этот момент Влад, застывший рядом, медленно убрал руку с его плеча и провел тыльной стороной пальцев по щеке Олега — ласково, почти невесомо, от скулы к подбородку, потом обратно, к виску, к самой границе, где начинают расти волосы. Олега долбануло так, что в груди перехватило дыхание: слишком интимным, слишком нежным было это прикосновение для всей обстановки, слишком личным для них двоих, когда напротив вообще-то сидел Саша и пил свой гребанный чай. Пальцы скользили по коже, оставляя за собой дорожку мурашек, и Олег почувствовал, как непроизвольно прикрыл глаза, потому что чувствовать это и сохранять лицо становилось невозможно. А потом, повинуясь какому-то животному импульсу, который оказался сильнее любых доводов рассудка, он поднял руку и накрыл пальцы Влада своей ладонью.              Просто держал их, прижимая к своей щеке, чувствовал этот странный, нечеловеческий холод, который почему-то отдавал обжигающим теплом где-то глубоко в груди. Со стороны, наверное, это смотрелось дико — Олег сидел за столом, пялился перед собой и гладил себя по щеке, прижимая к лицу невидимую ладонь, и любой нормальный человек решил бы, что он окончательно съехал крышей.              Саша замер. Глаза расширились настолько, что, казалось, еще немного — и вывалятся из орбит к херам. Кружка в его руках дрогнула, горячий чай плеснул через край на стол, расползаясь темным пятном по светлой скатерти, но Саша даже не посмотрел в сторону лужи, продолжая сверлить Олега взглядом.              — Олег, — позвал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя получалось хреново, — У тебя… что-то болит? Голова? Зубы?              Олег отдернул руку слишком резко и слишком поздно, чтобы это сошло за случайность.              — Нет, — бросил он, складывая ладони на столе и сжимая их так, чтобы больше не дергаться и не давать повода для новых расспросов, — Все нормально. Зачесалось просто. Нерв какой-то дергается.              Саша смотрел на него так, что Олегу захотелось провалиться сквозь землю прямо здесь, на этой дурацкой кухне. Во взгляде старшего плескалось все сразу — и страх пополам с жалостью, и какая-то дикая, бессильная злоба, будто Саша готов был разорвать кого-то голыми руками, но не знал, с кого спросить за весь этот пиздец. Он смотрел на Олега, будто перед ним сидел не живой брат, а чей-то чужой труп, который по нелепой случайности еще дышал, моргал и даже пытался разговаривать. И от этого зрелища, кажется, Саше было еще хреновее, чем самому Олегу.              Он молча уставился в одну точку где-то над плечом Олега, потом резко дернулся, допил свою остывшую бурду залпом, даже не поморщившись, хотя там наверняка уже и чаем не пахло.              — Ладно, — сказал Саша, поднимаясь из-за стола, — Пойдем в церковь. Мне… нужно записку подать.              Олег кивнул, тоже встал, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения. Влад позади замер на какую-то бесконечную секунду — Олег даже не оборачиваясь знал, что тот сейчас делает, чувствовал спиной этот тяжелый взгляд, которым Влад сверлил Сашин затылок. И Олег знал — там, внутри, у него уже что-то щелкнуло. Уже включилось это его любимое: «а давай-ка я сейчас».              Влад просто повернулся к оставленной на столе кружке — той самой, из которой Саша только что пил — и легонько толкнул ее. Даже не толкнул, а так, кончиком пальца провел, будто случайно задел. Кружка качнулась раз, другой, застыла на миллисекунду, а потом с громким, каким-то даже слишком довольным звоном разлетелась на осколки.              Саша вздрогнул и резко обернулся на звук.              — Я задел, — Олег пожал плечами, хотя Саша даже рта раскрыть не успел, — Рукавом, наверное, когда вставал. Забей, Саш. Я потом уберу, не парься.              Саша посмотрел на него, потом на осколки, потом снова на Олега, и лицо у него в этот момент было такое растерянное, что Олегу захотелось сказать что-то еще, какую-нибудь глупость, лишь бы он перестал так смотреть. Но Саша просто дернул плечом, кивнул и отвернулся обратно к выходу. Даже на пол не глянул еще раз, даже не усомнился, потому что зачем? Это же Олег. Вечно все роняет, вечно не следит за собой, вечно создает проблемы, с которыми старший брат потом разбирается.       Влад за спиной довольно скалился. Олег чувствовал этот оскал каждой гребанной клеткой — сытый, довольный, как у кота, который спиздил со стола самую жирную рыбину и теперь сидит в углу, жмурясь от наглой сытости. Он провернул все идеально. Саша ничего не увидел, ничего не понял, просто вышел из кухни, унося с собой уверенность, что его младший брат — неловкий придурок, который вечно все роняет, потому что руки у него не из того места растут.       А Влад только что разбил его кружку. Специально. Глядя Саше прямо в спину. И ничего ему за это не будет.              Олег наконец обернулся, поймал этот довольный взгляд и покачал головой, потому что ну как с ребенком, честное слово, с капризным, хитрым ребенком, который знает, что ему все сойдет с рук, и пользуется этим каждый раз.                            

***

      В церкви было пусто и зябко. Отблески от свечей размазывались бледными пятнами по каменному полу, вылизывая то тусклый оклад иконы, то потемневшую от времени позолоту. Холод пробирал до костей, но Олег даже не вздрагивал — привык уже за эти годы, что в этом месте всегда так, хоть в жару, хоть в мороз.              Саша нашел ящик с листками, покопался там, вытянул ручку, покрутил ее в пальцах, прежде чем начать писать. Завис на секунду — собирал мысли, прикидывал, кого из родных вписать, кого не надо. Олег стоял рядом, сложив руки за спиной, делал вид, что пялится на алтарь, но краем глаза следил за братом, ловил каждое движение его руки и каждый короткий вздох, с которым Саша вписывал очередное имя в поминальный список.       Влад маячил где-то за спиной у стены, и от этого тупого чувства защищенности можно было не бояться, что крышу сорвет прямо здесь. Но и расслабиться тоже не получалось — слишком много всего намешалось внутри, слишком долго он держался, чтобы сейчас сорваться и устроить показательные выступления для всех святых. Он почувствовал, как Влад шагнул ближе, почти бесшумно, бес хренов, но Олег все равно уловил это движение. Влад потянулся к его рукам медленно, без резких движений, будто подходил к взведенной гранате, у которой чека уже вылетела, а непонятно, рванет сейчас или нет. Пальцы у Олега за спиной были сцеплены мертвой хваткой, разжать не получалось, но Влад все равно накрыл их своей ладонью и сжал, просто давая понять, что он здесь, что никуда не делся, что можно выдохнуть.              Олег не выдержал. Разжал пальцы, перехватил чужую руку в ответ, вцепился так, что ногти наверняка оставили следы на чужой коже — и стало чуть легче. Только чуть-чуть, на самую каплю, но этого хватило, чтобы не натворить сейчас еще больше делов. Он сжал пальцы сильнее, услышал, как Влад тихо выдохнул, но руку не убрал, только ответил тем же, коротко сжал в ответ, и от этого простого движения Олега отпустило еще немного.       Влад оперся плечом о стену рядом, не убирая руки, и просто наблюдал. Лицо спокойное, даже расслабленное, но в глазах читался какой-то аналитический интерес — он смотрел на Сашу так, как обычно рассматривал что-то непонятное и потенциально опасное: изучал, классифицировал, прикидывал, насколько сильно можно ждать подставы и когда именно она прилетит. Олег чувствовал этот взгляд затылком, но дернуться не мог — просто прирос к месту, слушая, как скрипит ручка по бумаге, и думая о том, что Саша сейчас пишет.              Тот закончил писать, расправил листок и протянул Олегу.              — Зачитай, когда будешь служить, ладно? Там… знакомый один из моей компании, общались как-то по работе. Разбился недавно.              Олег взял бумажку свободной рукой, вторую все еще пряча за спиной и цепляясь ей за Влада. Глянул мельком, чисто на автомате, даже не собираясь вчитываться, просто чтобы сделать вид, что ему интересно, кто там у Саши пополнил списки покойников за последнее время — и внутри все оборвалось, рухнуло куда-то вниз, в район пяток, и оттуда же ударило ледяной волной обратно, в грудную клетку, в горло, в виски.              Имя, выведенное Сашиной рукой, ровными, аккуратными буквами, горело среди списка имен родственников, будто неоновая вывеска над закрытым баром, мимо которой ни пройти, ни проехать, только стой и пялься, пока глаза не начнут слезиться:              Димитрий.              В ушах зашумело, и Олег перестал слышать, что происходит вокруг — только чувствовал, как Влад рядом напрягся, как сжал его руку сильнее, как что-то сказал, но слова не пробивались сквозь этот белый шум, который заполнил всю голову. Перед глазами на секунду поплыло, а потом резко прояснилось, но теперь картинка стала слишком резкой, каждый блик на золоте резал сетчатку, каждая тень от свечей казалась чернее, чем должна быть. Олег сжал листок в пальцах так, что бумага захрустела, и тогда он почувствовал, как пальцы второй руки разжались сами — все внимание переключилось на бумажку, на эти буквы, на это имя, которое горело и не собиралось тухнуть. Влад дернулся, попытался перехватить обратно, но Олег уже отстранился, шагнул вперед, ближе к Саше, ближе к этому списку, к этому Димитрию, который сейчас значил больше, чем любое прикосновение.       Краем сознания — тем самым, что отвечал за выживание в любой непонятной ситуации — он почувствовал, как Влад за спиной напрягся, выпрямился, сбросил напускное расслабление и приготовился к тому, что сейчас что-то пойдет не по плану.              — Последнее имя — это кто?              — Дима, — Саша говорил тихо, глядя куда-то сквозь иконы, в пустоту, где маячили только тени и блики от свечей. — Ты не знал его. Мы после твоего отъезда познакомились.              Олег молчал. Пялился на буквы, на это «Димитрий», на то, как уверенно Саша последнюю черточку вывел, палочку над буквой поставил, и внутри медленно так, но верно разгоралось то самое, чему названия он пока не находил: то ли дикая, неконтролируемая злость, то ли холодное, расчетливое превосходство, которое сейчас начнет просачиваться во все щели, заполнять собой каждую клетку, каждую гребаную пору, пока от нормального, адекватного Олега не останется и следа.              Димитрий.       Дима.              Да ебаный же в рот.              — Я его встретил за пару дней до... ну, до аварии, — Саша говорил тихо, глядя куда-то сквозь иконы. — Он странный стал, худой, дерганый. В последнее время вообще сам не свой ходил, смотреть страшно. Напуганный, трясло его, но при этом...       Саша запнулся, подбирая слова, и Олег кожей чувствовал, как Влад за спиной подался вперед, впитывая каждое слово, каждую паузу, каждую гребаную деталь.       — Не хотел останавливаться, — наконец выдавил Саша. — Твердил, что нашел что-то такое, от чего крышу сносит, что он теперь выше всех этих... обычных. Смотрел на меня так, будто я ничего не понимаю, будто я остался в песочнице ковыряться, пока он до главного дорвался. А глаза пустые, и при этом горят. Знаешь, как у тех, кто уже продался, но еще не понял этого.              Саша замолчал, и в этой тишине было слышно только как потрескивают свечи.              — А потом оказалось, что это его сожрало. И от него… от него чернухой несло. Как от тебя тогда, помнишь? — Саша резко развернулся и уставился на Олега в упор. — Тем же самым. Я сразу считал, как только подошел. Будто из подвала сырого потянуло.              Олег молчал. Не мог выдавить из себя ни звука, потому что мысль эта долбила по черепной коробке с такой силой, что перед глазами все плыло, расползалось мутными пятнами, и только одно горело ярко, выжигая все внутри добела.              Я.              Я сделал.              Я просто пожелал — и он разбился.              Не руками, не ритуалами, не начитками, которым Влад вечно его учил. Той самой силой, о которой он толковал как о чем-то само собой разумеющемся. Силой мысли, сука. Силой своего гребаного желания. Взяло и убило человека, которого Олег даже не знал толком, с которым парой слов перебросился, только почувствовал эту тянущую, высасывающую пустоту от его присутствия и подумал: «Исчезни».              А он взял и исчез.              Просто разбился насмерть, потому что Олег так захотел.              — Успокойся. Он ничего не знает, слышишь? — шепнул мягко Влад. — Абсолютно нихуя он не знает. Он просто хочет тебя напугать, вернуть обратно под свой контроль, чтобы ты снова стал тем маленьким мальчиком, который бегал за ним по пятам и верил каждому слову, каждому гребаному взгляду. Не позволяй ему, Олег. Слышишь меня? Не позволяй.              — Саш, — выдавил наконец Олег, — Зачем ты мне это говоришь? Зачем ты вообще пришел, если думаешь такое?              Саша развернулся резко, будто только этого вопроса и ждал. В синих глазах плескалось что-то такое, от чего Олега повело назад, захотелось отодвинуться, стать маленьким и незаметным, как в детстве, когда брат впервые поймал его на вранье. Старший пялился на него в упор, прожигал этим взглядом, и Олег чувствовал кожей, как он лезет к нему в голову, скребется там, пытается зацепиться за что-то знакомое, за любую ниточку, которая еще держит его брата в этом мире. Раньше Олег пускал. Раньше он открывался нараспашку, потому что Саша — это Саша, он имел право знать все, что творится у младшего в башке. Сейчас внутри было пусто и скользко, как на обледеневшей дороге, и Саша скользил, не мог ухватиться, и от этого злился только сильнее, потому что привык, что Олег всегда был открытой книгой, которую можно прочесть с любого места, а тут вдруг страницы стали белыми, и ни одной буквы на них не разобрать.              — Да потому что вижу я, Олег, — выплюнул Саша, — Ты изменился. Сильно изменился. Сидишь здесь, в церкви этой, свечи зажигаешь, служишь, с виду вроде все правильно делаешь, даже не подкопаешься, а от тебя... — он замялся ровно на секунду, и Олег уже знал, что сейчас будет, еще до того, как Саша открыл рот, — От тебя тем же самым несет. Тем же, чем от него. Тем же, чем от тебя самого тогда, когда ты с этим... Владом... связался.              Саша шагнул ближе, сокращая расстояние, и Олег чувствовал его дыхание на своем лице, чувствовал злость, которая волнами растекалась от старшего брата, чувствовал страх, который Саша пытался спрятать глубоко внутри, затолкать подальше, но он все равно прорывался наружу, пропитывал воздух вокруг и оседал на коже липкой мерзостью.              — Скажи мне правду, — не отступал Саша, — С кем ты работаешь? Кто этот «Влад» на самом деле? Что он от тебя хочет?              Олега будто ледяной водой окатило с ног до головы. Он отшатнулся, сам не понял как, и врезался спиной во Влада, который стоял сзади так близко, что Олег почти забыл о его присутствии. Влад тихо засмеялся, почти неслышно, но Олег каждым нервом чувствовал эту вибрацию.              — Он называет это «правдой», — Влад прошептал это прямо в ухо, и от его голоса по коже побежали мурашки, — Слышишь, какой заботливый? Думает, что знает правду, что видит ее, а на самом деле видит только свой собственный страх. Что ты выйдешь из-под контроля, станешь сильнее него, перестанешь в нем нуждаться. — Влад помолчал секунду, и Олег чувствовал, как тот улыбается, — Скажи ему. Скажи, кто я. Только так, чтобы он не понял. Поиграй с ним, Олег. Ты же умеешь играть, я знаю.              — С архангелом Михаилом я работаю, — огрызнулся Олег, чувствуя, как внутри все закипает от дикой, неконтролируемой злости, которая разгонялась от нуля до сотки за секунду, — Вон он, за иконостасом стоит, крыльями хлопает. Или твое ясновидение только на чернуху работает, а на светлое уже не настраивается?              Саша даже не дернулся. Он продолжал сверлить Олега этим своим взглядом, от которого хотелось перевернуть эти дурацкие подсвечники, вышвырнуть их на улицу вместе с дурацкими свечами, только бы не чувствовать себя подопытным кроликом, только бы этот взгляд перестал выворачивать душу наизнанку, вытряхивая из нее все, что там еще осталось.              — Олег, — Саша произнес это тихо, будто боялся спугнуть, — ты хоть раз в жизни включи голову, а не только чувствами живи. Я тебе не враг, никогда им не был и не буду. Но когда начинаешь работать с бесами — это не магия, это контракт, который ты подписываешь собственной кровью, и если не читаешь мелкий шрифт, то виноват потом только сам. Эта сила даст тебе все, что захочешь. На время. А потом проедется по тебе катком и не оставит ничего, кроме пустоты. Я это видел. Не один раз. И с тобой это видеть не хочу.              Олег молчал, потому что внутри все скручивалось в болезненный узел, а каждое слово брата било куда-то под ребра, туда, где и так уже давно саднило и ныло от всего, что происходило последние месяцы. Хотелось возразить, хотелось снова огрызнуться, сказать, что Саша ничего не понимает, что его методы — не единственно верные, что Олег сам разберется, где свет, а где тьма. Но язык не слушался, а в горле застревал этот дурацкий ком, который появлялся каждый раз, когда кто-то пытался говорить с ним о правильном и неправильном.              — Знаешь, чем это заканчивается? — Саша не ждал ответа, и это бесило еще больше, потому что получалось, что все уже понятно, а Олегу оставалось только слушать и кивать, как послушному мальчику, — Темнотой и заканчивается. Говорят, чтобы победить тьму, достаточно одной свечи, но это работает, если ты снаружи стоишь и смотришь на нее издалека. А если ты внутри, если ты с ней работаешь, если она часть тебя, зажги хоть десяток этих свечей, хоть сотню — ничего не поможет. Потому что единственное, что останется — это ты сам. И даже бесы от тебя отвернутся, потому что пустота их не кормит.              Влад хохотнул так громко и нагло, что у нормальных людей побежали бы мурашки по коже, а у Олега внутри все почему-то потеплело, хоть тресни. В этом смехе презрения было столько, что хоть ложкой ешь, хоть на хлеб намазывай и Саше в рот пихай, чтобы заткнулся со своими притчами.              — Артист хренов, — Влад скривил губы, в упор глядя на старшего, — «Тьма-тьма-тьма», прямо заслушаешься, блять. Только забыл добавить, Александр, что эта самая «тьма» — она и есть жизнь, — выплюнул он, переводя взгляд на Олега, — Без нее ты был бы пустым местом, таким же как он — вечно спасающим, вечно правым и вечно несчастным в своем драном одиночестве. Ты этого хочешь? Стать им? Или хочешь быть собой? А тебя без меня просто нет. Скажи ему. Скажи, что он ничего не понимает, что ты наконец-то нашел свое место и счастлив.              — Ты не знаешь, что было. Не видел того, что видел я, не чувствовал, не жил этим каждую секунду, не задыхался от того, что внутри одна сплошная черная дыра. Ты просто приходишь и говоришь красивые слова, а я здесь каждый день один, и я бы уже давно...              Ком перекрыл дыхание так резко, что пришлось заткнуться, сжать челюсть до скрежета и просто стоять, чувствуя, как под веками начинает предательски щипать. Олег ненавидел себя за это, ненавидел эту дурацкую слабость, которая лезла наружу в самый неподходящий момент, и ненавидел брата, который заставил его это чувствовать.              Саша смотрел на него так, что у Олега внутри все перевернулось — столько тоски было в этих синих глазах, столько безнадеги, что захотелось зажмуриться и не видеть этого. Олег знал этот взгляд, видел его у брата всего несколько раз в жизни, и каждый раз после этого случалось что-то, что выворачивало их семью наизнанку. Он хотел сказать что-то, хотел сделать шаг вперед, но ноги не слушались, а в голове набатом стучало одно единственное слово, которое он никак не мог разобрать.       А потом Влад уложил ладонь ему на затылок, провел большим пальцем по волосам, и вся эта хуйня, что творилась внутри, просто испарилась. Словно он нажал кнопку «выкл» — и все. Олег выдохнул так глубоко, что закружилась голова, и почувствовал, как напряжение, которое держало его последние несколько минут, стекло куда-то вниз, оставляя после себя только мерзкую усталость. Бесы там, в своем измерении, наверняка довольно скалились и потирали лапки. Еще бы — такой корм перепал, не каждый день хозяин устраивает подобные представления, а Влад явно знал, что делает, когда влезал в разговор.       В голове у Олега вообще ничего не щелкало, не вертелось, ни один здравый смысл даже не пытался достучаться, хотя обычно это происходило всегда, даже когда ему казалось, что мозг давно выключился насовсем. Был только холод чужой ладони и какое-то дикое, всепоглощающее чувство правильности, которое не имело никакого отношения к логике или опыту, а просто существовало где-то глубоко, на уровне спинного мозга. Что иначе и быть не могло. Что так — единственный возможный вариант.              — Я пойду, — сказал тихо Саша. — Записку эту... зачитай, если захочешь. Или сожги. Мне уже без разницы, если честно. Ты выбрал, ты взрослый, — он дернул подбородком куда-то в сторону, даже не глядя на брата. — Только запомни, Олег: когда этот твой покой, который ты себе нашел, начнет жрать тебя изнутри — никого не зови, ладно?              Он развернулся и пошел к выходу, шаги гулко разлетались под высокими сводами, затихали с каждым метром, и Олег считал их, сам не зная зачем — раз, два, три, четыре. Дверь открылась, впустила полосу света, выхватила на секунду силуэт брата со спины, и мягко, почти бережно закрылась, отрезая Олега от всего, что оставалось снаружи. От брата, от прошлого, от возможности сделать шаг назад. Олег остался один. С Владом за спиной, с мятым листком в руке, с именем «Димитрий», которое прожигало бумагу насквозь, въедалось в кожу, напоминая о том, что он только что сделал выбор. Осознанный, взрослый, правильный — наверное.              Влад подошел вплотную, и Олег даже не заметил, как тот переместился, просто вдруг оказался слишком близко, так близко, что между ними не осталось ни одного свободного миллиметра, только чужая грудь касалась лопаток, только чужое дыхание сбивало ритм. Руки скрестились на груди, прижимая к себе, подбородок опустился на плечо, губы скользнули по скуле, и впервые за все время их сосуществования Влад позволил себе такую близость — не потому что надо было подразнить, не потому что Олег сам тянулся, не потому что так было нужно для очередной их игры, а просто так, без причины, без оправданий.       Влад всегда был холодным. Даже сейчас, даже прижимаясь так тесно, он оставался ледяным, но этот холод давно перестал быть чем-то дискомфортным и стал единственной нормой в этом обезумевшем мире, где все остальное давно пошло по пизде. Олег привык. Привык к этому холоду, к этим рукам, к этой тишине, которая наступала каждый раз, когда Влад оказывался рядом, заглушая все те голоса, что орали в голове без остановки.              — Молодец, — шепнул Влад, и голос у него был такой, что Олегу захотелось закрыть глаза и никогда не открывать. — Ты справился. Он ушел и правильно сделал. Он тебе не нужен, Олег, тебе вообще никто не нужен, — он чуть сжал руки, прижимая сильнее, впиваясь пальцами почти до боли. — У тебя есть я, а я — это все. Твоя сила, твой покой, твоя... — он запнулся на секунду, и Олег физически почувствовал, как тот давит в себе какое-то слово, которое лучше было не произносить. — Ты чувствуешь? Ты чувствуешь, как тебе хорошо? Как правильно?              Олег чувствовал.              Стоял посреди пустого храма, прижимая к груди смятый листок с чужим именем, и чувствовал только холод за спиной, только чужое дыхание на своей шее, только эти руки, которые держали так крепко, будто боялись отпустить хоть на секунду, будто Влад правда думал, что Олег сейчас развернется и сбежит, будто тот не знал, что бежать больше некуда, что все дороги ведут обратно — сюда, к этому холоду, к этому голосу, к этой бесконечной, выматывающей близости, от которой хотелось расплавиться. Внутри все кричало о том, как это правильно, что Саша бы сейчас точно сказал какую-нибудь колкость про зависимость и потерю себя, про то, как легко променять свободу на чужое присутствие рядом, но Саши не было рядом, а были только эти слова, въедающиеся в подкорку, врастающие корнями в каждый нерв, в каждую клетку, и это дурацкое, это единственное, что имело значение:              «Ты чувствуешь?»              Олег чувствовал.              И от этого хотелось выть в голос, потому что «хорошо» — это даже рядом не стояло с тем определением, которое сейчас поселилось внутри, которое расползалось по венам, выжигало остатки того, что еще минуту назад заставляло его смотреть вслед Саше и думать, что, может быть, он делает что-то не так.