Каждому нужен хозяин

      Олег продрал глаза затемно, когда небо за окном только начинало сереть, и сразу понял — вторую попытку заснуть можно даже не предпринимать. Все равно бесполезно. Просто лежал на спине, пялился в этот дурацкий потолок и пытался нащупать, что там внутри творится. А внутри творилось что-то странное — не сказать чтобы было страшно, но какое-то непонятное напряжение расползалось в животе, как перед чем-то очень важным и очень долгожданным одновременно.              Как перед первым разом, подумал Олег и сам усмехнулся в темноту.              Он помнил это чувство — в семнадцать, когда они с Ирой наконец-то решились, он полдня места себе не находил. Метался по комнате, перепроверял, взял ли презервативы — раз пять пересчитал эту пачку, руки помыл столько же, что кожа чуть не слезла, и все время смотрел на часы. Время тянулось как назло издевательски медленно, а Ира должна была прийти только вечером, и от этого хотелось выть. И сейчас — то же самое, сука. Те же бабочки в животе, та же дурацкая дрожь в пальцах, только вместо Иры, с которой все было просто и понятно, как дважды два — Влад. Вместо спальни в родительской квартире, где в любой момент могли вломиться предки — какой-то лес, куда они попрутся ночью. Вместо первого в жизни секса — первая настоящая сделка. Цена вопроса, правда, немного другая да и ставки чуть выше, чем просто «не опозориться».              Смешно, подумал Олег, прикрывая глаза и чувствуя, как от окна холод пробирается под одеяло и липнет к голой спине противными мурашками. Если бы кто-то сказал ему год назад, что он будет ждать ночи, чтобы переться в лес и контракт с бесом заключать... Да он бы послал этого умника далеко и надолго, еще и за воротник пару ласковых напихал на прощание. Или сам бы к психиатру загремел, честное слово. Пришел бы такой — у вас там очередь большая? Запишите меня, кажется, я окончательно ебу дал, лечите, доктор, спасайте, пока не поздно.              Только вот год назад не было Влада. А теперь есть и ничего другого ему, оказывается, больше и не надо.              Олег сел на кровати, спустил ноги на холодный пол и поморщился — печка прогорела за ночь, а новую порцию дров он, естественно, забыл подбросить. Забыл, потому что думать мог только об одном — о сегодняшней ночи, о Владе, о том, что будет дальше, если вдруг что-то пойдет не так. Дрова в эту картину мира никак не вписывались, как ни старайся. В комнате было прохладно, даже зубы слегка постукивали, но с кухни тянуло слабым теплом и еще чем-то — Влад уже здесь и судя по звукам, вовсю хозяйничает. Кружка звякнула о столешницу, зажигалка щелкнула, стул скрипнул под холодным телом. Самые обычные, бытовые звуки, от которых внутри вдруг разлилось что-то теплое и спокойное.              Олег натянул спортивные штаны и футболку, прошагал босыми ногами по ледяному полу до кухни, по пути безуспешно пытаясь пригладить вечно торчащие после сна волосы.              Влад сидел за столом, развалившись на стуле так, будто это не деревянная рухлядь, а как минимум трон королевский, и грел ладони о дымящуюся кружку. Перед ним стояла тарелка с бутербродами — Олег даже не заметил, когда он успел их настрогать, и от этого бытового, почти домашнего жеста внутри что-то непривычно дернулось.              Влад поднял глаза и Олег в который раз поймал себя на мысли, что зависает на этом лице как последний идиот. Ну вот что он там высматривает? Глаза эти черные, в которых пустота зияет так, что самому страшно становится, губы, которые вечно кривятся в усмешке, а смотрит же и оторваться не может — приклеило его, и все тут, хоть ты тресни. Голоса внутри зашевелились довольно, тихо похихикивая над хозяином, но Олег их мысленно послал куда подальше. Не до них сейчас. Совсем не до них.              — Проснулся? — Влад кивнул куда-то в сторону тарелки, — Садись, ешь давай. Силы понадобятся.              Олег послушно сел, взял в руки бутерброд, который Влад буквально засунул ему в ладонь, откусил, прожевал — вкуса ноль, будто жуешь картон, хотя там вроде и сыр, и колбаса, и хлеб нормальный, но язык просто отказывался это распознавать. Олег молчал, только смотрел на Влада — на его спокойное лицо, на пальцы, обхватывающие кружку, и внутри все тянулось к нему, прямо физически, сука, тянулось, ныло, ждало чего-то такого, чему он и названия подобрать не мог, просто знал, что это есть, и от этого никуда не деться, хоть ты в петлю лезь, хоть в прорубь прыгай.              Влад хмыкнул, разглядывая его через стол.              — Ты как на иголках, — сказал, и в голосе проскользнуло что-то между усмешкой и беспокойством, — Прямо сияешь весь, аж глаза режет. Нервничаешь?              Олег дернул плечом, поморщился и чуть не подавился бутербродом, который вдруг встал колом где-то в горле, перекрывая кислород. Пришлось запивать чаем, давясь и ненавидя себя за эту дурацкую реакцию, за то, что Влад сидит напротив и видит его насквозь, как стекло витринное — двадцать семь лет, блять, а ведет себя как подросток на первом свидании, у которого голос ломается и руки трясутся. Он прокашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони и выдавил из себя, стараясь звучать спокойнее, чем ощущал себя на самом деле:              — Не, просто... не выспался.              Влад усмехнулся едва заметно, но Олег за эти месяцы научился читать эти его микро-движения лучше любой книги. Когда Влад так делает, значит знает что-то, чего говорить не собирается. Или просто издевается, что тоже в его духе — доводить до ручки, а потом делать вид, что ничего особенного не происходит.              — Врешь, — сказал он, отставляя кружку в сторону, и подался чуть вперед, — Нервничаешь. Это нормально, если честно. Первый раз всегда пиздец какой страшный. Потом привыкнешь.              — И много у тебя было этих первых разов?              Вопрос вырвался раньше, чем Олег успел подумать, стоит ли это вообще спрашивать. Язык — враг его, всегда был, есть и будет, и никакие бесы не помогут заткнуться вовремя, когда внутри все горит от любопытства пополам с ревностью.              Влад смотрел на него долго, будто пытался разглядеть за светлыми глазами что-то такое, о чем Олег и сам не догадывался. Рентгеном, блять, просвечивал, до самых костей пробирался этим взглядом, а потом отвернулся к окну, где за мутным стеклом нехотя разгорался рассвет.              — Достаточно, чтобы знать одну простую вещь, — сказал он наконец, — Самое страшное — не ритуал, не боль там или кровь, и даже не твои бесконечные порезы, а момент перед. Когда ты уже решился, уже готов, а время тянется так, что хочется выть в голос, и ты не знаешь, как вообще дожить до вечера. Это как стоять на краю обрыва и смотреть вниз, а внизу темнота, и прыгнуть надо самому.              В комнате повисла тишина. Только часы на стене отсчитывали эти бесконечные часы до вечера, до того самого момента, когда все должно было решиться. И в этой тишине Олег вдруг поймал себя на мысли, что, наверное, согласен стоять с Владом на любом краю — хоть каждый день, хоть каждую ночь — лишь бы тот продолжал на него вот так смотреть. Спокойно, почти бесстрастно, но так, что внутри у Олега все переворачивалось к чертям, сносило крышу и уносило куда-то в такие дали, откуда возвращаться не хотелось совершенно.              И плевать хотел на этот ритуал. Плевать, даже если он окажется самым страшным, что только случалось в его жизни. Плевать, если Влад рядом, смотрит своими черными глазищами и хмурится, когда Олег делает что-то не так. Остальное он как-нибудь переживет. Привыкнет. Как привыкают к пустоте, что зияет где-то внутри годами, как привык к этой пустоте он сам за свои двадцать семь лет.              К этому тоже можно привыкнуть. Наверное. Если очень постараться и не думать о том, что будет, если привыкнуть не получится.              

***

                    День тянулся до невозможности медленно. Олег метался по комнате, пытался зацепиться хоть за что-то, но буквы в книге расплывались, строчки плясали перед глазами, а от попытки приготовить себе какой-никакой перекус он едва не лишился пальца. Он пробовал просто замереть, тупо уставиться в стену и не думать, но становилось только хуже — мысли все равно возвращались к вечеру. К тому, что должно было случиться. К тому, от чего уже нельзя было отказаться, даже если бы Олег вдруг захотел. А он, если честно, и не хотел.              Влад сидел в своем кресле, уткнувшись в какую-то старую книгу с пожелтевшими страницами, и выглядел до отвращения спокойным. Иногда поднимал глаза, смотрел на Олега, и в этом взгляде не было ни капли того нетерпения, что разъедало сейчас того изнутри, заставляя кожу зудеть, а пальцы мелко подрагивать. Только ровное, почти ленивое ожидание. Как у кота, который точно знает — миску с кормом поставят ровно в шесть и дергаться раньше времени нет никакого смысла. Мир устроен правильно, ничего не случается раньше положенного срока, и Влад, кажется, чувствовал себя в этой системе координат охренеть как уверенно.              Олег ловил себя на том, что ищет этот взгляд постоянно. Что ему, блять, физически необходимо видеть это подтверждение — да, никуда не денусь, да, вечером все случится, да, не передумаю, не слиняю, не брошу свое коронное «слушай, я тут подумал...». И каждый раз, когда их глаза встречались, когда Олег проваливался в эту темноту, внутри по чуть-чуть отпускало. Ровно настолько, чтобы не выть от этого ожидания до самого вечера.              К обеду он окончательно перестал находить себе место. Вскакивал, делал пару нервных кругов по комнате, плюхался обратно и через минуту снова срывался, потому что сидеть на месте было просто невыносимо — кожа горела, мышцы сводило, а в голове пульсировало одно единственное «когда уже, блять, когда». Влад наблюдал за этими метаниями с ленивым интересом, и когда Олег в очередной раз дернулся к окну — посмотреть, что ли, не наступил ли там уже вечер — не выдержал.              — Ты как заводной, ей-богу, — он оторвался от книги, и в голосе проскользнули привычные язвительные нотки. — Знаешь, на кого ты похож? На дворняжку местную, которая ждет, когда хозяин палку кинет. Бегаешь, суетишься, скулишь почти. Сядь ты уже, успокойся, а? Вечер наступит быстрее, если ты перестанешь его так ждать.              Олег обернулся резко, слишком резко, и Влад это, конечно, заметил — вон как бровь приподнял, гад. Специально, что ли, делает вид, что ему все равно? Сидит тут, в книжечку свою уткнулся, а у самого внутри небось тоже все переворачивается. Или нет? Олег вдруг поймал себя на том, что злится. Злится на это дурацкое Владово спокойствие, на его невозмутимую рожу, на то, как он язвит.              — Легко тебе говорить, — огрызнулся Олег, даже не думая садиться. Наоборот, зачем-то сделал еще один круг по комнате, лишь бы скинуть это бешеное напряжение изнутри, — Ты вообще не ждешь. Ты просто знаешь, что все будет, и тебе плевать на время.              Влад закрыл книгу, заложив страницу пальцем, и посмотрел на него так, будто Олег только что сказал какую-то невероятную глупость.              — Думаешь, я не жду? — спросил он, — Думаешь, мне вообще все равно?              Олег замер, чувствуя, как пульс отбивает где-то в висках бешеную чечетку.              — Я ждал этого дольше, чем ты можешь себе представить, Олег, — Влад поднялся с кресла и сделал шаг навстречу, — Не вечер, не этот твой ритуал, а тебя и твоего решения. Твоего, блять, выбора. Думаешь, я каждый день сюда прихожу и размышляю: а не свалить ли, пока не поздно? Не поискать ли кого поспокойнее, поудобнее? Нет. Я прихожу сюда и думаю: сегодня. Может быть, сегодня он наконец перестанет дергаться и решится.              Он остановился в шаге. Протянул руку и спокойно, почти невесомо, поправил сбившийся ворот рубашки. Жест вышел таким простым, таким до ужаса правильным, что у Олега внутри что-то болезненно сжалось, а потом будто разжалось, отпуская всю ту дурную энергию, что копилась с утра.              — И вот ты решился, — Влад говорил тихо, почти шепотом, — И я теперь тоже жду. Только я, в отличие от некоторых, умею ждать молча.              Он шагнул еще ближе, так, что между ними не осталось почти ничего, прижался губами куда-то в висок, и Олега прострелило током от этого касания. Мурашки побежали по коже, зарываясь под рубашку, заставляя сердце пропускать удары, а внутри, там, где все утро все кипело и рвалось наружу, выкручивая нервы наизнанку, вдруг наступило странное спокойствие.              — Потерпи, — выдохнул Влад куда-то в волосы, — Осталось недолго. Скоро все будет.              Олег кивнул, боясь лишний раз вдохнуть, чтобы не спугнуть этот момент. Влад отстранился, и Олег потянулся следом на каком-то чистом рефлексе, не успев даже сообразить, что делает, пока не уперся лбом в чужое плечо, а руки сами нашли место на талии, сцепились пальцами, вжимаясь в ткань водолазки так, словно Влад мог испариться, если его не держать. Холодная ладонь тут же накрыла его затылок, пальцы зарылись в волосы, коротко сжали, и Олег выдохнул так, будто все это время не дышал, утыкаясь носом куда-то в шею, чувствуя, как под щекой холодит, вытягивая из него остатки тревоги, которые копились внутри черт знает сколько.       Влад не торопил, не отстранялся, просто стоял, водил ладонью по волосам, и Олег вжимался сильнее, пока Влад наконец не выдохнул, оттягивая его за волосы, заставляя поднять голову, а потом отпустил, отступая обратно в кресло и снова раскрывая книгу. Олег опустился на стул рядом, сам не заметив как, и в руки ему скользнула какая-то книга — он даже не посмотрел какая. Просто держал, водил пальцами по обложке, краем глаза следя за тем, как Влад перелистывает страницы.              Время и правда пошло быстрее.                     

***

                    Когда окончательно стемнело, Влад просто выдохнул «пора» и шагнул за порог первым даже не проверяя, плетется ли за ним Олег или так и остался стоять столбом на крыльце с этим дурацким рюкзаком, в котором противно позвякивали бутылки. А Олег, конечно же, плелся сзади, перехватывал лямку поудобнее и смотрел ему в спину. Смотрел, как тот держится ровно, как уверенно ставит ноги в этом темном заснеженном лесу, где даже тропинок не было — одни проталины да коряги, которые норовили зацепиться за штанину, заставить упасть лицом в снег и так и лежать, пока холод не сделает свое дело. Влад шел так, будто знал этот лес наизусть, будто каждое дерево здесь кивало ему при встрече, а каждая коряга подгибалась под его ногой, чтобы не мешать. Олег ненавидел его за это, и восхищался одновременно, потому что сам спотыкался через каждые три шага и только чудом не разбивал себе лицо о торчащие из-под снега корни.       А потом Влад, не оборачиваясь, просто протянул руку назад раскрытой ладонью вверх, и Олег замер на секунду, глядя на эту ладонь в свете луны, которая пробивалась сквозь голые ветки. Влад ничего не говорил, не звал, просто держал руку так, словно это было само собой разумеющимся. Олег стиснул зубы, сделал шаг вперед и вложил свою ладонь в его. Пальцы Влада сомкнулись сразу же крепко, и Олег выдохнул, потому что Влад не отпускал. Вел за собой, как маленького, а Олег шел, смотрел на их сцепленные руки и думал о том, что Влад, кажется, вообще ничего не боится. Или боится, просто умеет делать вид, что ему плевать — натягивает эту свою маску уверенного мудака, а у самого внутри, наверное, все сжимается так же, как у Олега. Только Олег так не умел. Олег, если честно, вообще нихера не умел — ни врать себе убедительно, ни притворяться, что не страшно, когда внутри все трясется. Но чужая рука обжигала кожу каким-то успокаивающим холодом, и Олег продолжал идти.              Шли долго. Минут тридцать, может, сорок — Олег сбился со счета, просто переставлял ноги, дышал холодным воздухом и чувствовал, как пальцы Влада иногда сжимались сильнее на особо скользком участке, а внутри разрасталось странное нетерпение, заставляя сердце биться чаще, и Олег злился на себя за эту дурацкую реакцию. Потому что какого хера он вообще должен так реагировать на то, что скоро перестанет быть человеком? Перестанет быть обычным, нормальным, как все эти люди, которые спят сейчас в своих теплых кроватях и понятия не имеют, что где-то в лесу один придурок собирается менять свою жизнь, чтобы стать кем-то другим — опасным, сильным, но при этом чужим самому себе. Или не чужим? Влад обещал, что все будет хорошо. Влад вообще много чего обещал, и Олег почему-то продолжал ему верить назло всему, что говорили вокруг, назло здравому смыслу, назло самому себе. А еще потому, что Влад не отпускал его руку. Ни на секунду. Даже когда приходилось перелезать через поваленное дерево, он сначала помогал перебраться Олегу и только потом лез сам, продолжая сжимать чужую ладонь.              Наконец Влад остановился. Разжал пальцы, и Олег почувствовал, как уличный холод тут же вцепился в без того замерзшую кожу, как стало пусто и неправильно без чужих пальцев, которые сжимали его руку еще секунду назад.              — Здесь.              Поляна и правда казалась странной — в центре огромный валун, наполовину вросший в землю, будто его кто-то специально тут поставил тысячи лет назад, рядом куча хвороста, приготовленная явно заранее. Влад обошел камень по кругу, присел на корточки, провел ладонью по снегу, будто проверяя что-то, понятное только ему одному, и хмыкнул довольно. Олег стоял в двух шагах, прятал руки в карманы куртки и ненавидел себя за то, как сильно ему хотелось снова схватить Влада за пальцы.              — Хорошее место, — сказал он не оборачиваясь. — Сильное. Никто не ходит, никто не мешает. И мертвяки тут спят крепко, не лезут, если не звать. А мы звать не будем. Мы просто сделаем дело и уйдем.              Олег кивнул, хотя Влад вряд ли видел и скинул рюкзак в снег. Внутри звонко брякнуло, и Олег поморщился.              Влад чиркнул спичкой, и огонь удивительно быстро лизнул влажную бересту, заколебался на ветру неуверенно, будто пробуя на вкус, стоит ли вообще разгораться, а потом жадно вцепился в щепки, разгораясь все сильнее и сильнее. Влад снова довольно хмыкнул, и сел на корточки у костра, протягивая руки к теплу. Олег опустился рядом на таком расстоянии, чтобы чувствовать жар, но не обжигаться, и какое-то время они просто молчали. В лесу стояла звенящая тишина, только дрова потрескивали да где-то далеко ухнула сова, и Олег смотрел, как тени мечутся по стволам сосен, по снегу, по лицу Влада. В отблесках костра он казался почти живым — с этим румянцем на скулах, с этим блеском в глазах. Почти человек. Почему-то это «почти» резануло больнее всего.              Влад подтянул к себе рюкзак, молния заела, он дернул сильнее, чуть не порвав ткань и вытащил три бутылки белого вина, две сразу воткнул в снег, а третью поднес к лицу, разглядывая светлую жидкость сквозь мутное стекло в свете костра. А потом рванул пробку зубами, сплюнул ее в снег и присосался к горлышку так жадно, будто не пил минимум лет сто. Потом зажмурился, и по его лицу поползло человеческое, почти порочное удовольствие, от которого у Олега внутри что-то дернулось.              — Давно не пил, — голос у Влада сел, но он будто и не заметил. Смотрел на бутылку, на блики костра, которые путались в белом вине, и улыбался как-то совсем по-дурацки, — А раньше любил. Часто мне заносили — то бордо, то бургундское... — хмыкнул он, крутанул горлышко в пальцах, и Олег поймал себя на том, что не может отвести взгляд от этих движений, от того, как Влад сжимает стекло побелевшими пальцами. — С тобой особо не разгуляешься, конечно. Пробовал когда-нибудь настоящее бордо?              Спросил так невзначай, словно они и правда сидели сейчас не посреди замерзшего леса, где должно было случиться то, что разделит его жизнь на до и после, а где-нибудь в уютном ресторане. Олег только дернул плечом — пить он не любил, так, по праздникам, чисто для вида губы намочить, чтобы никто не доставал с этим своим: «Олег, ну выпей с нами, чего ты как неродной». И сейчас весь этот разговор про вино казался дичью дикой. Стоят посреди леса, костерок чадит так, что искры летят в темное небо, через час ритуал, который либо разорвет его в клочья, либо вытянет душу так, что никакими силами потом не вернуть, а Влад решил устроить дегустационный сет.              Тот, кажется, прочитал его мысли. Или просто по лицу понял — рожа у Олега всегда была с субтитрами, даже когда он молчал. Особенно когда молчал.              — Не смотри так, — в голосе Влада проскочило что-то теплое. — Вино — это не просто алкоголь. В ритуалах его испокон веков используют как жертву или проводник. Магия, Олег, она ж везде, даже в том, что ты пьешь, если знать, с какой стороны посмотреть. А ты, вроде как, должен уже понимать такие вещи.              Внутри кольнуло то ли от этого «должен», то ли от того, как Влад на него посмотрел — ожидающе так, будто и правда ждал, что Олег сейчас начнет спорить. Но спорить не было желания. Вообще никакого. За эти бесконечные дни, когда внутри все выворачивалось наизнанку от того, что должно было случиться, он вымотался так, что даже желания язвить не осталось. Только тянущее чувство где-то в груди и дикое желание, чтобы все это поскорее свершилось. Чтобы либо пиздец, либо уже конец.              Влад глотнул еще, облизал губы медленно, с каким-то особым смаком, будто пробовал на вкус не вино, а сам момент, а потом протянул бутылку. Олег взял, потому что отказаться было бы сложнее, чем просто сделать глоток — Влад бы все равно не отстал, начал бы цепляться, выводить на эмоции, а у Олега не было ни сил, ни желания на эту привычную игру. Вино оказалось ледяным, почти обжигало горло, разлилось внутри мерзлым холодком, от которого захотелось закашляться и выплюнуть все обратно, но он заставил себя сделать пару глотков. Проглотил, чувствуя, как холод растекается по пищеводу и смешивается с тем, что творилось внутри.              Когда бутылка вернулась обратно, Влад поставил ее на снег рядом, достал пачку сигарет и закурил, с наслаждением выпуская дым в холодный воздух — тот тут же смешался с паром от дыхания, закрутился в причудливый узор и растаял где-то над головами.              — Будешь? — спросил он, протягивая пачку, и когда Олег покачал головой, только усмехнулся, — Правильно. Бросать надо, вредная привычка. Хотя, — он посмотрел на тлеющий огонек сигареты, на пепел, что вот-вот готов был сорваться вниз, — в нашем деле все привычки вредные. И все — полезные. Тут уж как посмотреть. Как договориться с собственной совестью.              Олег смотрел, как пальцы сжимают фильтр, как Влад затягивается жадно, будто каждая секунда сейчас на счету, и поймал себя на том, что внутри все начинает привычно стягивать. Окурок отправился в огонь одним коротким движением, Влад резко поднялся, выдернул пробку из второй бутылки, подошел вплотную, и голос его, когда он заговорил, звучал уже без той дурацкой теплоты, что была минуту назад.              — Встань.              Олег поднялся, посмотрел снизу вверх, потому что Влад был выше — всегда был выше, и сейчас эта разница чувствовалась острее обычного, будто он специально вырос еще на пару сантиметров, чтобы давить. Влад даже не взглянул на него, просто поднял бутылку и медленно, не торопясь, начал поливать вином прямо на обувь. На шнурки, на потертую кожу, на подошву. Холодное пойло потекло по ботинкам мерзкой сыростью, впитывалось в штанины у щиколоток, капало в снег белыми пятнами, прожигая в нем дыры, и Олег стоял, не двигаясь — только челюсть сжал до скрежета, чтобы не выдать, как хочется отшатнуться от этой липкой дряни.              — Вино — это кровь земли, — сказал Влад водя горлышком над его ногами, — Кровь, пролитая на ноги, привязывает к месту. Знаешь, как это работает?              Он поднял глаза, впился взглядом прямо в Олега, и от этого взгляда захотелось провалиться сквозь землю, спрятаться, сбежать, но ноги приросли к этому проклятому снегу, сработало уже, вино сделало свое дело.              — Не дает сбежать. Даже если очень захочешь.              Он замолчал на секунду, бутылка замерла в воздухе, и Олег слышал только как бешено колотится сердце где-то в районе глотки — сказать бы что-нибудь, огрызнуться, как всегда, но язык будто онемел, и осталось только стоять и смотреть, как вино стекает по пальцам Влада, когда тот перехватывает бутылку поудобнее.              — А ты не захочешь, — Влад снова уставился на него, и это был не вопрос. — Правда же?              Олег дернул подбородком — не кивнул, не мотнул головой, а просто дернул, потому что голос пропал, и единственное, что он сейчас чувствовал — это как вино холодит кожу сквозь мокрые носки и как сердце пытается выпрыгнуть из груди.              Не захочет. Никуда не уйдет.              Влад наконец справился с ботинками, плеснул себе на ладонь вина — прозрачные капли потекли по пальцам, заливая линии на коже, и Олег замер, потому что эта самая ладонь вдруг легла ему на затылок. Пальцы сжались, массируя кожу там, где позвонки уходят в позвоночник, и от каждого движения по телу разбегались мурашки, заставляя дышать чаще, хотя воздуха и так не хватало.              — Затылок — место перехода, — Влад говорил тихо, и от этого по шее побежали иголочки, — Там, где душа входит и выходит. А когда поливаешь его вином — открываешь этот вход. Приглашаешь. Понимаешь, кого?              Олег дернулся головой, потому что горло пересохло настолько, что, если б захотел сказать хоть слово, не вышло бы вообще, и это пугало сильнее, чем вино на ботинках. Он чувствовал только эту влажную ладонь у себя на затылке, чувствовал, как вино смешивается с потом, как затекает за воротник, и готов был провалиться сквозь землю, сквозь снег, сквозь все сразу.              Влад убрал руку, отошел, сел на корточки у огня и похлопал по утоптанному снегу рядом.              — Иди сюда. Садись напротив, лицом к лицу.               Олег послушно опустился, придвинулся так, что колени уперлись в чужие, и даже сквозь мокрую ткань штанов его прошиб этот обжигающий холод до самых костей. Влад перехватил его левую руку — ту самую, которую Олег за последние месяцы изрезал вдоль и поперек этими ебаными ритуалами, потому что по-другому, видите ли, не работало — перевернул ладонью вверх, провел пальцами по розовому рубцу, а потом полез в карман и вытащил нож. Тот самый, с костяной рукояткой, которую Олег излапал уже до дыр, сам не замечая, как пальцы сами тянутся к этой гладкой поверхности, потому что хочется ощутить тяжесть в руке, даже когда резать ничего не надо, просто так, для уверенности.              — Резать буду я, — Влад перехватил его запястье, сжал крепко, до белых следов от пальцев. — Твое дело — смотреть и дышать. Глубоко, ровно, как учили.              Полоснул легко — масло и то с большим сопротивлением режется, чем его тонкая кожа. Олег даже не вздрогнул, только смотрел, как проступает темная, почти черная в свете костра кровь, как собирается в тяжелую каплю и срывается вниз, смешиваясь с пролитым вином.              Влад поднес его руку к губам и медленно, смакуя, языком провел по порезу, собирая кровь, и Олега повело так сильно, что пришлось упереться свободной рукой в землю, чтобы не завалиться на бок, потому что от этого жеста, от этого взгляда, от близости в голове шумело, мешая выпитое вино с потерянной кровью в какой-то гремучий коктейль, от которого сносило крышу, и Олег ненавидел себя за то, как сильно ему это нравилось, как сильно он хотел еще.              — Ты даже не представляешь, — голос Влада звучал тихо, почти ласково, — какой ты сейчас красивый.              Он чуть повел головой, разглядывая, изучая, будто видел впервые.              — Самый лучший, — Влад выдохнул это куда-то в запястье, касаясь губами того места, где только что была кровь. — Самый лучший из всех, кого я встречал. Ты единственный, кто все это вытянул и не разлетелся нахуй вдребезги, хотя мог бы тысячу раз. Имел право.              Слова липкими пальцами пробирались под кожу, забирались туда, куда даже ножом не достать. Влад говорил о силе, о власти, о том, что теперь, когда этих чертовых барьеров больше нет, когда он готов — они станут одним целым, и это звучало настолько правильно, что Олегу хотелось завыть от осознания, сколько времени он проебал на эту дурацкую войну с самим собой. Чем дольше Влад говорил, тем сильнее внутри у Олега что-то оттаивало, пропуская внутрь какое-то неправильное, невозможное тепло, которого быть не должно, но которое уже разгоралось в груди, обжигая изнутри.       Олег слушал, боясь дышать, потому что если дышать — можно разрушить этот момент, а разрушать совсем не хотелось. Хотелось только сидеть и смотреть, как Влад улыбается краешком губ, чувствуя его кровь на языке, и внутри все дрожало от дикого, почти безумного желания найти в этом вечном холоде хоть что-то настоящее — хоть вкус, хоть прикосновение, хоть что-то, что не было бы очередной ложью, которую Олег сам себе придумал. Смотреть в эти черные глаза, в которых плясали отблески огня, было слишком — слишком правильно, слишком страшно, слишком похоже на те сны, после которых просыпаешься в холодном поту и долго не можешь понять, где реальность, а где просто очередной кошмар, который придумал твой собственный мозг, чтобы издеваться над тобой даже ночью. В какой-то момент Олег перестал разбирать слова вообще, осталось только это гребаное тепло, которого быть не могло, и эти губы, которые, сука, оказались так близко, что хватило бы одного движения, чтобы прикоснуться.              Олег даже не понял, когда именно перестал соображать — просто в один миг этот безумный импульс, выжегший к херам остатки адекватности, дернул его вперед, и он прижался к губам Влада, не думая ни о чем, кроме того, что если сейчас не сделает этого, то, наверное, никогда не простит себе такой трусости. Он знал, что это последняя возможность чувствовать чужое тело, тонуть в этом безумии и сходить с ума от того, как Влад дышит в его губы, потому что после того, как надежда перетечет из него во Влада, он останется пустым, без единого шанса захотеть чего-то подобного снова. Эта последняя вспышка, последний гребанный момент, когда он еще способен ощущать что-то настолько остро, что внутри все заливает огнем, а перед глазами темнеет от желания, была его единственным шансом запомнить, как это — быть живым.       Вкус оказался пиздец каким далеким от того, что он себе напридумывал — никакой приторной сладости, только горькая, вязкая муть, поползшая по языку, своя же кровь, которую Влад только что слизнул с его ладони, и еще что-то, от чего внутри все скрутилось, а в паху дернуло так сильно, что пришлось сжать зубы, чтобы не застонать в чужой рот. Но Олегу было абсолютно и полностью поебать на этот привкус, потому что Влад — вот он, рядом, дышит рвано, и это ощущалось настолько охеренно правильным, что даже внутренний голос, орущий про неуместность происходящего, просто захлебнулся в белом шуме, не выдержав напора всего того, что копилось внутри неделями.       Влад дернулся, и Олег почувствовал каждой клеткой, как чужое тело напряглось, как пальцы на запястье сжались сильнее, будто Влад собирался оттолкнуть. А потом случилось то, чего Олег не ждал бы даже в самом диком бреду — вместо того чтобы отстраниться, Влад вдруг подался навстречу сам, без этой своей вечной игры, от которой у Олега уже конкретно крышу сносило. Губы дрогнули, приоткрылись, впуская, и Олег был готов поклясться чем угодно, что это даже не решение, а просто какой-то ебучий рефлекс, дурацкая реакция тела на прикосновение, от которой сам Влад, кажется, охренел не меньше, словно вся его сущность, забывшая за эти годы, что такое чужое тепло, откликнулась сама по себе, послав всю драгоценную выдержку, которую Влад так тщательно выстраивал годами, куда подальше.       Олег чувствовал, как эта надежда, которую он собирался отдать, уже шевелится внутри, готовая перетечь в чужие руки, и от этого осознания хотелось плакать и смеяться одновременно, потому что он сам выбрал этот путь, сам решил, что Владу нужнее, а теперь, когда губы Влада отвечали на поцелуй с таким отчаянием, что перехватывало дыхание, Олег вдруг понял, как сильно не хочет терять эту искру. Он вжимался сильнее, заставляя Влада держать голову под нужным углом, и кусал чужие губы с такой жадностью, будто мог выпить этот момент целиком, запереть где-то глубоко внутри, чтобы потом, когда внутри станет совсем пусто, хотя бы вспоминать.       Губы у Влада были холодные, пахло от него табаком, вином, кровью и еще чем-то таким родным, от чего у Олега внутри все заныло так сильно, словно кто-то ковырялся в самой больной ране тупой алюминиевой ложкой, не жалея ни нервов, ни и так раздолбанной психики. Олег целовал жадно, кусал, тут же зализывал, путался языком с языком Влада и не мог остановиться, даже когда где-то очень глубоко внутри все орало, что нельзя, что Влад сейчас очухается и снова начнет язвить, натянет свою любимую маску суки, сделает вид, что ничего не было, и они опять вернутся в этот бесконечный порочный круг, из которого никогда не было выхода. Слюна мешалась с кровью, текла по подбородку, оставляя мокрые дорожки, которые тут же стыли на холоде, но Олегу было так пиздецки жарко, что хотелось скинуть куртку, растянуться прямо на этом гребаном снегу и пусть Влад делает с ним что хочет.       А потом Влад начал отодвигаться, и Олег почувствовал это сразу — то, как чужой рот будто захлопнулся обратно, как напряглись мышцы, готовясь разорвать контакт, как взгляд из мутного и потерянного стал чуть осмысленнее, будто Влад наконец-то включил голову обратно, и это было хуже всего, потому что Олег совсем не был готов. Он ждал этого гребаного поцелуя столько, что счет потерял где-то после первого десятка бессонных ночей, выменял его на собственную надежду, на единственное, что согревало его все эти годы, и сейчас, когда Влад наконец ответил, когда поддался, когда дал то, о чем Олег даже мечтать боялся — ну уж нет, сука, не в этот раз. Внутри у Олега что-то щелкнуло, сработало на каких-то древних инстинктах, о которых он и не подозревал, и окровавленная рука метнулась вверх, легла Владу на щеку, снова притянула к себе жадно, размазывая липкое по коже. Прижала так, что хрустнуло где-то в шее, но Олегу было глубоко плевать — он целовал, вжимался, искал тот самый привкус, но находил только холод, только горечь пополам с отчаянной безысходностью, от которой сводило скулы до скрежета. И в какой-то момент, на секунду отстранившись ровно настолько, чтобы вдохнуть, Олег поймал себя на мысли, что не хочет отдавать эту надежду. Не хочет становиться пустым, не хочет забывать, как это — хотеть чьих-то губ до дрожи в коленях. Но выбора не было — ритуал уже запущен, и обратного пути нет.       Член ныл в штанах, пульсировал в такт бешеному сердцебиению, и каждое движение Влада отзывалось новой волной возбуждения, от которой темнело в глазах и сводило мышцы живота. Олег чувствовал, как горит низ, как смазка сочится, пропитывая ткань белья, и ему хотелось заорать от этой дикой несправедливости, от того, что тело требует продолжения, а Влад, кажется, снова собирается начать эти свои игры, а у Олега больше нет времени, потому что через несколько минут он перестанет чувствовать даже это. Он чувствовал, как Влад напрягся, как дыхание сбилось окончательно, как пальцы вцепились в его плечи с такой силой, что наверняка останутся синяки, и он был готов к тому, что сейчас его оттолкнут, рассмеются прямо в лицо, назовут похотливым идиотом, который вечно все портит своими чувствами, но вместо этого Влад выдохнул ему прямо в губы сдавленно, почти застонал, и это снесло крышу окончательно. Олег углубил поцелуй, чувствуя, как Влад отвечает, как его язык движется навстречу, уже не сопротивляясь, а просто принимая, наслаждаясь, и это было пиздец как горячо. Он уже не целовал, а вылизывал чужой рот, вгрызался зубами в нижнюю губу, заставляя Влада приоткрыться шире, и от каждого звука, который удавалось вытянуть, в штанах становилось настолько тесно, что хотелось просто тереться, двигаться, кончить прямо так, не вынимая, запомнить это ощущение навсегда, потому что завтра он уже ничего не почувствует.       Влад оторвался с силой — дернул головой так, будто его током шарахнуло, без тени той нежности, что Олег себе напридумывал, но не отстранился. Замер в миллиметре, лоб ко лбу, и смотрел расширенными глазами, в которых не было ни злости, ни привычного холода — только крайнее удивление, словно Олег только что собственноручно разобрал всю его реальность на запчасти, а собрать обратно забыл как. Дышал тяжело, сбито, и Олег видел, как дергается зрачок, чувствовал, как подрагивают пальцы, все еще сжатые на его плечах. Внутри у Олега все еще горело, член ныл в тесных штанах, а губы саднило от поцелуев, но на секунду он просто замер — смотрел на потерянного Влада, с этим красным следом на щеке, и понимал, что ни за что на свете не отдаст эту картинку, не променяет ни на какие договоры, ни на какую тишину в голове, даже если бы ее предлагали в десять раз больше.              Влад криво, недоверчиво усмехнулся, провел пальцем по щеке, размазывая красное, и уставился на собственную подушечку так, будто видел кровь впервые в жизни.              — Ну нихуя себе, — выдохнул он одними губами с каким-то странным облегчением, словно всю дорогу ждал, что Олег сорвется первым, и наконец-то дождался.              Зрачки залили радужку почти полностью, дыхание обжигало щеки, и Олег видел, как Влад медленно облизывает губы, неосознанно пробуя их общий вкус на языке.              — А я-то думал, ты работаешь строго по указке, без самодеятельности, — голос звучал хрипло, почти насмешливо, но в глазах плескалось что-то слишком глубокое, чтобы Олег мог разобрать с одного раза, — А ты, оказывается, и сам умеешь, когда прижмет. Инициативный, блин. Это даже... мило.       Олег молчал, только дышал рвано, грудная клетка ходуном ходила, а в висках долбило так, что череп, казалось, треснет по швам, и он чувствовал, как внутри все закипает от этой дурацкой усмешки, от этого «мило», от того, что Влад снова делает вид, будто ничего особенного не случилось.              — Хотя, если честно, не совсем тот расклад, на который я ставил, — Влад покачал головой медленно, будто разговаривал сам с собой и никак не мог закончить внутренний монолог, — Думал, все будет по-другому. Но да ладно, — он дернул плечом, — Хватит лирики. У нас дело.              Влад наклонился и поцеловал его в лоб, задерживая губы на горячей коже ровно настолько, чтобы у Олега внутри все оборвалось к херам и провалилось куда-то в район солнечного сплетения, потому что так целуют только покойников — прощаясь, отпуская, зная, что следующего раза не будет.              Потом отстранился, потянулся к рюкзаку, который валялся рядом на снегу и принялся шарить внутри. Рука нащупала черный блокнот, тот самый, в который Олег после ритуалов записывал всякую херню, когда руки еще дрожали, а в голове гудело так, что нормальные слова не складывались. Влад вытащил его, быстро пролистал, нашел нужную страницу, и оттуда выскользнул сложенный вчетверо лист, который он развернул и положил на снег перед Олегом.              — Смотри, — Влад кивнул на лист, и голос у него был спокойный, без этой вечной насмешки, хотя обычно в такие моменты он без подколов не мог, — Это договор. Не тот, про который в книгах пиздят, а обычный, человеческий. Потому что главное не бумага, — он ткнул пальцем, — а слова. И воля, которая за ними стоит. Ты должен хотеть этого сам, Олег, по-настоящему. Не потому что я попросил, не потому что тебе показалось, что так надо, а потому что ты сам так решил.              Влад снова полез в блокнот, вырвал чистый лист и положил его рядом, придавив ручкой, чтобы не улетел. Олег смотрел на эти два листа — один исписанный аккуратным, почти каллиграфическим почерком Влада, который так не вязался с его бесовской репутацией, что иногда хотелось спросить, где он так научился, и второй — чистый, ждущий, когда его заполнят. Внутри все сжалось, когда он пробежал глазами начало, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.              «Я, Олег, добровольно и без принуждения вступаю в соглашение... обязуюсь служить... передаю под управление свою волю, свои желания, свою надежду... в обмен на силу и тишину в голове...»              Слова плыли, распадались на буквы, и Олег поймал себя на том, что вообще нихера не понимает. Слишком много всего. Слишком. В висках застучало, и он сильнее впился ногтями в ладонь, чтобы хоть как-то сконцентрироваться. Тишина в голове — это звучало так заманчиво, так пиздецки привлекательно, что хотелось вцепиться в этот лист зубами и не отпускать, пока Влад не передумал.              — Читай внимательно, — Влад наклонился ниже, почти касаясь губами его виска, и Олег дернулся, потому что от этой близости мысли разбегались еще быстрее, — Пожалуйста, каждое слово. Потому что если подпишешь не глядя — пеняй на себя. Я не хочу, чтобы ты потом мучился. Перепишешь на чистый лист от первого до последнего слова своей рукой. Обе стороны должны знать, на что идут, иначе вся эта хуйня не имеет смысла. Так что просто вчитайся.              Он замолчал, выдерживая паузу, и Олег чувствовал, как Влад давит на него этим молчанием, заставляет вчитываться, вдумываться, запоминать каждую букву, каждую закорючку, каждый хвостик у «ц» и палочку у «т».              — Там внизу, — Влад показал пальцем, почти задевая его руку, — есть строчка. Она разрывает все, если я не выполню обещанное. Я вставил ее специально, слышишь? Это не для того, чтобы напугать тебя, а для того, чтобы ты знал: у тебя есть выход.              Олег кивнул, хотя мысли в голове мешались в дикую кашу, из которой невозможно было выловить ни одной связной. Взгляд бегал по строчкам, но перед глазами все плыло — время, сила, тишина, надежда, воля, служение — слова наслаивались друг на друга, крутились бешеным калейдоскопом, и Олег не понимал, какого хера он вообще должен сейчас соображать. Внутри все ныло, тянуло куда-то вниз, в холодную землю под этим дурацким снегом, и единственное, что он чувствовал отчетливо, помимо этого раздирающего холода в груди — Влада перед собой, его дыхание на своей щеке и дикое, неконтролируемое желание подняться и вцепиться в него так, чтобы тело затрещало. Чтобы не уходил, не предлагал эту херню, а просто был рядом. Молча, тяжело, невыносимо — но был. Потому что когда Влад был рядом, мир переставал разваливаться на куски.              — Тишины в голове хочешь? Контроля? Силы? — Влад спросил это как-то слишком спокойно, будто не договор сейчас обсуждал, а погоду на завтра. Олег дернулся, когда тот выпрямился и теперь смотрел на него сверху вниз, прожигал этим своим бесовским взглядом. — Получишь. Все голоса исчезнут, тени разбегутся, вся эта хренова туча мертвяков, что по ночам в уши шепчут — заткнутся нахуй. Останусь только я один.              Влад усмехнулся криво, и в этой усмешке Олег вдруг увидел что-то такое, о чем думать сейчас было нельзя. Потому что если начать думать — развалишься прямо здесь, и никакой договор не соберет тебя обратно.              — Ты готов к этому, Олег? К тому, что останусь только я? И никто больше. Ни твои мертвецы, ни твои страхи, ни брат с его вечным контролем. Только я.       Олег снова кивнул, хотя губы пересохли настолько, что язык не ворочался, а в горле застрял дурацкий ком, который мешал дышать, думать, соображать. Кивнул, потому что выбора не было, потому что сам пришел, сам захотел, сам согласился на все, что будет дальше, и отступать поздно — это Олег знал лучше, чем что-либо в своей жизни, потому что отступать он никогда не умел, даже когда надо было.              — Тогда пиши, — кивнул Влад на чистый лист, — Давай, родненький, своей рукой. Перепишешь от первого до последнего слова, чтобы каждая буква твоя была. Чтобы потом не пиздеть, что тебя наебали — не буду я тебя наебывать, никогда этого не делал и сейчас не собираюсь, понял? Просто будь внимателен сейчас, пожалуйста. Потому что я не хочу через месяц сидеть и слушать, как ты винишь меня в том, что выбрал сам.              Ручка скользнула в ладонь, и Олег сжал ее так сильно, что костяшки побелели. Пальцы тряслись, заставляя первые строчки плыть куда-то в сторону, буквы ложились криво, будто не Олег их писал, а кто-то другой водил его рукой. Он выводил медленно, с трудом, вдавливая стержень в бумагу так сильно, что с обратной стороны проступали выпуклые полосы, которые можно было прочитать на ощупь. Олег писал и чувствовал, как внутри что-то происходит — не понять сразу что, то ли страх отпускает, то ли наоборот затягивается туже, сдавливая горло невидимыми пальцами.              Влад смотрел и молчал. Только изредка поправлял, когда Олег путал слова, замирал на полуслове, не в силах вывести очередную букву.              — Не «желаю», — Влад вдруг качнулся вперед, ткнул пальцем в середину листа, и Олег замер, боясь пошевелиться, — А «передаю». Чувствуешь разницу, Олег? «Желание» — это ты просишь, надеешься, складываешь ручки и ждешь, что кто-то придет и сделает тебе хорошо. А «передача» — это ты отдаешь то, что уже внутри, что твое по праву. То, с чем ты родился и с чем собирался сдохнуть. Я не хочу, чтобы ты просил, Олег, слышишь? Я хочу, чтобы ты отдал добровольно. Без этого никакой договор не сработает. Вдумайся в каждое слово, прежде чем писать дальше.              Олег вдумался. И продолжил переписывать.              Строка за строкой, буква за буквой — двадцать одна строчка, и число это отпечаталось в голове само собой, выжглось на внутренней стороне черепа каленым железом, будто кто-то приказал запомнить и не смей забывать, сука, ни при каких обстоятельствах. Рука уже ныла, пальцы сводило судорогой, но останавливаться было нельзя. Даже когда хотелось разогнуть шею, вдохнуть поглубже и посмотреть на Влада, просто чтобы убедиться, что тот все еще рядом.              Когда последняя буква легла на бумагу, Олег отложил ручку и уставился на исписанный лист. Внутри все замерло, дыхание перехватило, потому что стоило закрыть глаза — и все могло исчезнуть. И Влад, и этот лес, и этот снег, и этот момент, который почему-то чувствовался самым важным в его жизни, полной ошибок, сожалений и неправильных решений, которые он принимал с завидным упорством профессионального идиота.              — Хорошо, — Влад забрал лист, пробежал по нему глазами и хмыкнул довольно, — Теперь клятва.              Он подался ближе, уселся на корточки напротив, взял руки Олега в свои, и холод тут же сковал запястья ледяными наручниками, пробирая до самых костей. Олег не дернулся. Только смотрел в эти темные глаза напротив, хотя внутри все тормоза отказали нахер еще в тот момент, когда он вообще согласился на эту авантюру.              — Двадцать один раз, — Влад сжал пальцы чуть сильнее, впиваясь в кожу, будто пытался пробраться глубже. — Вслух. Без остановок, без запинок. Каждый раз как в первый, потому что от этого реально все зависит. И не вздумай останавливаться, пока я не скажу. Даже если покажется, что пиздец, даже если почувствуешь, что сейчас сдохнешь — ты будешь повторять до последнего слова. Понял меня?              Олег кивнул, потому что голос куда-то пропал. Влад смотрел на него в упор, и в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри все замирало и одновременно разгонялось до ста пятидесяти, и Олег ненавидел этот эффект всей душой, потому что так бывало всегда — каждый раз, когда тот смотрел на него вот так, видел насквозь, читал каждую мысль, каждый страх, каждое желание, которое Олег даже самому себе боялся признать.              — Я, Олег, перед лицом ночи и крови...              Слова давались тяжело, язык распухал во рту и не слушался, но Олег повторял. Где-то на третьем слове он запнулся, сглотнул и почувствовал, как Влад сильнее сжал пальцы.              — Не останавливайся. Давай.              — ...добровольно и без принуждения...              — ...передаю свою волю, свои желания, свою надежду...              Вокруг темнота сгущалась, давила на виски тяжелыми ладонями, но Олег продолжал. Слова лились уже сами, без участия уставшего мозга, и с каждым новым повтором голос становился ровнее, тверже, будто это говорил уже не он, а кто-то другой. Кто-то, кто знал, что делает. Кто-то, кто давно перестал сомневаться в правильности этого выбора.              — ...в обмен на силу и тишину...              — ...в обмен на силу и тишину...              Олег потерял счет времени, и это было даже хорошо, потому что считать значило бы думать, а думать значило бы бояться. На десятом круге он перестал замечать этот долбящий холод, на пятнадцатом внутри не осталось даже намека на тот животный ужас, что скручивал его еще полчаса назад, на двадцатом Олег перестал чувствовать себя совсем и растворился в этом в голосе, который звучал отовсюду сразу: изнутри черепной коробки, снаружи, из-под земли, из темного неба над головой. Их голоса смешались в один сплошной поток, и уже невозможно было понять, где заканчивался Влад и начинался он сам.              — ...да будет так...              — ...да будет так...              Двадцать один.              Олег заткнулся. В ушах зазвенело так, что виски заломило, перед глазами все поплыло, а вокруг творилось что-то абсолютно невменяемое. Ветер, до этого тихо скуливший где-то в кронах, взбесился, рванул так, что снег закрутило в диком бешеном танце, швырнуло в лицо ледяной крошкой, залепило глаза, заставляя зажмуриться и вжать голову в плечи, потому что нихера не видно, нихера не понятно, но останавливаться нельзя, иначе все усилия коту под хвост.              Из ниоткуда потянуло едким, удушливым запахом, от которого защипало в носу и перехватило горло. Пахло так, будто кто-то долго чиркал спичкой, а теперь эта сера разъедала воздух, смешиваясь с морозной свежестью во что-то тошнотворное, от чего подкатывало к горлу и хотелось блевануть прямо тут, лишь бы избавиться от этого вкуса во рту.              Страх ударил под дых так, что ноги подкосились, бросило в крупную дрожь, и если бы не Влад, который держал его руки мертвой хваткой, он бы просто стек на снег. Влад не давал упасть, не давал отшатнуться, тянул на себя, вжимал в эту реальность, из которой Олег сейчас отчаянно пытался выпасть, потому что страшно, сука, как же страшно, когда вокруг все рушится, а ты стоишь в эпицентре и даже не знаешь, что сделал не так.              — Не вздумай бояться, — пробивался голос сквозь вой ветра, — Это просто знак, что тебя услышали и договор приняли. Потерпи, сейчас пройдет. Смотри.              Влад кивнул вниз на лист бумаги, который они положили на снег перед началом — ветер рвал его, трепал, загибал края, но лист даже не сдвинулся с места, и Олега передернуло от этой картины, потому что так не бывает, это какой-то пиздец, но Влад только усмехнулся и перехватил его руку крепче.               — Теперь кровь, — Влад разжал пальцы, перехватив руку Олега, что все еще кровоточила, — Ты уже все открыл. Просто оставь след. Вот здесь, — он ткнул пальцем в размытые чернила. — Где твое имя.              Он прижал большой палец Олега к тому самому месту, надавил, размазывая теплую кровь по бумаге. Та впиталась мгновенно, оставляя только темный отпечаток, и в ту же секунду ветер стих.              — И последнее, — Влад протянул лист к огню, и пламя лизнуло край, но тот не загорелся, только задымился, и Олег замер, чувствуя, как холодный пот катится по позвоночнику, — Если примет — значит, не зря старались. Если нет...              Он не договорил, просто разжал пальцы, и бумага упала в пламя — огонь принял ее сразу жадно, лизнул край, побежал по строчкам, сворачивая их в черный обугленный комок, и ветер тут же подхватил пепел, разметал над снегом горячими искрами, а Олег смотрел на это, почему-то думая, что красивее в своей жизни он ничего не видел. Влад проводил пепел взглядом, на лице не было никакого торжества, никакой радости, только то самое удовлетворение, которое приходит, когда все делается правильно, даже если цена этому правильному — пиздец какая.              — Принято, — тихо выдохнул Влад. — Теперь ты мой.              Олег дернулся, хотел сказать что-то, но Влад уже снова взял его руку — ту самую, разрезанную, которой Олег совсем недавно вжимал в его лицо, и начал сжимать ритмично, от запястья к пальцам, выдавливая алую жижу прямо в снег, в разлитое вино, на их колени. Капли падали тяжело, жадно впитывались в темную ткань штанов, прожигая там невидимые дыры, и Олег смотрел на них не отрываясь, проваливался в эту боль, которая переставала быть просто болью, становясь чем-то бóльшим, правильным и единственно возможным.       А потом Влад снова поднес его руку к собственным губам, провел языком по окровавленной ладони, и Олег видел, как дрогнули его ресницы, как дернулся кадык, когда вкус ударил по рецепторам, и Влад тихо застонал, запрокидывая голову, словно его передернуло от удовольствия, а у Олега внутри все перевернулось, и член болезненно дернулся в штанах, отзываясь давящей тяжестью. Влад слизывал кровь, водил губами по порезу, по внутренней стороне запястья, где бешено бился пульс, и смотрел на Олега сквозь полуприкрытые веки своими черными, провальными глазами, в которых не осталось ничего, кроме голода и какой-то дикой нежности, от которой хотелось одновременно бежать и падать перед ним на колени, лишь бы он не останавливался.              — А теперь, — голос Влада стал тихим, почти нежным, и он оторвался от его руки, оставляя на коже мокрый холодный след, — То, ради чего все это было. Сейчас я заберу то, что ты отдал — твою надежду. И тогда все, что делало тебя человеком, перейдет ко мне, а ты останешься пустым сосудом, понимаешь? И в эту пустоту войду я. Полностью.              Олег смотрел в его черные глаза, отражающие только отсветы догорающего костра, и кивнул. Внутри не осталось страха — он сгорел там же, где и та дурацкая бумажка, которую ветер унес в темноту. Вместо страха было только предвкушение, от которого немели кончики пальцев и тяжелело в паху, разливаясь по телу болезненной волной. Кровь все капала с его руки на снег, прожигала красные дыры в белой пелене, и Олег смотрел на эти пятна, чувствуя, как с каждым ударом сердца становится легче, словно вместе с кровью уходило все то лишнее, что годами мешало дышать полной грудью.              Влад качнулся вперед, коснулся лбом его лба, и в этот момент мир вокруг просто перестал существовать. Олег больше не слышал ветра, не чувствовал холода, не видел ничего, кроме черноты чужих зрачков, которая расползалась перед глазами, заполняя собой все пространство, и это было страшно, но почему-то именно так правильно.              — Сейчас мы будем говорить, — Влад поднял глаза, цепляясь взглядом за его лицо так, будто от этого зависело если не все, то слишком многое. — Я скажу тебе то, что должен, а ты повторишь. Не думая, не прерывая, не включая свою голову, потому что она, — он ткнул пальцем куда-то в висок, и Олег дернулся от неожиданности, — сейчас не помощник. Просто повторяй, Олег. Договорились?              Олег кивнул, потому что говорить не было ни сил, ни желания, да и Влад смотрел так, что внутри все переворачивалось, заставляя забыть даже о том, как дышать. Снова уставился на свою руку, на то, как кровь собиралась в капли, тяжелела и срывалась вниз, но Влад не дал ему уйти в эти мысли — перехватил его лицо пальцами, притянул к себе и поцеловал жестко, требовательно, так, что Олег не успел даже вдохнуть, только замер, чувствуя на губах свой же вкус, который Влад отдавал ему обратно. Олег не сопротивлялся, просто таял, разжимал губы, впуская глубже, пока внутри не осталось ничего, кроме этого вкуса, а потом Влад оторвался так же резко, как и начал. Олег остался сидеть с открытым ртом, с мокрыми губами, чувствуя, как кровь снова течет по подбородку, смешиваясь со слюной, и Влад зашептал, глядя прямо в глаза, не давая Олегу ни секунды на передышку:              — Кровью-к-крови-нитью-к-нити-вяжу-тебя-вяжу-себя-не-разорвать-до-срока-не-расплести-без-платы-не-отмотать-назад-без-отката...              Слова лились сплошным потоком, без пауз, без остановок, и Олег повторял. Просто выпускал из себя эти звуки, потому что стоило включить голову — и можно было слететь с катушек окончательно. Внутри и так уже было пусто, и этот ритуал добивал последнее, что еще как-то теплилось в груди. Олег смотрел на их руки, на то, как кровь начинала светиться в отблесках костра, как тонкие нити, которыми Влад сейчас связывал его руки и делал так, чтобы они забрали у Олега остатки надежды, тянулись от раны.              — Ты-во-мне-я-в-тебе-пока-контракт-в-силе-пока-договор-не-закрыт-пока-каждый-из-нас-не-получит-то-за-чем-пришел...              Кровь текла, нити затягивались сильнее, и Олег чувствовал, как внутри что-то медленно и необратимо происходит, не давая ни единого шанса остановить этот процесс. Его надежда, его страх, его жизнь — все это покидало его, утекая по алым нитям в бледное, застывшее напротив тело. Олег чувствовал, как из груди вынимают тяжелый светящийся комок, который он носил в себе годами, не замечая, насколько привык к его тяжести и этому постоянному теплу, разливающемуся где-то под ребрами. Комок тянулся по нитям к Владу, переливался алым в темноте, пульсировал в такт сердцебиению, и Олегу казалось, что он видит насквозь эту последнюю частицу себя, которую отдавал без права на возврат.              А потом вдруг — стоп.              Одно слово. Одно-единственное, вплетенное в эту бесконечную начитку, которое Олег вдруг расслышал слишком отчетливо.              — ...принимаю-власть-над-ним...              Власть.              Над ним.              Над кем? Надо мной?              Олега прострелило током, а там, где уже почти ничего не осталось, щелкнуло что-то, разрывая последние остатки спокойствия, и перед глазами поплыли цветные круги. Он вспомнил другой ритуал — в сенях, когда они забирали силу у той девочки, как глаза у нее закатывались, как Влад смотрел на это абсолютно пустым взглядом, словно перед ним не живой человек, а просто очередная ступенька к его великой цели, очередная пешка на доске, которую можно пожертвовать без сожаления. Тогда Олег думал, что это просто работа, что так надо, что он тоже ничего не должен чувствовать, ведь чернокнижники иначе не умеют, у них другие правила, другая мораль, другое все, и он не имел права лезть со своей правдой туда, где ничего не понимал, но на что сам же и согласился. Он сам подписался на это, сам пошел за Владом, сам позволил себя втянуть, и теперь жалеть об этом было как минимум глупо, как максимум — поздно.       От воспоминания передернуло так сильно, что пришлось сжать челюсть до скрежета зубами. Руки затряслись противной дрожью, и впервые за все эти бесконечные полгода, Олегу захотелось просто вырваться, сбежать куда глаза глядят, подальше от этого взгляда, от этой близости, от всего, что делало его таким уязвимым. Только вот нити уже вросли в кожу до самого нутра, смешались с кровью, и Влад смотрел на него так, будто Олег был единственной ниточкой, связывающей с реальностью. А горячий комок между их ладонями продолжал перетекать — уже больше половины перешло к Владу, светясь сквозь его пальцы, вплавляясь в чужую сущность, которую никогда не учили чувствовать что-то кроме холода и желания урвать свое любой ценой. Сбежать не получится. Олег это понимал четко, как никогда в жизни. Не сейчас, не потом, не завтра. Никогда уже не получится.              «Дрогнешь — и все пойдет не с того конца, — сказал он тогда. — Силы останутся между вами. Или разорвут вас обоих».              Дрогнешь — и все пойдет не с того конца.              Олег смотрел на Влада, сидящего напротив, на его спокойное лицо, на то, как уверенно двигались его губы, вплетая очередные слова начитки, и думал, что где-то там, в самой глубине, этот вариант казался почти идеальным. Разорвет их обоих — и все дела. Ни боли, ни надежды, ни этой вечной гонки за чужим теплом, которого у Влада никогда и не было в помине.              Власть над ним.              Влад и власть — эти слова всегда стояли рядом, в одной плоскости, где Олег чувствовал себя лишним. Тем, кто только отдает, но никогда не получает. Тем, кто вечно ждет, пока Влад соизволит развернуться и посмотреть в его сторону — хотя бы краем глаза, хотя бы на секунду, хотя бы для того, чтобы Олег мог сказать себе: «Ну вот, видишь, не зря». И даже сейчас, в этом ритуале, когда они сравнялись, Олег все равно чувствовал себя ведомым — тем, кто подстраивается, прогибается, тянется, потому что иначе никак, потому что уже не умеет по-другому.       А потом он посмотрел на этот горячий комок, который почти полностью перетек в ладони Влада, и увидел, как тот — впервые за все время — смотрит на него не как на добычу, не как на контракт, не как на очередной пункт в своем плане. В глазах Влада мелькнуло что-то человеческое, чего Олег не видел никогда. Может, это его собственная надежда, переходя из одних рук в другие, на секунду зажгла в этой темноте маленький огонек. Может, Влад наконец-то начал чувствовать то, что чувствовал Олег все эти месяцы. Может, просто перестал скрывать то, что всегда чувствовал сам, но боялся признаться даже в собственной голове, потому что признаться — значит проиграть, а проигрывать Влад не умел.              Сердце колотилось где-то в горле, разгоняя по венам какую-то дикую смесь страха и отчаяния, и Олег вдруг понял, что если сейчас, в этот самый последний момент, отдать все — эту дурацкую никчемную искру, которую таскал в себе годами, эту тревогу, которая жрала его изнутри уже который год, эту тупую безнадежную веру в то, что Влад когда-нибудь перестанет быть таким недосягаемым — тогда власть над ним получит Влад. Именно так, как сам Олег всегда хотел, но никогда в жизни не признался бы в этом даже себе.              А если...              Мысль метнулась под черепной коробкой, острой молнией прошивая внутренности, заставляя сердце пропустить удар, а потом забиться с новой силой. А если дрогнуть? Прямо сейчас, когда почти все уже сделано, когда остатки этой гребаной надежды перетекают из одного в другого, и этот процесс уже не остановить никакими силами — тогда по той же хуевой логике все пойдет не с того конца. Надежда останется между ними, застрянет где-то посередине, повиснет в воздухе, разорвет, перемешает так, что потом не разберешь, где заканчивается Олег и начинается Влад. Или, может, разорвет их обоих — просто чтобы не мучились, не тянули друг друга в этот омут снова и снова, как два утопающих, которые вместо того чтобы плыть к берегу, тянут друг друга на дно, пока не захлебнутся оба.              Олег не знал, что это значило на самом деле — Влад никогда не рассказывал подробностей, а он, если честно, и не спрашивал. Боялся, наверное. Или просто не хотел знать, насколько глубоко можно провалиться, если копнуть. Но одно он понял абсолютно точно, тем внутренним чутьем, которое никогда еще не подводило за всю его ебанутую жизнь: если он сейчас закончит, если позволит этому случиться — Влад получит его целиком, без остатка, без права на собственные мысли, на собственные чувства, на собственную боль, которую он так тщательно прятал за этими дурацкими улыбками и колкостями.       А он, если честно, не хотел.              Не потому что передумал или реально испугался той темноты, в которую сейчас проваливался с головой, не потому что вдруг осознал, какую херню творит. Просто он хотел, чтобы Влад остался. Чтобы не мог уйти, даже если захочет. Чтобы был привязан так же сильно и так же безнадежно, как Олег привязан к нему самому. Чтобы у Влада внутри тоже зажглась не та тьма, которую он носил в себе веками, а что-то живое, то самое «а вдруг», от которого у любого существа, даже беса, перехватывает дыхание и начинает казаться, что мир стал чуточку шире, чем был минуту назад. Чтобы власть была не только у Влада, который даже сейчас, глядя на их сплетенные пальцы, умудрялся выглядеть так, будто все идет по плану. Чтобы Влад тоже был его. По-настоящему. Не потому что контракт обязывает и никуда от этого не деться, а потому что сам захочет. Потому что не сможет иначе.              Олег дернулся и рванул руку из чужой хватки со всей дури, не думая о последствиях. Кровь брызнула горячими каплями им на лица, и в тот же миг горячий комок лопнул, разлетелся осколками, которые повисли в воздухе на одно короткое мгновение, а потом рванули обратно, впиваясь в обоих сразу — в грудь, в то самое место, где у Олега только что что-то оборвалось, а у Влада, наверное, вообще никогда ничего не было. Искра, которую Олег пытался отдать, не ушла к Владу и не вернулась к нему, а разорвалась между ними, распалась на две половины и вплавилась в их нутро одновременно, заставив обоих дернуться и задохнуться от неожиданности.              Влад замер, и Олег никогда такого не видел — пустые глаза расширились до предела, зрачки сожрали всю радужку, побелевшие губы раскрылись, а тело выгнулось так, словно его правда шарахнуло током от оголенного провода. Влад смотрел на свою грудь, туда, где только что впился осколок чужой надежды, и в его взгляде впервые за все время Олег увидел не страх перед проваленным ритуалом, не злость на то, что все пошло не по плану, а самую обычную, человеческую растерянность того, кто только что понял, что теперь он тоже уязвим, что теперь он тоже может бояться, что теперь это «а вдруг», которое раньше было только Олеговым и от которого он сам хотел выть, поселилось и в нем, и от этого никуда не деться, и Влад это прочувствовал всей своей бесовской сущностью.              — Ты что творишь, идиот? — Влад вскочил, отшатнулся, чуть не завалившись прямо в костер, и Олег даже не сомневался — поебать ему было на это пламя, потому что голос сорвался на крик, и впервые за все время Олег слышал, как он кричит по-настоящему, не контролируя себя. — Ты понимаешь, что ты наделал? Ты хоть понимаешь, блять?              Олег смотрел на него снизу вверх и не мог пошевелиться. Влад метался по поляне как зверь, которого загнали в угол, натыкался на невидимые стены, разворачивался, снова метался, и Олега накрыло таким страхом, какого он не испытывал, наверное, никогда в жизни.              — Я же говорил, мать твою, — голос срывался на хрип, и в нем звенело что-то, чего Олег раньше не слышал. — Нельзя прерывать, нельзя вырываться, я предупреждал! Все, что мы сделали — все насмарку, сука, в никуда, в пустоту. Ты хоть представляешь, чем это грозит?              Он резко остановился, уставился на Олега в упор, и от этого взгляда внутри все похолодело так, что мурашки побежали по позвоночнику. В глазах плескалось что-то черное, и это было страшнее любой нечисти, на которую Олег успел насмотреться.              — Ты не отдал нихуя, — выдохнул Влад почти спокойно. — Ты поделился тем, что должен был отдать, и теперь даже не представляешь, какой пиздец начнется, когда это...              Он не договорил, дернулся в сторону и с размаху зарядил ногой по валуну, который торчал из снега так удачно, будто специально вылез, чтобы Влад мог на нем выместить все, что накипело. Камень даже не шелохнулся, только ледяная крошка брызнула в стороны, а Влад выдал такую матерщину, что Олег непривычно сглотнул, сидя на снегу и прижимая к себе окровавленную руку. Он смотрел, как Влад мечется по поляне, матерится, пытается захлопнуть эту чертову дверцу внутри, из которой эмоции так и перли, и вдруг Олег поймал себя на том, что внутри у него разлилось что-то совершенно нелепое, от чего хотелось одновременно рассмеяться и проломить голову о ближайшую сосну, только бы прекратить это.       Влад хватал ртом воздух, задирал голову к черному небу, снова опускал, вжимал ладони в грудную клетку туда, где только что вплавился этот осколок, тер, пытался нащупать его через ребра. Он думал, что если приложить усилие, то чужую надежду можно будет выковырить, но осколок засел глубоко, разгоняя по венам это ебаное чувство, и Влад не знал, что с ним делать. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного — эта дрянь жгла изнутри, выедала ту спокойную холодную пустоту, к которой он привык, и теперь от нее не осталось и следа. Остался только неконтролируемый страх, который раньше был Олеговым, и Влад наконец понял, почему тот временами смотрел на него так, словно земля уходит из-под ног.       Этот страх, это поганое «а вдруг» раньше жило только в Олеге. Влад чувствовал его краем сознания, как далекую помеху, которую можно отфильтровать, проигнорировать, засунуть куда подальше. Они всегда были разными существами, но сейчас осколок пробил броню, и Влад впервые в жизни понял, каково это — когда внутри тебя сидит маленькое чудовище, которое шепчет: «А вдруг он уйдет? А вдруг ты ему не нужен? А вдруг он проснется завтра и поймет, что это все ошибка, и просто вышвырнет тебя, как ненужную вещь?». Это никогда не было его. Но теперь стало. От этого дикого диссонанса Влада трясло так, что зубы выбивали дробь, а перед глазами все плыло красной пеленой.       Он метался по поляне, натыкался на невидимые стены, разворачивался, снова метался, снова тер ладонью грудь, пытаясь унять пожар внутри. Но тот только сильнее разгорался, потому что Влад не знал, как с ним справляться. Надежда оказалась в сто раз острее любой физической боли, которую он всегда наблюдал со стороны, примерял на себя, как чужую одежду, а потом скидывал, возвращаясь в свою уютную пустоту. А сейчас он захлебывался этой гадкой удушающей дрянью, которая поднималась из горла и не давала дышать.       Олег смотрел на Влада и вдруг понял простую вещь, от которой сначала защипало под ложечкой, а потом выше — там, где сердце колотилось. Влад был живой. Впервые за столько времени — живой и настоящий. Не тот ебаный робот, который просчитывает каждый шаг и подписывает договоры с людьми, не моргнув глазом, а живое существо, которое боится, которое срывается, которое чувствует так сильно, что это чувство выплескивается через край и заливает все вокруг. И Влад чувствовал это острее, чем кто-либо другой, потому что никогда раньше не позволял себе подобной роскоши — бояться не за контракт или репутацию, а за конкретного человека. Это был первый раз за все его существование, когда страх имел имя, и это имя сейчас сидело на снегу, прижимало к себе окровавленную ладонь и смотрело на него снизу вверх почти безумными глазами. От этого взгляда Влада выворачивало наизнанку, хотелось выть, разнести все вокруг нахуй, а потом упасть рядом и больше никогда не вставать, просто лежать и чувствовать, как этот страх потихоньку разъедает его изнутри, потому что другого способа избавиться от него Влад не знал.       Влад испугался не ритуала, не того что что-то пошло не так, даже не того что старшие теперь потребуют двойную цену за проваленную сделку — с этим он разберется как-нибудь, всегда разбирался. Влад испугался, что Олег уйдет. Что теперь, когда этот дурацкий договор вывернулся наизнанку и Олег держит его, а не он Олега, этот самый Олег может просто взять и выгнать его к чертям собачьим, если ему вдруг так захочется. И Влад, привыкший выстраивать схемы, подписывать договоры, где каждый пункт выверен с ювелирной точностью, вдруг оказался в положении того, кого контролируют, и это сводило его с ума, потому что он понятия не имел, что Олег сделает. Не знал, захочет ли Олег его удержать. Не знал, не решит ли Олег, что игра не стоила того, не пойдет ли прочь, оставив Влада одного с этой зияющей дырой в груди, которая теперь никогда не затянется.       И этот страх быть отвергнутым, страх, что его не выберут, страх, что он не нужен, что он всего лишь временное развлечение, пока не появится кто-то лучше — был таким знакомым, что у Олега перехватило дыхание. Вот оно, то самое «а вдруг», которое Влад прятал за этим вечным «я бес, я ничего не чувствую», а теперь оно вылезло наружу, потому что осколки надежды впились в него слишком глубоко, и вырвать их обратно не получится, даже если очень захотеть. И он впервые смотрел на Олега не сверху вниз, не как на очередной экспонат в своей коллекции, а как на человека, от которого зависело захотят ли его удержать, когда вся эта эйфория схлынет и станет окончательно ясно, что они натворили.              Влад повернулся к нему резко, подошел вплотную — так что Олег кожей почувствовал этот пробирающий до костей холод, опустился на корточки и схватил за лицо. Пальцы мертвой хваткой вцепились в щеки, оставляя кровавые разводы, сдавили скулы до белесых следов, которые завтра проступят синяками, и Влад заглянул в эти светлые глаза так близко, что Олег видел только черноту напротив.              — Ты вообще понимаешь, что теперь будет, Олег? — прошипел Влад почти в губы, почти касаясь их рваным дыханием, и внутри у Олега что-то с хрустом пошло трещинами, разъезжаясь по швам, потому что от этой близости стало нечем дышать, — Ты хоть представляешь, насколько мы теперь друг от друга зависим? Насколько это все пиздецово, мать твою? — Влад сжал пальцы сильнее, вдавливая ногти в чужую кожу, и Олег чувствовал, как под этим натиском его собственные скулы начинают гореть огнем. — Я же обещал тебе, сказал, что не собираюсь наебывать, а ты взял и сам меня наебал — этой своей гребанной надеждой. Она теперь во мне сидит, жрет меня изнутри, и ты…              Влад не договорил, только дернул челюстью, проглатывая горькую слюну пополам с кровью, а Олег смотрел в эти черные глаза и не узнавал взгляда, который его насквозь прожигал. Потому что там, в глубине этих темных провалов, плескалось то, чего он никогда раньше не видел — самый настоящий животный страх, от которого у любого нормального человека все внутри переворачивается, а сердце ухает куда-то в пятки. Влад снова провел пальцами по груди, проверяя, что этот ебаный осколок никуда не делся, и его лицо исказилось такой гримасой отчаяния, что Олегу на секунду стало по-настоящему страшно. А потом вдруг внутри разлилось что-то почти неприличное в своей неправильности — такое чувство бывает, когда долго ждешь, вымаливаешь у всех богов разом, выклянчиваешь у судьбы, а потом получаешь в один момент, только совсем не так, как рисовал в своей больной голове.       И от этой дикой разницы между ожиданием и реальностью внутренности разрывает на куски, перемешивая все в какой-то безумный коктейль из счастья и ужаса, хочется одновременно биться в истерике и танцевать прямо здесь, посреди всего этого пиздеца, а потом упасть куда-нибудь в сугроб и смотреть на черное небо, пока сознание не отключится окончательно. Потому что вынести эту амплитуду эмоций просто невозможно, не для нормальной человеческой психики это, особенно если твоя психика и так трещит по швам уже который год. Но Олег никогда и не был нормальным.       Он прекрасно понимал, что любой психолог скажет ему про зависимость, про болезнь, про то, что так нельзя и так не бывает в здоровых отношениях, но Олегу было абсолютно плевать. Потому что Влад смотрел на него со страхом, и это ощущение — когда боятся потерять именно тебя, когда ради тебя готовы переписать все договоры и послать всех старших куда подальше — было слаще любого правильного и здорового чувства, которое только можно вообразить.       Он будет моим.       Мысль пришла так отчетливо, что Олег на секунду испугался — не сказал ли он это вслух, не вмажет ли ему сейчас Влад за такую несусветную наглость и уверенность, которая не имела под собой вообще никаких оснований, кроме его собственного больного желания и голосов в голове, которые вечно шуршали где-то на периферии, а сейчас довольно зашевелились, согласно поддакивая этому безумному озарению. Олег даже не пытался их заткнуть — впервые за долгое время они были с ним заодно и пели в унисон это сладкое навсегда, навсегда, навсегда, переливаясь с его собственным дыханием. Не так, как планировалось, даже не так, как он себе представлял все это время, но будет. И Влад теперь правда никуда не уйдет, потому что просто не сможет, и никакой конец контракта ему не поможет, и никакие старшие не вытащат его из этой петли, которую они сплели вдвоем. И теперь сам Влад будет бояться этого конца, сам будет цепляться за каждую минуту рядом, сам будет ждать, высматривать, вынюхивать, когда Олег вернется, сам будет задыхаться от этого удушающего «а вдруг он не придет», от которого у любого, даже самого черствого и бездушного существа, сносит крышу.       Эта мысль грела сильнее всего, что Олег когда-либо чувствовал в своей жизни, и от этого тепла внутри разливалось такое спокойствие, что хотелось просто закрыть глаза и дышать, чувствуя, как рядом мечется Влад в своей собственной агонии. Как его страх переливается в уверенность Олега, как они меняются местами, и Олег наконец оказывается там, где всегда хотел быть — не в роли догоняющего, который вечно смотрит в спину и вымаливает крохи внимания, а в роли того, кого боятся отпустить, кого держат мертвой хваткой, кому шепчут это жалкое «пожалуйста, не уходи». И ничего страшнее и прекраснее этого осознания в его жизни просто не существовало.              Влад отпустил его резко, отшатнулся, словно обжегся, и уставился на собственные руки, на эту чертову кровь, которая заливала бледную кожу и должна была передать надежду Олега в его ладони, а теперь почему-то впивалась в него самого, становилась частью его, делала их этим страшным, необратимым общим. Олег смотрел, как Влад сжимает и разжимает пальцы, как трясутся его руки, как он силится успокоиться и никак не может, потому что внутри него поселилось то, с чем он не знал, как обращаться, и от этого его трясло еще сильнее. Он думал о том, что теперь они оба связаны, только не договором, а чем-то хуже, потому что это не перезаключить на более выгодных условиях, и Олегу почему-то стало от этого спокойнее, чем от всех их предыдущих игр.              — Сука, — выдохнул Влад, раз за разом, покачиваясь на месте, будто его шатало от невидимого ветра, — Сука-сука-сука…              Он развернулся и пошел прочь, спотыкаясь о корни, хватаясь за шершавые стволы, чтобы не упасть, и Олег видел, как подгибаются его ноги, как дергаются лопатки под тонкой водолазкой, как он пытается сбежать и сделать вид, что ничего не было. Только искра, которая теперь горела у Влада в груди, никуда не делась — она пульсировала в темноте, разгоняя тьму изнутри, дрожала от каждого порыва ветра и гаснуть явно не собиралась. Она вросла в него, и теперь, сколько бы Влад ни бежал, он всегда будет чувствовать это маленькое, теплое «а вдруг», которое Олег в него всадил, разорвав ритуал на части, и от этого осознания у Олега внутри разливалось такое сладкое удовлетворение, от которого хотелось смеяться, чтобы вся округа слышала, как ему хорошо.              Олег сидел один на поляне, смотрел вслед Владу и не чувствовал холода, хотя снег давно промочил штаны и заполз за воротник куртки. Кровь капала с его собственной руки, впитываясь в снег алыми дырами, и внутри пульсировала та самая вторая половина искры, которая теперь делала их единым целым. Он поднял с земли бутылку, отпил прямо из горла, холодное вино обожгло горло и разлилось внутри ледяной волной, контрастируя с тем жаром, который расползался в груди и тянулся вслед за удаляющейся фигурой Влада. Тот никак не хотел остывать, несмотря на пропитанную холодом одежду и замерзшие пальцы, которыми Олег сжимал стеклянное горлышко все сильнее и сильнее. Он поморщился, вытер губы тыльной стороной ладони, размазывая оставленную Владом кровь по щеке, чувствуя, как липкий след холодит кожу, а запах ударяет в нос, смешиваясь с терпким ароматом вина. С усилием поднялся, матерясь сквозь зубы, потому что ноги затекли так, что идти было почти невозможно и каждое движение отдавалось тупой болью.       Колени ныли, поясницу стреляло при каждом движении, но Олегу было плевать на всю эту физическую боль, потому что это было ничем по сравнению с тем, что он чувствовал, когда смотрел, как Влад уходит спотыкаясь, падая, поднимаясь, цепляясь за деревья, но не останавливаясь ни на секунду. Он подхватил валяющийся рядом рюкзак, бросил в него блокнот, и просто пошел в темноту, туда, где скрылся Влад, чувствуя, как эта новая, только что родившаяся связь тянет, ведет, не дает потеряться в этой чертовой ночи, освещая путь лучше любого фонаря. И где-то глубоко внутри, там, где прятались самые страшные желания, которые он боялся произносить даже в мыслях, Олег позволил себе впервые за долгое время улыбнуться счастливой, почти безумной улыбкой, от которой у любого нормального человека побежали бы мурашки по коже.