Пока не кончится кислород

Настал день, когда Глеб должен был признаться Серафиму. Они, как обычно, договорились погулять в субботу. Городской сад встретил их привычной прохладной тишиной. Тот самый уголок у старого дуба, где они впервые по-настоящему засмеялись. Глеб повторял про себя заученные фразы, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, громко и неровно. Адреналин делал мир слишком чётким: каждая травинка, каждая трещина на коре, каждый вздох Серафима. — Серафим, — начал он, не давая себе передумать. Голос прозвучал чужим, но твёрдым. — Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Серафим повернулся к нему, и в его глазах Глеб прочёл не удивление, а… что-то другое. Осторожность? Предчувствие? Это сбило с толку, но пути назад не было. — Мы с тобой… для меня это больше, чем дружба, — слова вырывались наружу, путаясь, но шли. — Я… я тебя люблю. Не как ученик. И не как учителя. Я хочу пойти с тобой на выпускной. Как… как с самым важным человеком. Как со своим парнем.. Он замолчал, и тишина, наступившая после этих слов, оказалась оглушительной. В ней не было ничего — ни шума ветра, ни пения птиц. Только он и лицо Серафима напротив, которое стало вдруг каменным, непроницаемым. Серафим смотрел не на Глеба, а куда-то через его плечо. Когда он заговорил, голос его был ровным, холодным, неестественно спокойным. — Глеб, — произнёс он, и это «Глеб» прозвучало как приговор, без тени нежности. — Я твой учитель. И я не испытываю к тебе таких чувств. Это невозможно и… неправильно. У Глеба внутри что-то оборвалось с тихим, сухим щелчком. — Но мы… мы же не в школе сейчас, мы… — он попытался найти лазейку в этой ледяной стене. — Это не имеет значения, — Серафим перебил его, и теперь в его тоне появилась резкость. Искусственная, вымученная. — Я не люблю тебя. Точка. Мне жаль, если ты что-то не так понял. И тут Серафим совершил ошибку. Он сам себе не верил, казалось, что Викторов понимает, что он врёт. И чтобы сделать свою ложь убедительной, чтобы отрезать все пути к надежде — и себе в том числе, — он начал говорить больше и жёстче, чем планировал. — Ты думаешь, я мог бы быть с кем-то вроде тебя? — слова вылетали из него, отточенные внутренней агонией. Он видел, как бледнеет лицо Глеба, но не мог остановиться. Это был единственный способ заставить его отступить. Навсегда. — После всего, что было? Ты же еле на ногах держишься. Тебе нужен доктор, а не… отношения. И уж точно не со мной. Ты мне не нужен такой, Глеб. Не нужен. Он видел, как в глазах Глеба гаснет свет. Как та самая хрупкая ясность, которую он так лелеял, сменяется пустотой, куда более страшной, чем та, что была полгода назад. Он достиг цели. Он оттолкнул его. Но цена… Глеб не заплакал. Он просто стоял, будто все кости у него внезапно растворились. Он кивнул. Коротко, затравленно. — Понял, — прошептал он. Голос дрожал, был плоским, безжизненным. — Извини. За… за всё. Он развернулся и пошёл. Не побежал, а именно пошёл — медленно, неуверенно, как будто не видел дороги. Серафим сделал шаг вперёд, рука сама потянулась его остановить, схватить, крикнуть: «Я солгал! Я просто боюсь тебя сломать!» Но он вцепился пальцами в кору дуба до боли. И остался стоять, глядя, как тот худой, знакомый силуэт растворяется в вечерних сумерках. Внутри у Серафима всё кричало. Он только что сломал то, что сам же и собирал по крупицам. Он назвал его «таким». Он отверг не просто чувства — он отверг всего его, того человека, в которого Глеб превратился с таким трудом. Он сделал это ради благой цели — чтобы не навредить, чтобы не воспользоваться уязвимостью, чтобы быть «правильным». И теперь его «правильность» осела горьким пеплом на языке. Он знал, что Глеб не побежит к реке. Не наделает глупостей. Тот уже научился выживать. Он просто… уйдёт. Закроется. Вернётся в ту скорлупу, из которой его едва удалось выманить. И на этот раз, Серафим знал, он уже не придёт. Ни в кабинет, ни на прогулку. И это было хуже, чем любой гнев, любая истерика. Это было тихое, окончательное поражение. Серафим опустился на холодную землю, спрятав лицо в ладонях. Он солгал. Он солгал так убедительно, что, кажется, начал верить в эту ложь сам. И теперь ему предстояло жить с этим. С тем, что, спасая Глеба от возможной боли в будущем, он нанёс ему самую сильную боль прямо сейчас. А спасать его от этого уже не имел права. Потому что первый же его шаг навстречу теперь будет прочитан как жалость. А Глеб жалости ненавидел больше всего на свете