Пока не кончится кислород

Третий школьный день начался для Глеба с осознанного решения. Стыд — вязкий, тяжёлый — горел у него под рёбрами с того самого момента, как он дернул руку и крикнул «Отстань!» Ему было стыдно не перед самим собой, себя он давно перестал считать за кого-то, достойного снисхождения, а перед Кириллом. Перед тем, как на его лице мелькнула эта детская, искренняя обида. Кирилл был громким, навязчивым, порой невыносимым, но он был… настоящим. И для Глеба он был единственной живой нитью, связывающей его с миром, в котором он давно перестал участвовать. Когда полтора года назад мир Глеба рухнул под грузом собственного отражения, и он за пару месяцев превратил своё тело в проект по уничтожению, именно Кириллу он смог прошептать правду в тёмной комнате после школы: «Кирь, я просто… не могу есть. Мне страшно». И Кирилл не рассмеялся, не отмахнулся. Он похлопал его по спине и сказал: «Ну, бывает. Разберёмся». И, казалось, искренне в это верил. С тех пор он стал тихо-настойчивым стражем, пытающимся накормить неукротимого. Поэтому сегодня Глеб решил быть другим. Не тем чёрствым пессимистом, а хотя бы тенью того парня, каким он был раньше — того, кому с Кириллом было легко. Он пришёл в школу раньше, заранее купив в автомате два стаканчика кофе. Горького, без всего. Себе — чтобы заполнить пустоту в желудке тёплой жидкостью. Кириллу — как знак перемирия. Когда Мисан ворвался в класс, скидывая рюкзак с грохотом, Глеб молча протянул ему стаканчик. — О, — удивлённо поднял брови Кирилл, но в его глазах сразу брызнуло облегчением. Он взял кофе, их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Это что, белый флаг? — Это «не кипятись», — тихо сказал Глеб, и на его губах дрогнуло подобие улыбки. — Принято! — Кирилл громко хлопнул его по плечу, но на этот раз легче, осторожнее. — Только кофе твой на вкус как помои, ей-богу. Сахарку хоть бы насыпал. — Не люблю сладкое, — автоматически ответил Глеб и тут же поймал себя на этой фразе. Она была частью его новой мифологии, его системы правил. Урок литературы принёс неожиданное. Серафим Владимирович раздал им распечатанные отрывки — не из учебника, а из дневников разных людей. Блокадников, путешественников, затворников. И задание было простым и сложным одновременно: прочитать и найти в тексте главное чувство, которое движет автором. Не событие, а именно чувство. Кирилл, сидя рядом, что-то усердно строчил в тетради, изредка тыкая Глеба локтем и показывая какую-нибудь нелепую карикатуру на полях. Глеб старался участвовать — кивал, шептал комментарий, даже один раз фыркнул. Это давалось ему невероятным усилием, будто он двигал тяжёлые валуны в своей душе, но ради друга он был готов на это. Он видел, как оттаяло лицо Кирилла, как он снова стал тем гиперактивным, смешным «ебланом», который тащил его за собой сквозь школьные годы. И в этом был такой болезненный комфорт. Сам текст Глеб читал рассеянно, пока его взгляд не зацепился за строки из дневника полярника: «Чувство голода прошло. Наступила странная ясность. Тело стало лёгким, почти невесомым инструментом, а мир — невероятно острым и чётким. Я вижу грани снежинок. Слышу тиканье часов. Я исчезаю из плоти, чтобы остаться лишь взглядом». Его пальцы похолодели. Это было не про еду. Это было про него. Про его «проект». Про ту хрустальную, ледяную ясность, которая наступала на третий день без пищи, когда мир терял свои краски, но обретал невыносимую резкость. Про то, как он сам становился наблюдателем за своим угасанием. — Викторов? — тихий голос Серафима прозвучал совсем рядом. Глеб вздрогнул и оторвался от текста. Учитель стоял около его парты, не нависая, а как бы сбоку. — Что ты выделил для себя здесь? Какое главное чувство? Глеб почувствовал, как на него уставился весь класс. Кирилл замолчал, внимательно глядя на него. Во рту вмиг пересохло. — Одиночество, — выдохнул Глеб первое, что пришло в голову. — Почему? — Серафим не уходил. Его взгляд был не оценивающим, а заинтересованным. Каким-то не учительским. — Потому что… — Глеб заставил себя думать, говорить. Это было частью сегодняшнего плана — быть активным. — Он отделил себя от других. От людей. И даже от собственного тела. Чтобы что-то увидеть или почувствовать, ему нужно было… перестать быть собой. Это одиночество. Он боялся, что сказал какую-то чушь. Но Серафим Владимирович медленно кивнул. — Интересно. Одиночество не как недостаток общения, а как осознанный инструмент. Как аскеза. Спасибо. Когда учитель отошёл, Кирилл прошептал: — Нифига себе, Глебас, глубоко копнул. Я написал, что это скука, честно. Глеб не ответил. Внутри у него всё сжалось. Учитель уловил что-то. Не правду, конечно, нет. Но уловил тень его внутренней логики. Это было одновременно лестно и страшно. На большой перемене Кирилл, окрылённый утренним перемирием, схватил его под руку. — Всё, хватит киснуть. Идём в столовку, я тебе булку с маком куплю, ты её любил раньше, помнишь? Старое «не хочу» уже вертелось на языке. Но Глеб посмотрел на горящие энтузиазмом глаза друга, на его руку, крепко держащую его за локоть, и сдался. Он кивнул. — Только булку. И чай. — Да хоть воду! Главное — компания! — обрадовался Кирилл. Они сели за дальний стол. Кирилл принёс две булки и два стакана чая. Глеб взял свою, развернул. Мягкая, сладкая, с рассыпчатым маком. Когда-то он мог съесть таких три. Теперь вид её вызывал немую панику. Он отломил крошечный кусочек, положил в рот. Вкус был ярким, почти болезненным. Он жевал медленно, механически, чувствуя, как каждое движение челюсти отдаётся эхом в его пустой голове. — Ну как? — тихо спросил Кирилл уже дожёвывая половину своей булки. — Нормально, — прошептал Глеб. Чтобы отвлечься, он стал рассказывать Кириллу про вчерашнюю игру, которую тот пропустил. Говорил о тактике, о провалах команды. Кирилл слушал, оживлённо комментируя, и Глеб чувствовал, как внутри что-то разжимается. Так было раньше. Так было легко. Он откусил ещё один микроскопический кусочек. Ради этого. Ради того, чтобы сидеть вот так и болтать с лучшим другом, как будто ничего не случилось. Он не заметил, как к их столу подошёл Серафим Владимирович с подносом в руках. — Можно рядом сяду? Остальные столы заняты. — Конечно! — бодро отозвался Кирилл, отодвигая стул. Учитель сел. На его тарелке лежала простая котлета с гречкой. Он ел не спеша, внимательно. Глеб почувствовал, как его собственный кусочек булки превращается во рту в безвкусную кашу. Он перестал жевать. — Продолжайте, не стесняйтесь, — сказал Серафим, — я просто поем. Интересно было послушать про вашу игру. Вы в команде играете, Глеб? — Нет, — быстро ответил Глеб. — Я просто смотрю. — А зря, — вступил Кирилл. — У него раньше неплохо получалось, пока он… — он запнулся, поймав на себе быстрый, умоляющий, взгляд Глеба. — Пока не забил. Серафим перевёл взгляд с одного на другого. Он видел, как Глеб сидит над почти нетронутой булкой, пальцы нервно теребят салфетку. Видел, как внимательно, почти тревожно за ним наблюдает Мисан. Видел эту странную, напряжённую связь между ними: один пытается накормить, другой — сделать вид, что ест. И снова это чувство — загадки, головоломки, где не хватает всего одной ключевой детали. Он думал не о еде. Он думал о том, почему такой, казалось бы, простой акт, как обед с другом, выглядит для Викторова как сложнейшее задание, на грани срыва. Иногда наблюдение даёт больше, чем участие, — наконец сказал Серафим, обращаясь больше к Глебу. — Позволяет увидеть схему. Но иногда, чтобы понять игру, в неё всё-таки нужно вступить. Хотя бы один раз. Он не знал, о чём говорит. О спорте? О жизни? О чём-то ещё? Но он видел, как карие глаза ученика на секунду встретились с его взглядом, и в них мелькнуло что-то живое — испуг, интерес, вопрос. А потом Глеб опустил взгляд на свою булку, отломил ещё один, чуть больший по размеру кусок, и, не глядя, сунул его в рот