Каждому нужен хозяин

      В дом Олег залетел даже не разувшись, прошлепал грязными ботинками по половицам, скидывая на ходу куртку прямо на пол в коридоре, и потопал на кухню, к тому самому стулу, на котором час назад сидел, пил этот гребаный чай и чувствовал себя почти счастливым. Сейчас внутри не осталось вообще ничего, только противная пустота, которая расползалась откуда-то из груди и заполняла каждую клетку этой ебучей тоской, и ведь не спрятаться от нее, не забиться в угол, чтобы переждать, пока само отпустит, потому что не отпустит, сука, никогда.       Влад опустился напротив, сложил руки на столе и молча уставился на Олега, а тот пялился в одну точку на столешнице, и Влад видел, как мелкая дрожь сначала скручивает чужие пальцы, потом перекидывается на запястья, плечи, и вот уже Олега трясет неконтролируемо, как в самом жестком отходняке после ритуала, когда все внутри горит, требует выхода, а выхода нет. Олег сидел с прямой спиной, не позволяя себе согнуться, показать, насколько ему хреново, но Влад все равно видел, потому что всегда видел, даже когда Олег старался спрятаться за маской спокойствия.       Олег попытался что-то сказать, но голос сорвался сразу, пришлось сглатывать, давиться воздухом, потому что сказать это вслух — значило сделать реальным, значило признать, значило сломаться окончательно, а он и так уже трещал по швам, держался на честном слове и на том, что Влад сидел напротив и просто смотрел.       — Я его…              Влад подорвался мгновенно, даже не думая — оказался рядом, рухнул на корточки, перехватил трясущиеся ладони и сжал в своих так сильно, что захрустели костяшки. Руки у него всегда были холодные, Олег знал это, ненавидел и любил одновременно, потому что именно от этого чужого, почти мертвого холода его отпускало. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы не рассыпаться здесь в труху.              — Тихо, — сказал он негромко, но так, что мурашки по спине побежали. — Смотри на меня. В глаза, Олег, давай.              Олег поднял взгляд и в который раз утонул в этих черных глазах, в которых никогда, сука, никогда нельзя было прочитать ни хера, ни эмоций, ни чувств, ни даже намека на то, что творится у Влада внутри, но сейчас он видел там себя, свое отражение и свою пустоту, которая разрасталась внутри с каждой секундой, пока Влад молчал и просто существовал рядом, не давая шагнуть в эту пропасть, куда Олег уже поставил ногу, готовясь рухнуть.              — Он ушел, — выдохнул Олег почти беззвучно, — Совсем. Насовсем. И я сам понимал, что так будет… что рано или поздно придется выбирать, но…              — Не придется, — перебил Влад, даже не давая закончить. — Ты уже выбрал. И правильно сделал. Он бы все равно нихера не понял, Олег, никогда. Ты серьезно думаешь, он сидел бы с тобой за одним столом, хлебал этот гребаный чай, улыбался и делал вид, что его не выворачивает от одного твоего присутствия? Он бы грыз тебя изнутри каждый день, пытаясь выдрать меня с корнем, чтобы даже воспоминаний не осталось. А без меня, — Влад чуть склонил голову, всматриваясь в лицо Олега так пристально, будто пытался разглядеть там что-то, что было видно только ему одному, — без меня ты бы справился, да. Ты ведь всегда справлялся, все эти годы, всю эту хуйню, которую жизнь подкидывала, ты вывозил. Но нахуя, если я все равно рядом?              Влад криво усмехнулся, с той самой бесовской искрой, от которой у Олега внутри все привычно переворачивалось. Это знание — что Влад знал его лучше, чем Олег сам себя знал — бесило всегда, выбешивало до дрожи в пальцах, до желания врезать по этой наглой роже, а сейчас вдруг стало единственным, что имело хоть какой-то смысл в этом чертовом мире. Олег глубоко и шумно выдохнул, кажется, в первый раз за последние несколько часов, которые растянулись в какую-то бесконечную пытку.              — Не хочу один.              — Вот, — Влад кивнул, и пальцы его наконец расслабились, заскользили по чужой ладони, переплетаясь, — Теперь дошло, да? Ты на самом дне, Олег. Ниже некуда, даже если очень постараешься, даже если прыгнешь с разбегу. И знаешь, в чем прикол? От этого дна можно оттолкнуться. Взлететь, блять, как птица, или грохнуться так, что костей не соберут. Только второй вариант не для тебя.       Влад подался ближе, почти касаясь губами виска, чувствуя, как Олег вздрагивает от холодного дыхания на коже, но не отстраняется. Не отстранялся никогда, если честно, даже когда надо было. Даже когда понимал, что Влад сейчас скажет или сделает что-то, что вывернет его наизнанку.       — Потому что я рядом, — сказал он совсем тихо, почти в кожу, так, что слова смешались с теплом, — Я своих всегда ловлю. Ты это знаешь.              Влад поднялся, пересел на стул рядом и одним движением притянул Олега к себе, вжимая так сильно, что тот охнул куда-то в ключицу. Олег ткнулся лицом в плечо и замер, тяжело дыша, раздирая легкие чужим существованием, от которого внутри разгорался пожар, сжирающий остатки самообладания.              Влад медленно гладил его по голове, тяжело проводил ладонью по спутанным волосам, зарывался пальцами, снова выныривал и снова нырял в эти пряди, сбившиеся в колтуны. Так гладят детей, которые накричались, набегались до дрожи в коленях и теперь просто хотят, чтобы их никто не трогал, но при этом чтобы кто-то был рядом, сидел тихо, молчал и не задавал вопросов. А Влад трогал, и Олег позволял, потому что эти прикосновения оставались единственным, что еще не давало ему провалиться в ту самую черноту внутри, которая расползалась по венам, выжигая все живое на своем пути.              — Помнишь, я говорил тебе о жертве? — спросил Влад куда-то в макушку, — Ну, про то, что надо отдать что-то дорогое, чтобы сделка засчиталась?              Олег кивнул куда-то в район его плеча, потому что сил поднимать голову не было, да и желания, если честно, тоже. Он бы сейчас лежал так вечность, вжатый в чужое тело, и делал вид, что ничего не случилось. Что Саша не стоял там в церкви, с этим бешеным взглядом и не хоронил его заживо, слово за словом отрезая от прошлого, которое больше никогда не станет настоящим, потому что настоящее кончилось ровно в тот момент, когда брат посмотрел на него как на чужого.              — Так вот ты только что это сделал, — Влад дернул уголком губ, но объятий не разомкнул, только прижал к себе чуть крепче, — Последний мост спалил. Последнюю ниточку к тому миру, где ты был просто Олегом. Слабым, испуганным, никому не нужным пацаном, который вечно искал, за кого бы зацепиться. Брата сжег, свою кровь, единственную надежду на то, что тебя еще можно было вытащить, пока ты совсем не утонул во всей этой хуйне. Это и есть жертва, Олег. Самая дорогая, самая чистая, самая правильная, какая только может быть в этой жизни. Ты отдал все, что у тебя было.       Олег замер, переставая дышать. Слово «надежда» воткнулось под ребра так остро и глубоко, что он дернулся всем телом, а потом медленно поднял голову, вглядываясь в лицо Влада, пытаясь найти там хоть что-то, хоть какое-то объяснение. Внутри у него уже не было нихера. Ни боли, ни страха, только бесконечная звенящая пустота, заполняющая каждую трещину, которую он так старательно замазывал годами. Но в этой пустоте вдруг что-то заскреблось, зашевелилось, забилось в истерике — вопрос, который он не решался задать все эти месяцы, который висел между ними, давил на грудную клетку и с каждым днем становился только тяжелее, обрастая новыми страхами и сомнениями, как снежный ком, который катится с горы и уже не остановить, только смотреть, как он растет и растет, пока не раздавит тебя окончательно.       На что я, сука, надеялся?              И правда — на что. Все эти месяцы, все ритуалы, все эти гребаные прикосновения, от которых сносило крышу так, что он забывал, как дышать, он надеялся, что в конце его ждет не пустота. Что Влад — не бездна, в которую он добровольно шагнул с открытыми глазами, а мост через эту бездну, ведущий куда-то в другое место, туда, где есть свет, тепло и хотя бы какое-то подобие нормальной жизни. Что он — не погибель, а избавление от всей той хуйни, которая преследовала его с детства, которая стала частью его настолько, что он уже не понимал, где заканчивается он сам и начинается эта чертова тьма. Верил, что за этим вечным холодом есть что-то живое, настоящее, человеческое, что сможет его полюбить не за договор или выгоду, а просто так, потому что он — это он.       Глупая, детская, идиотская вера в то, что этот раз будет не таким, как все предыдущие.       Олег ведь все это знал, знал с самого первого разговора, когда Влад спросил его про душу и что значит ее отдать, а он тогда еще думал, что это просто слова, просто красивая метафора для тех, кто любит приукрашивать и не знает, как на самом деле работает этот мир. Он ведь прекрасно знал, что отдать душу — это не красивый обмен по бартеру, не честная сделка, где ты получаешь что-то равноценное взамен, а смерть — самая настоящая, медленная, ежедневная смерть, которая высасывает из тебя все соки по капле, пока однажды утром ты не проснешься и не поймешь, что внутри не осталось ничего, кроме пустоты и осознания, что назад дороги нет.       И все равно цеплялся за этот призрачный шанс, за эту иллюзию, что он сможет переиграть систему, потому что без этого крошечного источника света внутри он давно бы уже рассыпался в пыль. Только вот судьба, сука, никогда не была к нему благосклонна, никогда не дарила просто так ничего хорошего, не подкладывала сладкую конфету без бритвы внутри, не улыбалась, протягивая руку помощи, чтобы в следующую секунду столкнуть в пропасть и наблюдать, как он летит, размахивая руками, пытаясь за что-нибудь зацепиться.       Олег вдруг подумал о том, что вся его жизнь — это череда попыток найти тот самый свет, который не погаснет. С самого детства, с первой влюбленности, с первой дружбы, с первого раза, когда он понял, что внутри него что-то сломано и он не умеет любить по-человечески спокойно. Он либо боготворил до дрожи в коленях, до той самой дурацкой идеализации, когда человек кажется центром вселенной, единственным источником света в этом бесконечном дерьме, и ты готов прощать ему абсолютно все, даже то, за что нормальные люди посылают нахуй и никогда не оглядываются. Либо ненавидел так, что хотелось выжечь из памяти каждую секунду, проведенную рядом, каждое слово, каждое прикосновение, каждый гребаный взгляд, который когда-то казался самым важным в мире. Середины никогда не было.       С Ирой, его первой девушкой, все началось как в тупом ромкоме — она была идеальной, абсолютно идеальной, и Олегу тогда казалось, что вот оно, наконец-то, то самое, о чем он так долго мечтал. Он отдавал себя без остатка, каждую свободную минуту, каждую мысль, каждое желание — все ей, все для нее, чтобы она улыбалась, чтобы она была счастлива, чтобы она никогда не пожалела, что выбрала именно его. Он тогда думал, что они будут вместе всегда, что такая любовь бывает раз в жизни, а если она случилась с ним так рано, значит, он особенный, значит, судьба выбрала его. А она ушла через полгода. Сказала, что он слишком сложный, слишком требовательный, слишком — она тогда долго подбирала слово, а потом выдала: «душный, Олег, ты душный, понимаешь?» — и ушла к другому, к тому, кто был проще.       В тот момент Олег не стал ничего выяснять, не пытался вернуть, а просто перестал отвечать на сообщения, заблокировал ее везде и сделал вид, что этих шести месяцев никогда не существовало. Тогда он впервые заметил за собой эту странную вещь: когда человек, которого он боготворил, совершал поступок, ломавший идеальную картинку, внутри что-то переключалось, и вся любовь, которую он придумал в голове, рассыпалась в пыль. Ира из богини превратилась в пустое место, в предательницу, которая не понимала, что теряет. И вся надежда на то, что она — та самая единственная, ради которой стоило жить, исчезла за одну ночь. Он вычеркнул ее из головы, и тогда ему казалось, что это нормально, что так и надо, что любовь — это когда либо все, либо ничего.       Потом была Соня — с ней все оказалось ровно, спокойно, без этих качелей, от которых сносило крышу, и Олегу казалось, что это и есть настоящая любовь, не та, от которой горит все внутри, а та, от которой тепло и уютно, как у нормальных людей. Он думал, что наконец-то перерос свои детские иллюзии, что теперь он умеет любить по-настоящему, а не бросаясь в омут с головой, просто существуя рядом с другим человеком, не требуя от него невозможного. Они жили вместе, завтракали по утрам, ссорились из-за грязных носков, мирились, занимались скучным бытовым сексом по выходным, но внутри всегда сидел этот мерзкий червячок сомнения и точил его изнутри: а это ли то, что ему нужно, не слишком ли пресно, не слишком ли мало, почему нет этого огня, почему все так спокойно, так обыденно, так по-человечески скучно. И где обещанное чудо, ради которого он, по идее, все это затевал?       Он пытался себя убедить, что это взросление, что страсть проходит со временем и остается только нежность и привычка, что так у всех. Но каждый раз, засыпая рядом с ней, он чувствовал, что чего-то не хватает — словно ешь любимое блюдо, а соли в нем положили чуть-чуть меньше, чем надо, вроде бы вкусно, но не то, не то, сука, не то. И никогда уже не будет так, как с Ирой, когда мир взрывался фейерверками от одного ее взгляда. Но, может быть, так и должно быть? Может быть, он просто ищет не там?       Он не устраивал скандалов, не обвинял Соню. Он просто начал пропадать. Сначала задерживался на работе, потом перестал приходить ночевать. Он не говорил ей, что разлюбил, он просто делал так, чтобы она сама это поняла и ушла. Не потому что хотел сделать ей больно — ему просто было легче, когда решение принимал не он, чтобы потом можно было сказать себе: «Ну, она сама ушла, значит, не судьба. Значит, я снова ошибся, думая, что это всерьез». И когда Соня наконец собрала вещи, Олег даже не расстроился, только вздохнул с облегчением, словно наконец-то снял тесную одежду, которую носил годами, потому что думал, что так правильно, а оказалось, что правильно — это когда не надо врать самому себе и притворяться, что тебе хорошо там, где тебе пиздец как плохо.       Потом была Лина, которая смеялась слишком громко, потом Оля, которая каждое утро спрашивала «ты меня любишь», потом еще кто-то, чье имя он уже и не вспомнил бы. С каждыми новыми отношениями уверенность в том, что «вот сейчас, этот человек точно тот самый», умирала все быстрее. Сначала яркая вспышка интереса, когда Олег вкладывался так, словно от этого зависела его жизнь, а потом — такое же быстрое угасание, когда он замечал что-то, что его раздражало, и надежда на то, что это «настоящее», отключалась, оставляя после себя только легкое недоумение: и зачем он вообще в это ввязался?       С Артемом вышло иначе — Олег познакомился с ним в институте, и сначала все шло по привычному сценарию: ярко, страстно, взахлеб, с такими ссорами, что стены дрожали, и такими примирениями, что соседи стучали по батареям. Артем был резким, громким, циничным, он смеялся над Олеговой верой в лучшее, называл его наивным теленком, но Олег все равно тянулся. И снова, в который уже раз, он позволил себе поверить, что нашел того, кто примет его настоящего, со всей его хуйней, с голосами в голове и черными тенями по углам, о которых он пока молчал, но когда-нибудь расскажет, и Артем обязательно поймет, потому что он другой, не такой, как все.       Они жили на адреналине — трахались на кухне, на балконе, в машине на парковке у торгового центра, потому что терпеть до дома не было сил, срывались друг на друга из-за любой херни, из-за того, что кто-то не так посмотрел или не так сказал, а через пять минут уже не могли дышать друг без друга, и Олегу казалось, что вот оно, наконец-то, то самое, когда можно быть собой и тебя за это не только не прогонят, но еще и попросят добавки, еще и скажут «давай еще, это кайфово, я хочу знать тебя настоящего, со всей твоей хуйней».       Пробыли вместе почти год — целый год, блять, для Олега это было вечностью — а потом он случайно нашел в телефоне Артема переписку с каким-то другим парнем, и мир рухнул. Не потому что Артем изменил — это было бы обидно, но не смертельно, Олег и не такое переживал — а потому что Олег понял: Артем интересовался магией. Те самые ритуалы, те самые призывы, та самая хуйня, которую Олег отрицал и над которой смеялся, потому что если признать, что это работает, то придется признать, что и с ним самим происходит то же самое. А он не был готов признать. И снова его надежда на то, что этот раз — особенный, разбилась вдребезги.       Он не стал ничего выяснять, просто молча собрал свои вещи, ушел, хлопнув дверью так, что гипс посыпался с косяка, и сказал: «Ты больной, Артем, больной на всю голову, лечиться надо, а не хуйней страдать», и больше никогда не отвечал на звонки, блокируя один номер за другим, потому что Артем не сдавался несколько месяцев, звонил с чужих телефонов, писал с фейковых страниц, приходил под дверь, но Олег был непреклонен. А потом, спустя время, когда голоса в собственной голове стали такими громкими, что заглушали все вокруг и Олегу приходилось включать музыку на полную, чтобы просто не слышать этого шепота, который обещал ему всякую хуйню и пугал до усрачки, он понял, что больным был не Артем. Что Артем, возможно, единственный, кто мог бы его понять, кто не послал бы к психиатру с его странностями, а просто кивнул бы и сказал: «Да, я знаю, это страшно, но я с тобой, и ты не один». Но было поздно — Артем исчез из его жизни навсегда, и Олег остался один на один с тем, чего боялся больше всего. И впервые в жизни он подумал: а может, не стоило так спешить? Может, стоило дать себе шанс? Может, Артем и был тем самым — просто Олег не успел этого понять, потому что испугался и сломал все своими же руками?       Он думал, что с Владом будет по-другому. Думал, что если человек — не человек вовсе, то и правила игры должны быть другими. Что Влад не обманет, не предаст, не скажет «ты слишком сложный» и не уйдет, потому что бесам плевать на сложность, бесам нужно только одно — душа, а душу Олег уже давно готов был отдать, лишь бы не оставаться одному. Он впервые за долгое время почувствовал, что его не оттолкнут, что он может быть собой и его за это не прогонят. И снова, в который уже раз, подумал: а может, этот — тот самый? Может, на этот раз все сложится? Может, я наконец-то нашел то, что искал все эти годы?       А потом приперся этот Дима и заявил, что Влад был у него до Олега и говорил то же самое — что Дима уникальный, что другого такого нет. И весь мир рухнул в одну секунду. Потому что Олег снова поверил, снова позволил себе расслабиться, снова подумал: «А вдруг в этот раз?» — и снова ошибся.       Он не помнил, как добрался до дома в тот день, не помнил, как заходил, как сидел на стуле, пока Влад спокойно копошился на кухне, даже не подозревая, что внутри Олега все горит и готово взорваться к хуям собачьим. Он помнил только одно — такое сильное отвращение, что его тошнило от одной только мысли о Владе. Как он мог быть таким слепым, таким наивным, таким ебаным дураком? Как он мог снова, в который уже раз, купиться на эти сладкие речи, на это «ты уникальный», на эту надежду на то, что этот раз будет последним и правильным?       Он ненавидел Влада в тот момент так, как может ненавидеть только тот, кто любил без оглядки — и кто отчаянно хотел, чтобы его любовь оказалась ненапрасной. Ненавидел за то, что снова, как всегда, идеализация сменилась отвращением, и он ничего не мог с этим сделать, не мог остановиться и сказать себе: «Олег, тормози, это просто слова, он не клялся тебе в вечной верности». Не мог, потому что внутри него все работало только так: либо есть этот огонь — и тогда мир сияет всеми красками, и Влад — бог, центр вселенной, единственный смысл существования. Либо огня нет — и тогда Влад — никто, враг, предатель, которого хочется вычеркнуть из жизни навсегда.       Он тогда избегал Влада, не разговаривал, не смотрел в его сторону. И ему это легко давалось, потому что включать чувства обратно было нечем. Ожидание чуда испарилось, а без него осталась только пустота. Но в отличие от прошлых разрывов, когда он просто исчезал из жизни человека и больше никогда не вспоминал о нем, здесь у него не получалось, потому что Влад был повсюду. Олег не мог просто выключить его, как выключал других, не мог заставить себя забыть. И это бесило его еще больше — осознание того, что он не контролирует ситуацию, не может просто взять и уйти, потому что Влад врос в него слишком глубоко, стал частью его самого, и вырезать эту часть означало убить себя.       А потом Дима умер, и все вернулось, как всегда некстати, не спросив разрешения. Олег не знал, как это работает — почему смерть другого человека вдруг стерла все, что было плохого между ними с Владом, и он снова поверил, снова начал думать, что, может быть, не ошибся, может быть, Влад и правда тот самый, просто все сложилось так неудачно, просто Дима оказался между ними, просто… И снова этот порочный круг: надежда, разочарование, пустота, и снова надежда, потому что без нее он не умел, потому что без нее внутри становилось так пусто, что хотелось выть, потому что надежда на кого-то была единственным, что держало его на плаву, даже когда он знал, что она же его и утопит. Димы больше нет, и никогда не будет, а значит, и ревновать, по сути, стало не к кому.       Сейчас, сидя рядом с Владом, Олег понимал одну простую вещь — этот цикл никогда не закончится. Он будет снова и снова вкладывать в кого-то свой внутренний свет, потому что это единственное, что он умеет. Потому что без этой веры в «а вдруг» жизнь теряет всякий смысл. Какая же это была пиздецки огромная глупость — рассчитывать на то, что у этой истории случится хэппи-энд. Но без этой глупости он бы давно сдох.              Влад ведь не умел любить. Влад вообще нихера не умел, если честно разобраться — он просто существовал, затягивал в себя все подряд, а взамен не выдавал ничего, кроме холода и пустоты. А Олег все равно тянулся, снова лез в это пекло, обжигался, заживал и снова лез, потому что по-другому не умел, потому что внутри все еще жила та самая умирающая, но не сдающаяся искра, что однажды, может быть, в следующий раз, все сложится иначе.       — Ты должен отдать мне надежду, Олег, — сказал Влад, и голос у него звучал так, словно он не просил, а констатировал факт, словно все уже решил за них двоих, осталось только прийти в назначенное место, поставить закорючку в договоре и не рыпаться, потому что смысла нет. — Не брата, не кровь, не душу. Это все уже мое. Остался только этот твой огонек. Последнее, что держит тебя над дном. Отдашь — упадешь, а я поймаю, и мы полетим вместе.              Олег смотрел на Влада и вдруг понял, что этот огонь — единственное, что у него еще осталось. И если он отдаст его, то упадет. Но, может быть, Влад прав. Может быть, падать вдвоем не так страшно, как одному. Может быть, в этот раз не придется снова зажигать его в одиночку.              Но если правда вложить надежду в эти холодные ладони без остатка — что останется? Пустота и Влад. Влад в пустоте, пустота во Владе, и уже хер разберешь, где заканчивается одно и начинается другое. Может, их никогда и не существовало по отдельности, может, мир создал их специально — двумя половинами одного целого, только целое это оказалось выгребной ямой, а не чем-то светлым, не тем, о чем пишут в книгах и показывают в дурацких фильмах, где под музыку все обнимаются и ебутся до утра, а потом живут долго и счастливо, пока смерть не разлучит их, ха-ха, три раза, пока смерть не разлучит — какая ирония, какая же это была пиздецки огромная ирония.              Олег смотрел на него и чувствовал, как внутри все кричит, мешается, перетекает из одного состояния в другое, как будто его собственная грудная клетка стала слишком маленькой для всего этого объема отчаяния. Одна часть — та, старая, что еще отрицала магию, помнила обычную жизнь и Сашу, который когда-то давно учил его не бояться темноты, а просто зажигать свет — эта часть выла, захлебываясь собственным криком, разносясь по черепной коробке истеричной сиреной: «Не отдавай, долбаеб, ты что, сдурел совсем, это все, что у тебя есть, все, сука, понимаешь, без надежды ты труп, понял, труп, который даже не заметит, когда его закопают».              А другая — новая, та, что родилась у ледяной воды и выросла на газетном некрологе — шептала почти ласково, как родная: «А что тебе дала эта твоя надежда, Олег? Она хоть раз привела тебя к чему-то хорошему? К Ире, которая вытерла об тебя ноги? К Артему, которого ты выгнал, потому что испугался правды? Нет. Остался только он. И если ты сейчас не отдашь ему это — будешь до конца своих дней мучиться этим долбаным «а вдруг», вдруг получится, вдруг все будет хорошо, а не будет, ничего не будет, Олег, только пустота и он, от которого ты уже никуда не денешься, потому что пробовал уже, сбегал, прятался, а он все равно находил, всегда находил, сука».              Олег зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Внутри разворачивалась последняя битва — самая страшная из всех, что были, не с Владом, а с самим собой, с тем мальчишкой, который когда-то, давно, еще в той жизни, верил, что любовь спасет мир, верил так сильно и искренне, что даже сомневаться в этом не приходило в голову. И с тем мужиком, в которого этот мальчишка превратился и теперь точно знал: мир не спасает ничего. Вообще ничего. Ни любовь, ни надежда, ни вера. Ни молитвы, ни ритуалы, ни кровь, которую он проливал на холодную землю литрами. Ничего не спасает, Олег это знал лучше всех, потому что пробовал каждый способ, который только существует в этой гребанной вселенной.              Надежда — это такая штука, которая работает только когда ты маленький и глупый, а потом вырастаешь и понимаешь, что надеяться можно сколько угодно, а по факту получаешь пиздюлей просто чуть меньше, чем без надежды, но все равно получаешь. И внутри всегда сидит этот червь, который шепчет: «А вдруг в этот раз получится? А вдруг он другой? А вдруг ты просто недостаточно старался?» И ты снова кидаешься в омут, снова веришь, снова вкладываешь всего себя — и снова получаешь пиздюлей, только теперь уже побольше, потому что ставки выше, потому что ты старше, потому что разбитое сердце в двадцать лет болит совсем не так, как почти в тридцать, когда за спиной уже целый вагон попыток, и каждая из них закончилась одинаково — ничем, пустотой, обещанием больше никогда не пробовать, которое ты нарушаешь при первой же возможности, потому что человек, блять, такое животное, которое без надежды просто дохнет.              Он вспомнил детство. Саша вечно куда-то уматывал в город, в свою взрослую непонятную жизнь, о которой Олег мог только догадываться, сидя на крыльце дачи и обхватив коленки руками. Он пялился на калитку, не моргая, считал минуты, а потом часы, а потом уже просто смотрел, как звезды зажигаются одна за другой, и думал — сколько можно, Саш, вернись уже, мне скучно, мне страшно, мне, сука, пять лет, и я не хочу оставаться один. И Саша возвращался. Всегда возвращался, даже когда Олег уже не верил, даже когда внутри все замирало от уверенности, что сегодня он не придет, сегодня его бросили, сегодня тот самый день, когда начинается настоящее одиночество. Саша возвращался, открывал калитку, матерился, что Олег не спит, тащил его в дом, и все становилось нормально. До сегодняшнего дня, до того момента, когда старший брат снова уехал в свои неизведанные дали, оставив Олега одного разбираться с тем дерьмом, в котором тот увяз по самую макушку. Только теперь возвращаться никто не собирался.              Он вспомнил, как три года назад, когда мертвяки в голове расползлись тараканьей стаей, а тени в углах начали приобретать все более отчетливые черты, выносить это стало совсем невозможно, и он сбежал в эту гребанную глушь, где только ветер и тишина. Думал, что в этой тишине Бог если не услышит, то хоть знак какой подаст, мол, норм все, Олежа, не ссы, прорвемся, не в первой. Тишина в ответ была такая, что уши закладывало. Знака не было. Ни тогда, ни потом, ни через год. Но Олег продолжал надеяться, потому что без надежды — как? Как вообще тогда существовать, если отобрать последнее, что держит на плаву, последнюю соломинку, за которую можно ухватиться, когда все внутри горит синим пламенем и никто, никто, сука, не протянет руку, потому что боятся, потому что Олег сам такой, что к нему не подойдешь, не обнимешь, не скажешь «все будет хорошо», потому что он сам не верит, что все будет хорошо, а врать не умеет и ненавидит, когда врут ему. А руку протянуть было некому, потому что Олег сам от всех отгородился, сам выбрал этот лес, этот дом, эту жизнь, а теперь жаловаться — только себя смешить. Но он все равно жаловался. Внутри. Каждую ночь, когда ложился спать и понимал, что завтра будет ровно то же самое, что и сегодня, и послезавтра, и через неделю, и через год, и через десять лет, пока однажды не наступит утро, когда он не откроет глаза, и это будет единственным отличием, единственным, блять, днем, который не будет похож на предыдущий.              Он вспомнил, как впервые увидел Влада. Тот выходил из леса — высокий, чужой, абсолютно обычный на первый взгляд ничем не примечательный мужик — а Олега будто током шарахнуло, разрядом, от которого сердце пропускает удар, а потом начинает биться так часто, что кажется, сейчас выпрыгнет из груди и ускачет в лес, подальше от этого наваждения. И внутри, где-то глубоко под слоем этого дикого страха, который жрал его годами, вдруг зажглась искра. Крошечная, малюсенькая такая, почти незаметная, но она была, горела, не давала рассыпаться в пыль окончательно, и Олег тогда испугался собственных надежд, потому что знал — надежда убивает быстрее любого проклятия, потому что надежда заставляет верить, а вера делает уязвимым, а уязвимых съедают, не подавившись, даже не прожевав как следует, выплевывают косточки и идут дальше.              «Вдруг это то, что мне нужно», — пронеслось в голове так отчаянно, что Олег замер, боясь пошевелиться и спугнуть это хрупкое «вдруг», которое могло рассыпаться от одного неловкого движения. «Вдруг он вытащит из этого одиночества, и голоса наконец-то заткнутся нахуй, и станет тихо, и можно будет просто дышать не задыхаясь».              Искра горела все это время. Питалась его страхом, этим бесконечным одиночеством, в котором Олег задыхался годами, не пытаясь даже позвать на помощь, потому что звать было некого. И выросла в огромный костер, который сжигал его изнутри, а потом снова собирал по кусочкам, чтобы повторить все заново, и Олег ненавидел этот цикл, ненавидел себя за слабость, за эту бесконечную потребность в ком-то, кто будет рядом, но без этого костра он давно бы замерз насмерть, так что выбирать не приходилось. Жизнь просто ставила его перед фактом: гори или сдохни. И Олег выбирал гореть, потому что даже боль была лучше, чем эта высасывающая душу пустота.              — Отдай, — Влад наклонился ближе, почти касаясь губами чужого виска, чувствуя, как тот вздрагивает от такого вторжения в личное пространство, но даже не думает отстраняться, — Отдай мне эту ношу. Ты устал надеяться, я же вижу, я все вижу, потому что ты никогда не умел прятать эту свою гребаную тоску, как бы ни старался. Каждое утро открываешь глаза и думаешь: может сегодня? Может, сегодня что-то изменится, может, эта судьба наконец-то сжалится и перестанет тебя ебать? А вечером ложишься с той же пустотой в груди и делаешь вид, что все нормально, что так и надо, что это просто жизнь, сука, и по-другому никак. Хватит. Отдай, я заберу. И ты наконец-то отдохнешь, Олег.              Олег моргнул, прогоняя наваждение, и посмотрел на Влада в упор. Взгляд у того был странный, теплый, почти человеческий, но Олег слишком хорошо знал цену этому «почти» и тому, как быстро этот теплый взгляд превращался в ледяной.              — Если я отдам надежду, что тогда останется?              — Я, — ответил Влад так, сука, до невозможности просто, будто это было самое очевидное в мире, будто он сейчас не обещал что-то большее, чем просто свое присутствие в жизни Олега, — Останемся я и ты. Вместе. Без надежды, без страха, без этой вечной пустоты, которая жрет тебя изнутри каждый день. Только мы. Разве не этого ты всегда хотел, Олег? Разве не ради этого ты все терпел?              Олег закрыл глаза, и внутри все закричало, голоса мертвяков взбесились разом, затянули свою бесконечную песню, перебивая друг друга, но сквозь этот дикий шум он слышал ровное, спокойное дыхание Влада, который просто сидел рядом и ждал. И впервые за долгое время ему показалось, что надежда — это не самое страшное, что может случиться в этой жизни. Самое страшное — это быть без него, без этого взгляда, без этого голоса, без этих холодных рук, которые почему-то умели греть лучше любого одеяла.              Внутри все еще бился в истерике старый, знакомый голос того придурка, который когда-то давно свято верил во все это дерьмо про свет и прочую ерунду: «Он обманывает, без надежды ты сдохнешь, слышишь? Ты станешь пустым местом, таким же мертвым, как и те, кого ты видишь каждый день!»              Олег молча слушал это бесконечное «он обманет-обманет-обманет», а потом вдруг понял одну простую вещь, до которой не мог достучаться все эти гребаные месяцы — без Влада он сдохнет быстрее, чем с надеждой, которой никогда не суждено сбыться. Потому что надежда — это когда есть шанс, пусть призрачный, пусть такой маленький, что разглядеть можно только через увеличительное стекло. А Влад предлагал не шанс. Влад предлагал себя. Не обещания, не гарантии, не вечную любовь до гроба — просто себя.       Голос в голове срывался на визг, захлебывался собственными словами, перекрывая шум мертвяков, но Олег слушал его вполуха. Потому что следом за ним, пробиваясь сквозь эту истерику, включался другой. Этот голос звучал интонациями Влада, его насмешливой ленцой и фирменной похуистичной манерой: «А разве сейчас ты живешь, Олег? Существуешь — да. Дышишь, жрешь, спишь, дрочишь на меня по ночам, а потом делаешь вид, что ничего не было, потому что тебе страшно. Но живешь ли? Жизнь — это когда есть ради чего глаза открывать по утрам. А у тебя есть? Нет у тебя нихуя. И если ты сдашь мне эту свою гребаную надежду, у тебя буду я. Каждое утро, каждую ночь. Больше, чем у тебя вообще когда-либо было в этой долбаной жизни».              Олег выдохнул так, будто все это время вообще забывал дышать.              — Забирай, — сказал он вслух, еле шевеля губами. — Забирай свою гребаную надежду. Она все равно ни на что не годна, одна нервотрепка, один сплошной пиздец.              Влад смотрел на него долго. Очень долго, по меркам Олега — бесконечно. Своими черными глазищами, в которых даже в темноте плескалось что-то такое, от чего пережимало дыхание и заставляло забывать, как вообще дышать по-человечески. А потом Влад протянул руку. Самую обычную, мать его, человеческую руку, с длинными пальцами, с аккуратными ногтями, с едва заметными венами под тонкой кожей, которую Олег знал лучше, чем собственную ладонь. Не холодную, не фантомную, а почти живую, настолько живую, что хотелось прикоснуться и проверить, бьется ли пульс на запястье так же бешено, как у него самого.              — Положи ее сюда, — Влад разжал ладонь, и Олег уставился на эти линии на коже, на которые раньше даже внимания не обращал, потому что зачем смотреть на чужую ладонь, если можно смотреть в глаза, — Просто представь, что она у тебя в груди. Горячий такой комок, который греет изнутри, жжется, не дает спокойно сидеть на месте, потому что слишком много хочет. И вынь его. Положи мне в руку. А я его спрячу куда-нибудь глубоко, чтобы больше никогда не нашел, даже если очень захочется.              Олег закрыл глаза.              Сначала ничего не происходило, только в ушах шумело от собственного пульса, только сердце колотилось где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу и сбежать от этого разговора. А потом Олег правда почувствовал — там где обычно давило и ныло от любой херни, вдруг обнаружилось что-то живое. Оно грело, растекалось приятным жаром по грудной клетке, согревало закоченевшие от постоянного холода внутренности и не давало замерзнуть окончательно. Это тепло было там всегда, Олег просто не замечал, принимал его за данность, за фоновый шум собственного существования, за ту самую пустоту, которая стала уже родной.              Олег медленно запустил пальцы под ребра. Не физически — мысленно, хотя ощущения были такие, что хотелось выть от того, как кости раздвигаются, как мясо рвется, как он добирается до самого сокровенного, до того, что прятал от всех, включая себя самого. Обхватил этот горячий комок, почувствовал, как тот сопротивляется, впивается в ладонь тысячью мелких иголочек, умоляет так отчаянно, как только может умолять что-то, что вот-вот перестанет существовать: «Не отдавай, не надо, пожалуйста, не надо, без меня там пусто, ты перестанешь быть собой, ты замерзнешь, слышишь? Ты сдохнешь без меня, дурак, ты же без меня не можешь, ты же без меня никто, пустое место, фантом, который развеется по ветру, стоит только захотеть».              Олег криво усмехнулся.              Быть собой — значит, жить с этой гребанной тоской, которая жрет изнутри похлеще любых бесов, с этим вечным ожиданием у двери, которая никогда не откроется в нужную сторону? Спасибо, нахер такое счастье. Олег устал. Устал так сильно, что даже ныть не хотелось — просто хотелось выключиться, перестать чувствовать и надеяться на то, чего не случится никогда. Пусть будет пусто. Пусть будет просто Влад, хотя бы вот так, хотя бы в руке, в этом дурацком комке тепла, который он сейчас вырвет из себя с мясом и подарит тому, кто только этого и ждал, кто смотрит сейчас своими черными глазищами и не отводит взгляд.              Пальцы сжались сильнее, Олег впился ногтями в собственную ладонь, чувствуя, как боль от этого движения перекрывает ту, что раздирает грудь изнутри. Комок дернулся в последний раз, забился агонией, а потом обмяк, принимая свою участь. Олег вынул его из груди этим же воображаемым движением, чувствуя, как что-то важное, что держало его на плаву все эти годы, уходит, оставляя после себя только черную дыру, которая тут же начала затягиваться ледяной коркой, потому что пустота — она всегда холодная, это Олег знал лучше всех. Он открыл глаза, уставился на пустую ладонь, а потом медленно, с какой-то пугающей торжественностью, перевернул ее и высыпал содержимое прямо в раскрытую ладонь Влада.              Влад сжал его пальцы крепко, до боли, до той грани, за которой начинается что-то новое или заканчивается что-то старое — Олег так и не понял, потому что в этот момент, кажется, перестал что-либо чувствовать вообще.              Он поднес их сплетенные руки к лицу и поцеловал Олеговы костяшки, провел губами по сухой коже — жест вышел странным, слишком интимным и нежным, но в то же время таким правильным, что у Олега внутри, там, где еще теплился последний огонек надежды, резко похолодало. Огонек погас, перетек из него во Влада, как вода из одного сосуда в другой, и это было странное облегчение — такое, какое бывает, когда перестаешь ждать то, что никогда не случится, идешь дальше и понимаешь: так даже проще. Так даже правильнее. Не надо больше ни на что надеяться, не надо бояться, что обманут, не надо каждую секунду ждать удара.              Олег смотрел в глаза Влада и впервые за долгое время чувствовал не страх, а какую-то всеобъемлющую тишину. Внутри, где раньше все кричало и рвалось на части, не осталось ничего, только гулкая пустота, в которой не было места надежде. Надежда теперь была у Влада, сжатая в его руке, как залог за вход туда, куда Олег так долго не решался войти. Страшно было, а теперь похуй. Теперь даже спрашивать не хотелось, зачем ему все это было нужно.              Влад разжал пальцы, выпуская его руку, откинулся на спинку стула и уставился в окно, за которым давно уже ничего не было видно, кроме собственного отражения и темноты.              — Завтра ритуал проведем, — выдохнул он буднично. — Все сделаем как надо, не переживай.              Олег кивнул. Спрашивать было не о чем, бояться — тоже. Надежда сдохла только что, и осталось только это ожидание, от которого в груди саднило так сильно, что хотелось разодрать кожу ногтями и проверить — точно ли там внутри ничего не осталось или просто прикидывается, прячется, чтобы ударить больнее, когда он расслабится и поверит, что все наконец закончилось. Влад так всегда делал. Каждый раз, когда казалось, что хуже уже не будет, он выкидывал что-нибудь новое и доказывал, что Олег ничего не понимает в этой жизни.              Влад перевел взгляд с окна на Олега и смотрел долго, изучающе, будто решал для себя что-то важное, а потом вдруг добавил:              — И вина захвати. Бутылки две, три, не мелочись. Бухать будем.              Олег моргнул, переваривая услышанное, но мозг отказывался складывать эти слова в хоть сколько-нибудь понятную картинку — слишком дикий был переход от того, что они только что решали, к этому внезапному, нелепому, абсолютно житейскому. Олег даже рот открыл, но звука не вышло, только какой-то хриплый выдох, похожий на смех, но смеяться совсем не хотелось.              — Чего?              — Вина, Олег, — терпеливо повторил Влад, как маленькому или совсем тупому, — Три бутылки, не тупи. В магазин сходи, сейчас, пока не закрыли. Я бы сам, конечно, но знаешь, неудобно как-то, не в моем положении по магазинам шастать, с деньгами напряг, да и продавщица меня даже не увидит, если я туда сунусь, а если увидит — хорошо, если просто скорую вызовет, а не сбежится вся деревня смотреть на бабкин припадок. Так что давай, собирайся. И сигарет заодно купи, у тебя еще вчера кончились, а курить хочется — сил нет.              Олег смотрел на него и чувствовал, как внутри, там, где только что зияла эта чертова торжественная пустота, начинает закипать какое-то нелепое, абсолютно неуместное здесь и сейчас веселье, которое поднималось откуда-то из живота, и Олег с ужасом понимал, что если не заткнет это сейчас, то просто рассмеется в голос. Истерично, как ненормальный, потому что из всех разговоров о душе, надежде и вечности Влад умудрился выцепить самое главное — бухло и сигареты. Ну, сука, ну ебаный в рот, ну кто еще так может?              — Ты... — начал Олег и заткнулся, потому что просто не знал, как это назвать. — Мы только что... а ты про бухать?              Влад закатил глаза так устало, будто Олег был единственным человеком на земле, который мог довести его своим тупизмом до белого каления. Ну реально, как с ребенком, которому в сотый раз объясняешь прописные истины, а он все равно смотрит тебе в рот и ждет, когда начнешь жевать за него. Олег даже почувствовал этот его фирменный приступ праведного гнева, когда любую, даже самую гениальную идею, приходится разжевывать тому, кто тупит на ровном месте уже который раз подряд, и это бесило вдвойне, потому что сам Олег себя тупым не считал, но сейчас, видимо, Влад имел на этот счет другое мнение.              — Ну не в прямом смысле, — пояснил он снисходительно. — Это же как откуп будет, ритуал требует подношения, понимаешь? Выпивка — самое простое, самое человеческое, что можно разделить, не привлекая лишнего внимания тех, кому лучше о наших делах не знать. Ты принесешь — я приму. Символически, — добавил он, поймав непонимающий взгляд, и улыбнулся одними уголками губ, — Ну и просто выпьем, чтобы завтра было не так стремно.              Олег смотрел на него и чувствовал, как внутри, там, где последние несколько лет зияла эта дыра, разъедающая все внутренности как кислота, что-то дрогнуло. Дрогнуло и чуть не лопнуло от почти истерического веселья, потому что бухать они будут. После всего, сука. После того как Дима откинулся, прихватив с собой остатки надежды на то, что все можно как-то решить мирно, не доводя до крайностей. После того как Саша свалил, даже не обернувшись, оставив Олега разбираться с этой херней в гордом одиночестве, хотя всегда казалось, что старший брат будет рядом до конца, а конец, как выяснилось, у каждого свой. После того как он отдал последнее, что у него было — себя, целиком, без остатка, даже не заметив, как это, блять, произошло. После того как согласился на полное, бесповоротное, окончательное, от чего дороги назад уже никогда не будет и быть не может, и это слово «никогда» вдруг перестало пугать, превратившись в странное, почти уютное обещание вечности, в которой есть только он и Влад, и больше никого.              Бухать.              И чем дольше Олег прокручивал это в своей больной голове, тем сильнее разгонялось это дурацкое веселье. Он представил картинку так ярко, что на секунду забыл, где находится: ночь, три бутылки вина, ритуал, кровь, начитка, и бесы, мать их, которые будут над душой стоять и гипнотизировать взглядом, требуя, чтобы все прошло гладко, потому что срывы никто не любит, особенно когда на кону чужие души и пара десятков лет скитаний по кругам, в которых Олег лично ничего хорошего не ждал. А потом они просто сидят вдвоем, только что подписавшие договор и молчат. Или говорят. О чем вообще можно говорить с существом, которому только что продался, даже не прочитав условия мелким шрифтом, потому что доверие это такая штука, которое либо есть, либо его нет, а у них с Владом оно было, хоть он и сам не понимал, почему и за что, и откуда вообще взялась эта уверенность в существе, которое с первого дня только и делало, что бесило, доводило, недоговаривало? Да о чем угодно. О погоде, о прихожанах, которые вечно приходят с мертвыми глазами и пустыми кошельками, о том, что дрова кончились и завтра надо рубить новые, потому что топить печь скоро будет нечем, и этот бытовой ужас вдруг показался Олегу самым человеческим, что могло случиться в их безумной жизни, где человеческого оставалось все меньше с каждым днем.              — Красное подойдет? — спросил Олег почти серьезно, хотя внутри уже все ржало в голос от той хуйни, которая творилась в его голове, и он сам не понимал, шутит он или реально хочет услышать ответ.              Влад чуть голову склонил, сощурился, будто реально задумался, словно от выбора вина сейчас зависела судьба мира, и Олег вдруг понял, что, возможно, так оно и было.              — Красное это символично, — протянул он наконец. — Кровь там, вино, вся эта хуйня. Но я бы белое взял. Назло традициям. Мы же теперь выше традиций, а, Олег?              Олег вышел в ночь, дверь прикрыл плотно, чтобы холод в дом не пускать, потому что внутри уже начинало теплеть, а выпускать это тепло на улицу было бы верхом идиотизма. Редкая морось закончилась так же внезапно, как и началась, небо расчистилось, и где-то там, в разрывах между тяжелыми тучами, мерцали звезды. Он шел по темной улице, проваливаясь в лужи, дышал этим влажным воздухом, от которого в горле першило, и впервые за последнее время не чувствовал внутри ничего: ни этого выматывающего страха, к которому уже привык настолько, что перестал замечать его как отдельное чувство, ни пустоты, которая выедала внутренности год за годом, ни одиночества, которое, казалось, приросло к нему намертво. Потому что теперь знал — там, дома, в этом старом продавленном кресле, которое скрипело при каждом движении, Влад сидит и ждет его. Ждет, чтобы завтра — завтра, сука — сделать то, о чем он так долго даже думать боялся. Чтобы стать одним целым, без права на ошибку и без возможности сказать «нет», потому что в их мире слово «нет» давно потеряло смысл.              Олег руки в карманы засунул, носом воздух втянул и улыбнулся в темноту. Открыто так, по-дурацки, как пацан, которому впервые сказали, что Дед Мороз существует и несет ему под елку именно тот подарок, который он хотел больше всего на свете, даже боясь в этом признаться самому себе, потому что желать слишком громко — это значит накликать беду, а беды в его жизни и так хватало с избытком.              — Три бутылки, — Олег шепнул своему мутному отражению в темной витрине магазина, которое смотрело на него нечетко, но вполне себе довольно, — Белое, сухое. Чтобы на зло традициям, да.              Откуп перед вечностью, мать его, и никакой другой вечности ему было не нужно, кроме той, что ждала его дома в продавленном кресле.