Пока не кончится кислород

Тишина. Она вернулась, но теперь она была другого качества. Не та напряжённая, полная невысказанного тишина перед признанием, а тяжёлая, густая, как смола. Она заполнила Глеба с ног до головы, закупорила уши, сковала горло. Он снова научился не есть, но на этот раз это не было проектом, не было борьбой за то, чтобы скинуть ещё пару килограмм. Это было просто отсутствием. Отсутствием желания, отсутствием сил поднести ложку ко рту, отсутствием смысла в этом жесте. Еда стояла нетронутой, и он смотрел на неё пустым взглядом, не видя в ней ни врага, ни друга, а просто бессмысленный объект. Он перестал приходить на занятия к Серафиму. Перестал задерживаться после уроков. На литературе он сидел, уткнувшись в одну точку на стене, не слыша ни слова. Мир снова стал чёрно-белым и плоским, каким был до того, как в нём появился человек в очках, который видел схемы. Кирилл сразу всё понял. Он видел, как Глеб вышел из парка в тот день — не сломленный, а опустошённый, как будто из него вынули стержень. И с тех пор наблюдал обратную эволюцию. Его друг, который только начал оттаивать, смеяться, позволял себе чмоки в щёку, снова превращался в тень. Но теперь это была не просто тихая тень пессимиста. Это была тень с трещиной, из которой сочилась тихая, неостановимая боль. — Глебас, — Кирилл вставал у него на пути после школы, блокируя дверь. — Что случилось? Что он тебе сказал? Глеб смотрел куда-то в район его подбородка, избегая встречи глаза в глаза. — Ничего. Всё нормально. — Какой нахрен «нормально»?! Ты второй день ходишь как зомби! Скажи, что этот мудак натворил, я ему… — Не трогай его, — голос Глеба был тихим, но в нём прозвучала стальная жилка, заставившая Кирилла отступить. — Он ни при чём. Это было самое страшное. Не гнев, не проклятия, а эта яростная защита того, кто его ранил. Кирилл пытался выпытать правду с разных сторон. — Он обозвал тебя? Нахамил? — Нет. Он вежливый. Он всегда вежливый. — Тогда что? Сказал, что ты ему не нравишься? Глеб замирал, и по его лицу пробегала судорога, которую он тут же подавлял. — Он… у него, наверное, есть кто-то. Или… он просто не такой. Не может так ко мне относиться. Это же неправильно, ты сам говорил. — Я говорил, что это сложно, а не что это неправильно! — почти кричал Кирилл, чувствуя себя беспомощным. — Ну вот. Сложно. Поэтому и не может, — Глеб пожимал плечами, как будто обсуждал погоду. — Он прав. Я и правда… не такой, как надо. Он начал придумывать причины. Глупые, нелепые, детские. Может, он недостаточно умный для Серафима. Может, у него дурацкие волосы. Может, он надоел своими проблемами. Каждая из этих причин была ширмой, за которой пряталась настоящая, невыносимая правда: «Он не любит меня. Я ему не нужен. Тот, кто видел меня насквозь и не отвернулся — в итоге всё равно отверг. Значит, со мной что-то не так в самой сути». Кирилл видел эту ложь. Видел, как Глеб буквально разваливается на части от стыда и боли, но при этом отчаянно оберегает образ Серафима от любой критики. Это было похоже на то, как жертва защищает своего мучителя, потому что признать, что тот, кому ты доверил всё, может причинить боль — значит разрушить последнюю опору в мире. А Глебу теперь больше не на что было опереться. Однажды, видя, как Глеб в сотый раз отодвигает тарелку, Кирилл не выдержал. Он сел напротив, убрал еду и положил перед ним чистый лист бумаги и ручку. — Ладно. Не говори. Напиши. Один вопрос. Он тебя не просто отверг? Глеб долго смотрел на лист. Потом медленно, с трудом, словно рука весила сто килограммов, вывел одно слово: «Да». Больше ничего не было нужно. Кирилл забрал листок, смял его и кинул в урну. Правда была очевидна и без слов. Серафим что-то наговорил ему. И этого было достаточно, чтобы снова сломать хрупкую конструкцию под названием «Глеб Викторов», которая с таким трудом возводилась полгода. Кирилл больше не пытался вытягивать подробности. Он просто был рядом. Молча сидел на соседнем стуле. Отнимал и носил его рюкзак. Иногда, видя, как Глеб замирает и смотрит в одну точку, брал его за запястье и сжимал — не больно, а крепко, до белизны на костяшках, как будто пытался физически удержать его в реальности. А Глеб уходил. Не из дома, не из школы — он уходил в себя, в ту самую пучину ужаса и ненависти к себе, откуда его однажды начали вытягивать. Но на этот раз там не было протянутой руки учителя. Там была только тишина, его собственная, знакомая, безопасная в своём отчаянии тишина. И стены, которые он сам и выстроил, чтобы никогда больше не подпустить к себе того, кто мог увидеть его насквозь и всё равно не смог бы полюбить...