Пока не кончится кислород

Столовая медленно растворялась за спиной вместе с гомоном и запахом подгоревшей каши. Гул в ушах, знакомый и давящий, возвращался, вытесняя звуки реального мира. Физический акт — отломить, прожевать, проглотить — казался теперь чудовищным предательством. Каждый микроскопический кусочек булки, каждый глоток чая лежал в нём мёртвым, инородным грузом. Он чувствовал их, будто иголки под кожей. Чувствовал, как сладкая липкость выпечки обволакивает горло, грозя навсегда остаться там. «Схожу, отолью и вернусь», — бросил он Кириллу, и тот, конечно, кивнул, уже увлечённый спором с одноклассником о чём-то неважном. Доверчивый. Всегда доверчивый. Именно поэтому ему полтора года назад и удалось выговорить ту правду — Кирилл умел слушать, не осуждая, но он никогда по-настоящему и не слышал тишины между слов. Не слышал этого звенящего гула пустоты, который теперь заполнял Глеба изнутри. Коридор был пуст, урок ещё не начался. Он шёл, глядя себе под ноги, стараясь дышать ровно, чтобы не спровоцировать спазм. И почти врезался в него. В Серафима. — Осторожнее, — мягкая рука легла на его плечо, чтобы остановить. Серафим Владимирович. Он стоял, держа в руках стопку свежих классных журналов, и улыбался какой-то своей, особой учительской улыбкой. — Я тебя как раз искал, Глеб. Новость: с сегодняшнего дня я ваш новый классный руководитель. Будем видеться чаще. Мир сузился до только что произнесённых Сидориным слов. Ещё один свидетель. Ещё один взрослый, чей взгляд теперь будет цепляться за него не только на уроках, а всегда. Прожилая насквозь. Глеб почувствовал, как под ладонью учителя его плечо стало деревянным. Он заставил уголки губ дрогнуть вверх, сделал то, что должен был сделать: кивнул, быстро и чётко. — Поздравляю, — выдавил он. Голос звучал прилично. Почти нормально. — Спасибо. Надеюсь, мы найдём общий язык, — Серафим немного наклонил голову, изучая его лицо. Взгляд его был тёплым, но невероятно внимательным. Как будто он читал не ответ, а сам процесс его формирования. — Ты куда? — В туалет, — ответил Глеб слишком быстро, почти срываясь. И снова эта дурацкая, вымученная улыбка. — Беги. И не опоздай на следующий урок. Ладонь соскользнула с плеча, оставив после себя пятно жара, которое тут же стало леденеть. Глеб кивнул ещё раз и почти побежал, не глядя назад. Каждая секунда была на счету. Он знал ритуал наизусть. Дверь в мужской туалет на третьем этаже захлопнулась за ним, заглушая последние звуки извне. Здесь пахло хлоркой и сыростью. Он щёлкнул замком в одной из кабинок, и тишина обрушилась на него полной, давящей тяжестью. Наконец-то можно было не держать лицо. Не изображать спокойствие. Он прислонился лбом к прохладной кафельной стене, закрыл глаза. Внутри всё бушевало. Тело, преданное, отравленное кусочками булки, бунтовало против него. Оно хотело удержать эту еду, усвоить её, превратить в ненавистную плоть. А Глеб не мог этого допустить. Это был акт очищения. Единственный способ вернуть контроль, стереть следы слабости, снова почувствовать ту самую «странную ясность», о которой писал полярник. Дрожащими от адреналина пальцами он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Ритуал был отточен до автоматизма, но отвращение — как к себе, так и к процессу — не притуплялось никогда. Это была цена. Плата за лёгкость, за право быть невидимым, за право не быть тем «мешком», чьё отражение когда-то вызывало у него приступы паники. Снаружи, за тонкой дверью кабинки, послышались шаги. Кто-то вошёл в туалет, что-то напевая под нос. Глеб замер, затаив дыхание. Звук собственного сердца заглушал всё. Шаги приблизились, прошли мимо, стихли у писсуаров. Он ждал, сжавшись в комок, пока незнакомец не уйдет, не захлопнет дверь. Тишина вернулась. Такая нужная сейчас. Его тело сжалось в болезненном спазме. В глазах потемнело. В ушах зазвенело. Физиология, грубая и беспощадная, взяла своё, смывая в белизну унитаза следы его маленькой «победы» над собой, над голодом, над желанием быть нормальным, не ради себя, ради других. Он смыл воду, и вместе с ней, казалось, смыл и часть стыда. Осталась только пустота. Худая, лёгкая, знакомая. И невыносимая усталость. Он вышел из кабинки, подошёл к раковине. В зеркале на него смотрело бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Капли воды на ресницах. Он умылся, стараясь не встречаться взглядом с собственным отражением. Потом вытер лицо бумажным полотенцем, тщательно разгладил рубашку, поправил волосы. Маска снова легла на место. Снаружи — ничего. Просто уставший старшеклассник. Когда он вышел в коридор, как раз прозвенел звонок на урок. Люди полились из столовой, сталкиваясь с ним, смеясь, торопясь. Он стал частью этого потока, безликой и прозрачной частью. Викторов шёл на русский язык, а в голове звенела одна мысль, как навязчивый мотив: «Классный руководитель. Классный руководитель. Классный руководитель». Серафим Владимирович, уже сидевший за учительским столом в кабинете, поднял на него глаза, когда тот входил. Взгляд был мимолётным, но Глебу показалось, что он заметил что-то. Слишком бледную кожу? Слишком яркий блеск в глазах? Или просто ему померещилось? Он сел на своё место у окна. Кирилл тут же сунул ему под нос тетрадь с какой-то глупой надписью. Глеб взял ручку, попытался улыбнуться. Это было всё, на что он был сейчас способен. Внутри была только прохладная, вымытая хлоркой пустота. И тихий, нарастающий ужас от того, что новый свидетель, тот, кто видел схемы и читал между строк, теперь будет наблюдать за ним постоянно. И однажды, возможно, прочитает и эту страшную правду, которую не смог до конца прочитать даже лучший друг. Учитель объяснял что-то стоя у доски. Глеб смотрел в окно. Листья на клёне уже почти все пожелтели. Скоро они станут лёгкими, сухими, прозрачными. И ветер унесёт их без следа...