Грехи и Добродетели

Когда Занка очнулся, первым, что он осознал, была непомерная тяжесть каждого вдоха. Каждое движение легких отзывалось режущей болью в спине. Он кожей чувствовал, где свернувшаяся кровь подсохла, намертво приклеив ткань рубашки к бинтам и плоти. Он невольно поморщился, когда попытался осторожно отделить материю от израненного тела. Движение принесло боль. Лишь в это мгновение он в полной мере осознал, сколь значимую роль играют мышцы спины в каждом, даже самом незначительном жесте. Было искушение просто остаться в неподвижности. Занка задался вопросом, который сейчас час. Сквозь окно не пробивалось ни единого луча света. Учитывая зимнее безвременье, это могли быть как шесть часов утра, так и три часа пополуночи. Стиснув зубы, Занка глубоко вдохнул и заставил себя подняться. Скулы его были напряжены, пока он пытался пережить обжигающую вспышку боли, которую малейшее движение прошивало сквозь все его естество. Он должен быть сильным. Он обязан выдержать это. Когда он покинул комнату, внимание Энджина мгновенно переключилось на него. Тот выключил телевизор и в его взгляде промелькнула такая неприкрытая тревога, что Занке стало тошно. — Эй. Как ты себя чувствуешь? — Я в порядке, — бросил он. — Который час? — Десять, — ответил Энджин. — Ты проспал почти весь день. Иди сюда, я сменю твои… — Я сказал, что я, черт возьми, в порядке, — огрызнулся Занка. Он провел ладонью по лицу, зажмурился и мотнул головой. — Можешь… пожалуйста, избавить меня от этой жалости? На мгновение воцарилась тишина, пока Занка снова не разомкнул веки. — Заходил Джаббер, — произнес Энджин. Занка возненавидел ту смесь надежды и ужаса, что всколыхнулась в его груди. — Он места себе не находил, когда ты не ответил на сообщение и не пришел к нему после смены. Побыл здесь недолго, потом ему пришлось уйти по делам, но он обещал вернуться. — Что ты ему сказал? Энджин нахмурился в нерешительности. — Я попытался объяснить суть… епитимьи. Но у него возникло слишком много вопросов. Занка рассмеялся бы, если бы смех не причинял боли. Иного от Джаббера ожидать и не приходилось. Он легко представил, как Энджин тщетно пытается подыскать достойные ответы на этот бесконечный поток расспросов. — Зачем он это сделал с тобой, Занка? — спросил Энджин. — Что, во имя всего святого, могло оправдать самобичевание… Занка качнул головой. — Мои собственные поступки привели меня к этому. Я знал, на что шел. Я должен быть лучше. — Послушай, Занка, я понимаю, что Бог, религия и все это значат для тебя, поверь, я знаю это лучше любого другого, — заговорил Энджин. — Но если все дело в Джаббере, ты не совершил ничего, что заслуживало бы такой кары. Поиск того, что приносит тебе радость – это не грех, пацан. — Возможно, но я могу обрести это счастье с тем, кто разделяет мою веру, — слова Занки прозвучали едко и остро. Он знал почти каждого в приходе, каждого, кого его отец с готовностью бы одобрил, но ни один из них не заставлял его чувствовать то, что пробуждал в нем Джаббер. — С тем, кто не заставит меня сбиться с пути. — Пацан… — Я ухожу в церковь. Занка схватил куртку и покинул квартиру, не давая себе времени на раздумья. Ему не нужны были утешения Энджина, только не сейчас, когда все было слишком свежим и болезненным. Он шел к храму, кутаясь от холодного воздуха, который немного усмирил его мечущиеся мысли. Из-за саднящей спины шаг его был медленным, но именно в этом он сейчас нуждался. Ему требовалось время, чтобы собраться с духом и укротить бушующий в голове шторм. Достигнув цели, он выудил ключи из кармана и отпер дверь кабинета, ведущую в коридор и боковой придел церкви. В юности, когда Занка тревожился перед экзаменами или по любому иному поводу, покой всегда возвращался к нему здесь, в тишине скамей. Как сын священника, он имел право входить сюда в любое время, при условии, что запрет за собой дверь. Однако в ту ночь утешение ускользало от него. Спина ныла, он чувствовал себя оскверненным и изнуренным. Сглотнув, он достал телефон и обнаружил несколько сообщений от Джаббера и Рие, а также два пропущенных вызова от него. Занка стиснул зубы и открыл диалог с Джаббером. Вместо долгожданного освобождения он почувствовал, будто собственноручно затягивает петлю на своей шее. Он писал, удалял, писал снова, правил и вновь стирал до тех пор, пока наконец не решился отправить краткие строки: «Спасибо, что беспокоился. Я в порядке. Но мы больше не можем видеться. Прости». Он убрал телефон, заставляя себя вложить всю свою боль и горести в слова молитвы, надеясь преобразить их в нечто более легкое, подъемное. Он перебирал четки розария, не отрывая взгляда от распятия, изливая все свое раскаяние перед образом Спасителя. Он забылся в шепоте мольбы, прося прощения, стойкости и хотя бы одного знака. Он вздрогнул, почувствовав, как чужие ладони легли ему на глаза, а чей-то подбородок коснулся плеча. Знакомый аромат одеколона. — Здравствуй, церковный мальчик. Занка выдохнул его имя, словно последнее признание. — Тебе нельзя здесь находиться, — прошептал он. — О как? Разве церковь не твердит о том, что двери открыты для каждого? Занка попытался отвести его руки. — Я же сказал, я не могу… — Да, да. «Больше не можем видеться». Но ты ничего не говорил о том, что мы не можем просто поговорить. Занка позволил своим рукам бессильно упасть, и низкий стон сорвался с его губ. — Джаббер… Тот медленно убрал ладони, возвращая Занке зрение. — Можешь и дальше взирать на своего белого Иисуса. — Джаббер! Тихий, хрипловатый смех коснулся уха Занки, но тот упорно продолжал смотреть на алтарь. — Я не хотел обидеть. Лишь констатировал очевидное. — Как ты вообще сюда попал? — Энджин просветил меня насчет твоих потайных путей. Честно говоря, жутковатое место. Эхо повсюду. Занка закатил глаза, продолжая смотреть перед собой. Рука Джаббера потянулась к воротнику его рубашки и слегка потянула его. — Позволишь взглянуть? — прошептал он. Стараясь дышать размеренно, Занка медленно начал расстегивать пуговицы — лишь настолько, чтобы Джаббер мог осторожно обнажить одно плечо. Его пальцы были прохладными, когда они отклеивали пластырь, удерживающий повязку. Занка принял боль от разделения ткани и кожи как очередную часть своего искупления. Послышался вздох. Занка почувствовал его на своей коже, когда Джаббер склонился ближе. — Это из-за меня? Занка качнул головой. — Ты не сделал ничего, чего бы я сам не желал, — признался он, и этот шепот показался ему громогласными криками в безмолвии храма. — Это лишь моя вина. Наступила тишина, прерываемая лишь их дыханием. Между тем кончики пальцев Джаббера с нежностью обрисовывали контуры ран, заставляя Занку склонить голову. Ему было невыносимо стыдно, что Джаббер видит это живое доказательство его слабости. — Скажи, если захочешь, чтобы я прекратил, — прошептал Джаббер. И тут его губы мягко коснулись его спины. Занка едва ощутил это прикосновение, настолько деликатным, почти невесомым оно было. Огонь ран притупился под этой лаской. Эти поцелуи казались почти целебными. А затем он почувствовал влажное тепло его языка и содрогнулся, когда тот прошелся по рубцам с чем-то, похожим на… благоговение. Занка напрягся и слегка подался вперед. — Нет? Занка едва заметно качнул головой. — Тебя трудно разгадать, Спящий красавец, — вздохнул Джаббер. — Ты жаждешь чего-то, но боишься своего желания. Никогда не знаешь, к чему приведет послушание твоим словам. — Так почему бы тебе просто не делать то, что ты хочешь, вместо того чтобы спрашивать меня? — О, поверь мне, церковный мальчик, — протянул Джаббер у самого его уха. — Ты не захочешь узнать, что я на самом деле хочу сделать. По крайней мере, не вне стен исповедальни. От этих слов внизу живота Занки разлился жар. Его шея и щеки вспыхнули пунцовым, пока он пытался выровнять дыхание. Он смотрел на изваяния святых вокруг алтаря, на скорбные выражения их лиц. Затем он поправил рубашку и поднялся. За его спиной Джаббер издал удрученный вздох. — Тогда иди в исповедальню, — произнес Занка. Сердце его частило с каждым шагом и замирало от быстрых шагов позади, Джаббер следовал за ним. Занка, не медля, скрылся в тесной кабине, облегченно переводя дух. В деревянных стенах исповедальни было нечто, дарующее безопасность и покой. Это пространство было маленьким, интимным, и, возможно, это была подсознательная реакция, но ощущение, что всё сказанное здесь не выйдет за пределы тесной клети, успокаивало его. В то же время… это была добровольная пытка. Он испытывал себя. Он причинял себе боль. Джаббер был совсем рядом: он чувствовал его запах, слышал голос у самого уха, но по-прежнему не мог коснуться его. Не мог видеть его лица или потянуться к нему. Не мог ощутить его тепла. Дверь с другой стороны закрылась, и Занка попытался сосредоточиться на ноющей боли в спине. Он не знал, что будет дальше. Не был уверен, хочет ли он слышать слова Джаббера или просто надеется найти приют там, где на него не будут взирать с укором скорбящие лики святых. — Я собираюсь спросить о том, что может тебя разозлить, — возвестил Джаббер после долгого молчания. Занка издал звук, в котором смешались раздражение и согласие. — Каким образом твой бог требует, чтобы ты истязал себя и был несчастен, считая грехом простое… удовольствие? Я же обещал, что не сделаю ничего против твоей воли… — И я уже говорил тебе, что дело не в тебе. Я сам желаю вещей. Вещей, которых желать не должен. — Вхожу ли я в их число? — спросил он. Занка прикусил губу. Прикусил сильно, ощущая вкус железа, едва зажившая ранка вновь разошлась. Джаббер не собирался давать ему пощады; он хранил молчание, ожидая ответа. — Да, — выдохнул он. Джаббер хмыкнул. — Ты действительно хочешь, чтобы я ушел? Или это слова твоего отца? — Когда Занка промолчал, Джаббер продолжил, и его голос теперь звучал у самой решетки. — Потому что я уйду, если ты потребуешь. Если это облегчит твою жизнь. Но ты не скажешь мне это в сообщении. Он отстранился, и Занка почувствовал укол паники, осознав, что Джаббер покинул свою кабину лишь для того, чтобы распахнуть дверь Занки и втиснуться внутрь, нависая над ним. Вспышка боли пронзила Занку, когда он невольно отпрянул, прижавшись к деревянной стенке. — Что ты делаешь? — Если хочешь, чтобы я исчез – скажи мне это сам, глядя в глаза. И скажи это потому, что таково твое желание, а не потому, что так велел кто-то другой, или по какой другой чертовой причине. Нахмурившись, Занка поднялся, хотя бы для того, чтобы не смотреть на Джаббера снизу-вверх в этой тесноте. — Неужели ты не понимаешь, что все не так просто? Я не знаю, почему это неправильно, я просто знаю, что это так, и я не могу чувствовать себя хорошо, не ощущая себя после этого последней мразью. Как будто одно прикосновение к тебе низвергнет меня прямиком в ад… — Я не спрашивал об этом. Вели мне уйти. Скажи, что не хочешь меня видеть. Занка в упор посмотрел на него. — Не можешь солгать, не так ли? — усмехнулся Джаббер. — Ну же, церковный мальчик. Пошли меня к черту. Скажи, что никогда больше не захочешь меня поцеловать. Чтобы я никогда не смел касаться тебя. — Я ненавижу тебя, — выпалил Занка. — Жаль, что я вообще тебя встретил. Джаббер придвинулся еще ближе, бесцеремонно сжав его щеки одной рукой. — Да уж, ты тоже далеко не подарок, малыш. Ох. Что-то дикое и необузданное забилось внутри Занки, когда это ласковое обращение слетело с губ Джаббера, в нем слышалось и снисхождение, и обожание одновременно. — Просто обожаешь держать меня в напряжении, — продолжал Джаббер с коварной улыбкой, словно зная все наперед. Занка чувствовал, как его пальцы впиваются в щеки, вдавливая плоть в зубы. — Но ты так и не ответил на мой вопрос. — Иди нахуй. Когда Джаббер заговорил вновь, его губы дразняще коснулись губ Занки. — Ты мог бы. Нужно лишь попросить. Занка впился зубами в губу Джаббера, изначально с намерением причинить боль, но желание вспыхнуло с новой силой, когда Джаббер издал прерывистый стон. Когда язык Джаббера скользнул по верхней губе Занки, и металл пирсинга обжег его, остатки решимости Занки рухнули. Он оттолкнул руку Джаббера, наслаждаясь жгучим следом его ногтей на своей щеке, а затем притянул его к себе, вцепившись в затылок. Спина взорвалась протестующим криком боли при движении, когда тяжесть Джаббера заставила его пошатнуться и отступить. Это было странно. Боль мешалась с опьяняющим блаженством от близости Джаббера. Ему почти казалось, что он обретает искупление в самом акте прегрешения, и это… дарило надежду… что Занка вправе претендовать на нечто большее. — Больно? — спросил Джаббер прямо в его губы. Занка кивнул с искаженным лицом, впитывая каждое дыхание Джаббера, словно это был его морфий. Руки Джаббера опустились на бедра Занки, прижимая его обратно к сиденью, после чего он сам последовал за ним, устроившись над ним. Ладони Джаббера скользнули под ткань рубашки, легко касаясь повязок на спине. Отголоски боли казались заслуженными. Они приносили облегчение. — Раздели это со мной, — выдохнул Джаббер ему в щеку. — Это и мой грех тоже. Его зубы коснулись мочки уха, и Занка содрогнулся. Тело горело, сердце вырывалось из груди, и, хотя каждое чувство было переполнено Джаббером, он жаждал большего. — Тише, не уходи от меня, — промурлыкал Джаббер, обвивая руками Занку. — Даруй и мне мое прощение. Прежде чем Занка успел спросить, что это значит, Джаббер качнул бедрами, прижимаясь к нему именно так, как было нужно. Это заставило Занку впиться ногтями в спину Джаббера, что вырвало у того резкий стон. Занка вцепился в него, почти раздирая кожу, лишь бы удержаться, а Джаббер улыбался ему в губы, пока его бедра продолжали свои медленные и точные движения. Занка откинул голову назад, позволяя Джабберу ласкать, кусать и посасывать его шею. Его дыхание, горячее и влажное, обжигало разгоряченную кожу. Занка не мог не заметить, что на этот раз Джаббер был нежнее. Зубы едва касались кожи, язык двигался медленно, поцелуи были мягкими и осторожными. Это его злило. Он, черт возьми, не был хрупким. Он не собирался рассыпаться на куски. Он был ранен, но это не значило, что он не сдюжит. Ему нравилось, когда Джаббер брал его властно, словно он отчаянно нуждался во всем, что Занка готов был дать. Эта сдержанная версия казалась оскорблением. Поэтому Занка оттолкнул лицо Джаббера, открывая доступ к его горлу, и с яростью впился зубами в мышцу его плеча. — А-ах, черт, — выдохнул Джаббер. — Вот так, малыш. На этот раз в голосе не было снисхождения. Только одобрение, похвала, обожание. У Занки закружилась голова. Он повторил это снова, потянув за ворот его свитера и футболки, пока Джаббер не отстранился ровно настолько, чтобы стянуть их через голову. Кто-то уже сменил ему повязку. Чувство собственничества подняло голову, желая огрызнуться и зашипеть на любого, кто посмел коснуться Джаббера. Пока он приникал к нему, яростно терзая зубами каждый доступный участок кожи, руки Джаббера принялись расстегивать пуговицы на рубашке Занки с ловкостью, которая его необъяснимо злила. С кем еще он это делал? Как часто, раз набрался такой уверенности? Зачем он возится с заурядным, неопытным парнем вроде меня? Словно почувствовав сомнение, вновь сковавшее тело Занки напряжением, Джаббер запустил пальцы в его волосы и потянул за корни, шоком возвращая его в реальность. Занка судорожно глотнул воздух, уткнувшись в его разгоряченную кожу. Джаббер сбросил рубашку Занки с плеч, и его пальцы заскользили по груди и животу. Его дыхание стало тяжелым и громким, и каждый этот звук затягивал Занку всё глубже. Это льстило его гордости, знание того, что он способен вызывать у Джаббера это прерывистое дыхание. Занка хотел большего. — У меня есть для тебя предложение, церковный мальчик, — прохрипел Джаббер, потянув его за волосы, чтобы заставить поднять голову и посмотреть в глаза. Он усмехнулся, видя выражение лица Занки, и снова припал к его губам, прикусив их напоследок, пока Занка не издал болезненный стон. — Ну что? — Что за предложение? — Позволь мне показать тебе, как превратить боль в наслаждение. Тебе даже не нужно ничего делать. Просто доверься мне. — Он склонился, прижавшись своим лбом к его лбу, обхватив ладонями его лицо. — Это все, чего я хочу. Чтобы тебе было хорошо. Ты когда-нибудь… вообще трогал себя? — От этого вопроса Занка вздрогнул, щеки опалило пламенем, и Джаббер, казалось, просиял. — О черт. Серьезно? — Его руки удерживали лицо Занки, не давая ему отвернуться в смущении. — Ты когда-нибудь думал обо мне? — Ты сумасшедший, зачем ты спрашиваешь такое? Джаббер лишь рассмеялся, словно это и был единственный нужный ему ответ. — Что скажешь? Позволь мне примерить на себя эту роль кумира, которому ты так любишь поклоняться. Занка колебался. Голос в глубине души кричал ему взять себя в руки. Собраться, пока он не зашел слишком далеко. Но какая-то часть его изнывала по этой свободе. Он хотел верить, что после этого он все еще сможет стоять с высоко поднятой головой, хотя другая часть знала, вина втопчет его в землю. Но он уже был здесь… Если он отступит сейчас, это будет преследовать его. Терзать. Так же сильно, как если бы он сдался. Черт, он жалел, что у него нет хотя бы оправдания в виде алкоголя в крови. Его вырвало из раздумий прикосновение пальцев Джаббера к ранам на спине, не скрытым повязками. Он крякнул, и его пальцы впились в бедро Джаббера. У Занки возникло странное желание впиться зубами в эту мышцу, почувствовать, как она напрягается и содрогается. Он ограничился тем, что сжал руку крепче, притягивая Джаббера к себе. В ответ Джаббер качнул бедрами вперед, раздувая жар в самой глубине живота и груди Занки. — Скажи что-нибудь, Занка, — промурлыкал Джаббер, и его голос был удивительно спокойным, учитывая, что Занка едва мог дышать. — Потому что я не хочу, чтобы ты потом отстранился. Винил меня или избивал себя. Я все еще хочу то свидание, которое ты мне обещал. — Не дай мне, — выдохнул Занка. — Не дай мне отстраниться. Держи меня. И это казалось самым великим признанием из всех. С этими словами он отдал Джабберу все. Разрешение, стимул преследовать, тянуть, бороться, искушать. Он умолял Джаббера сломить его. Джаббер, казалось, препарировал его слова. Его темные глаза впились в Занку, дыхание сквозь полуоткрытые губы было неровным. Занка сглотнул, прижавшись спиной к стене, принеся свою боль в жертву, лишь бы получить это. Он положил одну руку на щеку Джаббера, вовлекая его в поцелуй, на этот раз более робкий и неуверенный, не потому что Джаббер осторожничал, а потому что Занка понятия не имел, на что именно он дал согласие. Он просто знал, что в этот момент сделает все, что Джаббер от него потребует. Свободной рукой он взял Джаббера за запястье. Сердце колотилось непристойно громко, пока весь мир сужался до Джаббера, его тепла, дыхания и вкуса. Медленно он провел рукой Джаббера по своему торсу, и его собственное дыхание стало частым и тяжелым. Он чувствовал дрожь в своих пальцах, когда, не отрывая взгляда от глаз Джаббера, позволил его руке задержаться на поясе джинсов. Затем ладонь Джаббера накрыла его поверх грубой ткани. Движения были медленными и уверенными. Давление было немного смягчено джинсами, но одного факта, что его рука была там, теплая и большая, было достаточно, чтобы Занка подался навстречу. Джаббер улыбнулся, пока его пальцы расстегивали пуговицу и медленно тянули вниз собачку молнии. — Приподнимись для меня. Опираясь на стену, Занка приподнял бедра ровно настолько, чтобы Джаббер мог стянуть джинсы до середины бедра. Вина подступила к горлу, когда он сел обратно, но саднящая боль в спине была более требовательной. Занка уже заплатил сполна за грех, который даже не совершил. А это… хоть и было новым, непривычным и пугающим… не ощущалось как грех. Быть в чьих-то руках, чувствовать восхищение и прикосновения… Это было хорошо. Это было честно. Влечение и нежность между ними казались обнаженными и неприкрытыми, и Занка не мог постичь, как это может быть чем-то дурным. Возможно, он мог бы выбрать место получше, но здесь он чувствовал себя в безопасности. Исповедальня позволяла быть искренним. Неужели это действительно можно вменить ему в вину? — Только не смей уходить в свою хорошенькую голову, — прохрипел Джаббер ему в самое ухо. — Оставайся здесь, со мной. Занка кивнул, а затем ахнул, когда теплая ладонь скользнула под белье, и пальцы принялись исследовать его с жадным любопытством. Было неловко от того, как быстро Джаббер смог довести его до предела, и это, казалось, только тешило его самолюбие. Его улыбка на шее Занки стала еще шире. Его рука двигалась неспешно, лаская томительно и неторопливо, ровно с тем давлением, чтобы Занка задыхался и вздрагивал, но недостаточно быстро, чтобы чувство достигло пика. Большой палец Джаббера скользнул по самому краю, и электрический разряд прошил Занку, заставив его бедра дернуться вверх. Вновь обхватив его, Джаббер повернул кисть и мягко сжал у основания, замедляясь еще сильнее. Одной рукой вцепившись в бедро Джаббера, а другой в его поясницу, Занка держался из последних сил. Он надеялся, что его хватка оставит синяки. Надеялся, что Джаббер увидит отпечатки его пальцев в синих и пурпурных тонах и вспомнит о нем. — Быстрее, — потребовал Занка. Но Джаббер лишь отрицательно покачал головой, в то время как его клык скользнул по щеке Занки, оставив мимолетное ощущение. — Полно тебе. Ты весь в напряжении. Кончишь еще до того, как мы начнем, — Занка нахмурился, но Джаббер лишь запечатлел на его губах твердый поцелуй. — Я хочу свести тебя с ума. — Джаббер склонил голову набок, с некоторой зачарованностью наблюдая за тем выражением смущения, что отразилось на лице Занки. — Эй. Ты точно уверен, что здесь никто не появится? Пребывая в оцепенении и смятении, Занка кивнул. — Мы не открыты круглосуточно. Я единственный, кто появляется здесь в столь поздний час. А что? Вместо ответа Джаббер поднялся и толкнул дверь исповедальни, распахивая ее. Занка запаниковал и потянулся к своим брюкам, готовый натянуть их, но Джаббер перехватил его запястья с легкой усмешкой. — Расслабься. Оставайся на месте. Как твоя боль? Занка моргнул, дезориентированный. — Не знаю. Джаббер усмехнулся. А затем он опустился на колени, не сводя пристального взора с Занки, который мог лишь таращиться на него в потрясенном замешательстве. При этом зрелище его гордость вспыхнула ярким пламенем. Ангел, преклонивший пред ним колени? Он развел ноги, давая ему пространство, даже не задумываясь об этом. Прохладный воздух и аромат ладана ворвались внутрь через открытую дверь. Но Занку не волновал вид церковных скамей или мозаик на окнах. Его волновало лишь зрелище прямо перед ним: руки Джаббера на его бедрах, его полуприкрытые глаза, наблюдающие за каждой реакцией Занки, то, как он облизнул губы, прежде чем опустить голову. Занка судорожно вздохнул от теплого прикосновения губ к внутренней стороне бедра. Он содрогнулся, когда зубы прикусили его кожу, не болезненно, но дразняще. Занка позволил себе откинуться на деревянную стенку позади. Дрожь наслаждения пронзила его, когда это движение растревожило его раны. Вспышка боли смешалась с обещанием удовольствия, подталкивая его все ближе к краю бездны потери контроля. Кольца Джаббера блеснули, когда он вновь обхватил пальцами плоть Занки, его язык заскользил вверх по боковой стороне его естества. Глаза Занки закатились, руки сжались в кулаки, упираясь в стены исповедальни. Его бедра подались вверх, но Джаббер немного отстранился. Его свободная рука прижала бедро Занки вниз. — Терпение – это добродетель, — поддразнил он. — Одна из многих, коими я не обладаю, — ответил Занка. Усмешка Джаббера была опасной и жадной. Казалось, он сжалился и, не отрывая взгляда от глаз Занки, обхватил его губами и опустился ниже, заключая Занку в тесное, влажное тепло. Он мог чувствовать искусные движения его языка, сжатие его губ, давление, когда тот втягивал щеки. Это ощущение яростно прожгло его насквозь, сдергивая с края пропасти, оставляя в диком свободном падении. Он протянул руку, отчаянно желая запустить пальцы в волосы Джаббера, прижать его голову ниже и удержать там. Но он застыл, не успев этого сделать. Его голос прозвучал надломленно и отчаянно, а руки неловко зависли в воздухе. — Э-э... Джаббер? — Мм? — Тот моргнул, глядя на него снизу-вверх. Его рот все еще обхватывал головку, пока язык продолжал свои движения. Занка издал сдавленный стон и сильно прикусил губу. — М-мне... можно потянуть тебя за волосы? Джаббер замер, томное выражение на его лице сменилось удивлением, прежде чем он откинулся на пятки и рассмеялся. Он прислонился лбом к бедру Занки, его голова свесилась так, что он использовал ногу Занки как подушку, глядя на него снизу-вверх с удивительно милой улыбкой. — Ты и вправду просто нечто, Очаровашка. Джаббер подтянулся вверх, встречая губы Занки в поцелуе. В нем был солоноватый привкус, который одновременно вызывал у Занки отвращение и интриговал его. Было странно чувствовать вкус самого себя, но его голова шла кругом от мысли, что этот вкус сейчас на языке Джаббера. Он гадал, нравится ли Джабберу то, что он делает, гадал, сможет ли он сам вынести это, если ответит взаимностью. От этой мысли жар пополз по его позвоночнику, и Занка обнаружил, что интенсивнее проникает языком в рот Джаббера. Джаббер отстранился с довольным видом и покачал головой. — Не-а. Никакого вытягивания. Мне придется их переплетать. Потом сможешь повеселиться. А сейчас позволь мне получить мое удовольствие. Занка ожидал, что он снова наклонится вниз, но вместо этого рот Джаббера прильнул к его ключице. Зубы задевали кожу, язык выписывал узоры. Он двигался целеустремленно, задерживаясь в одних местах, чтобы подразнить, а затем извлекая из Занки потрясенный, полный нужды стон в других. И все же он был осторожен, чтобы не потревожить четки, покоившиеся на его коже. Этот факт заставил сердце Занки трепыхнуться. Теперь, когда его рука ласкала его плоть, скольжение было более плавным, влажным от слюны, и, в свою очередь, Занка подавался навстречу прикосновению, несмотря на ломоту, разливавшуюся по его спине. На этот раз Джаббер не удерживал его силой. Но чем больше Занка гнался за ощущениями, тем легче становилась хватка Джаббера. Когда Занка успокаивался, прикосновения Джаббера становились тверже. Это была игра, и он наслаждался каждой ее секундой, пока Занка терял самообладание перед ним. Он не был уверен, как долго Джаббер дразнил его. Подводил его к самому краю только для того, чтобы снова оттянуть назад. Он знал лишь, что его ноги начали дрожать от того, как часто его оргазм откладывался, что его кожа была влажной от пота и слюны Джаббера, и что прошло достаточно времени, чтобы некоторые из этих укусов и поцелуев потемнели, превратившись в багровые засосы. Занка пребывал в тумане, слишком измотанный, чтобы требовать. Его тело болело от напряжения, а поврежденная кожа на спине теперь горела огнем, растертая о стену. — Буду честен, — произнес Джаббер, снова отстраняясь и оставляя Занку издавать разочарованный, капризный стон, который лишь позабавил его. — Я не хочу, чтобы кто-то еще когда-либо видел тебя таким. — Если ты не закончишь со мной, тогда, возможно, придется кому-то другому, — проворчал Занка. Вспышка раздражения мелькнула в глазах Джаббера и в подергивании его бровей. Затем он расслабился, лениво усмехнувшись. — Не-а, — сказал он. — Поверь мне, Занка. Ты никогда не найдешь никого, подобного мне. Когда он снова обхватил губами плоть Занки, всего стало больше. Больше давления, больше движения, больше энтузиазма, больше звуков. Это было порочно и постыдно, но это было также невыразимо прекрасно, и Занка обнаружил, что не в силах сдержать мычание и стоны, вырывающиеся из его горла, среди влажных, хлюпающих, прерывистых звуков, исходящих от Джаббера. Его пальцы скользнули по его мошонке, затем ниже, надавливая на чувствительную кожу и заставляя Занку со вздохом подать бедра вперед. На этот раз Джаббер не прижал его бедра вниз и не отстранился. Он издал сдавленный звук и проглотил Занку глубже. Его горло безжалостно сжалось вокруг него. С затуманенной головой, ведомый инстинктом, Занка толкнулся ему в рот, наслаждаясь тесным жаром, движением его языка. Даже сдавленные звуки и подавленные позывы к рвоте не остановили его; они лишь подстегивали его. Было опьяняюще видеть, как Джаббер становится податливым, его влажные глаза смотрели на Занку с благоговением. Занка удерживал его на месте, обхватив ладонью затылок. Его собственное дыхание казалось оглушительным в этой тишине, тихие восклицания имени Джаббера и ругательства срывались с его губ, подобно грубой молитве. Его бедра двигались быстрее. Хватка Джаббера на его бедре стала сильнее. Каждое движение отдавалось жжением в спине, его бедра горели, а разрядка была так близка. Так близка, и все, что Занка мог сделать, это запрокинуть голову, крепко зажмурив глаза и закусив губу, пока не почувствовал вкус крови. Джаббер втянул щеки и надавил пальцами на особо чувствительную точку, которая, казалось, зажгла что-то внутри естества Занки. Жар взорвался в Занке, электрический, дикий и непохожий ни на что, что он испытывал прежде. В ушах звенело, сердце грохотало, и ощущение парения медленно овладевало им. — Ох, — выдохнул он, затуманенным взором моргая на потолок исповедальни. — Ох, воу… Он застонал, чувствуя, как рот Джаббера продолжает двигаться, продлевая это покалывающее ощущение, от которого его тело дрожало и подергивалось. А затем навалилась боль. Возобновившаяся боль в спине, из-за которой было трудно дышать. Ломота в ногах. Одна рука разжалась из кулака, в который была сжата, оставляя пальцы напряженными и воспаленными, полумесяцы ногтей глубоко впечатались в ладонь. Тяжесть того, чему он поддался, шокирующая ясность того, где он находился и в каком состоянии пребывал. — О Боже. — Занка? Он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, глупым, испуганным, осужденным. Он сглотнул. Его конечности затряслись по совсем другой причине, так как все его тело внезапно похолодело. Он не мог смотреть на Джаббера, отталкивая его, чтобы рывком натянуть брюки обратно. Он хотел бежать. Он осквернил свое святилище. — Занка. — Мне нужно идти. — Занка. — Руки легли на его лицо, заставляя его внимание вернуться к Джабберу. Тот выглядел... испуганным. Не было и следа уверенности, дразнящего тона или игривости. Даже улыбка, которую он натянул, была тусклой и неуверенной, и даже перед лицом чувства вины, которое он испытывал, у Занки возникло желание помочь. — Эй, — прошептал Джаббер едва слышным голосом. Он говорил так, словно обращался к напуганному, загнанному в угол животному, и, честно говоря, именно так Занка себя и чувствовал. — Не убегай. Мы не сделали ничего плохого. — Мы в церкви, — прошипел Занка. — Я осквернил исповедальню. — Осквернил? Это место поклонения, верно? — Глаза Джаббера метнулись по его лицу. — Я поклонялся. Вот и все. Занка покачал головой. — Это не так работает... — Конечно, так, — настаивал тот. — Послушай меня. Тебе было больно. Ты не заслужил этого. — Его рука провела по спине Занки, поверх повязок, скрывающих чувствительную кожу и рваные раны. — Я просто хотел помочь боли уйти. Хотел сделать тебя счастливым хоть ненадолго. В этом нет ничего дурного. Так что успокойся, ладно? Дай мне секунду. Затем твердыми руками Джаббер натянул обратно свои боксеры и брюки, тщательно застегивая молнию и пуговицы на джинсах. Он нашел рубашку Занки и помог ему надеть ее, застегивая пуговицы, прежде чем поправить воротник. Затем он осторожно вытащил четки из-под его рубашки, чтобы они покоились поверх нее. Что-то в этом действии немного уняло панику, клокочущую в его груди. Джаббер схватил свою рубашку и толстовку и натянул их обратно, его взгляд задержался на Занке, когда тот был одет. Он казался нерешительным, не желая покидать исповедальню, словно Занка мог сбежать при первой же возможности. Он сунул руки в карманы своей толстовки и сделал вдох. — Хм. Тебе станет легче, если ты помолишься? Занка выгнул бровь. Джаббер пожал плечами, усмехнувшись. — Не стану лгать. Я не слишком хорош в... разговорах после завершения акта... — Какого хера? — Но я чувствую, что если оставлю тебя одного, то больше никогда о тебе не услышу. И прямо там, рядом с его чувством вины, была его гордость. Она радовалась и светилась при мысли о том, что Джаббер хочет увидеть его снова. Это заставляло его чувствовать себя важным. Особенным. Но он отказался это показывать. Он свирепо посмотрел на Джаббера, с большим разочарованием вспоминая, как легко тому, казалось, все давалось, от раздевания его до полного разоблачения его сущности. — Сколько раз ты...? Скольких людей... — Занка оборвал себя, стиснув зубы. Он не знал, как спросить. Он не знал, о чем спросить. Он не думал, что хочет знать. Кроме того факта, что он хотел. Джаббер нахмурился и пожал плечами. Это сбивало с толку еще больше. Занка знал, что большинство парней склонны хвастаться количеством своих побед. — Забыл большинство из них. — Что, ты встречался с таким количеством людей? — Никогда не ходил на свидания. Занка уставился на него, сузив глаза. — Так ты просто... спишь с людьми? — Все не так, — запротестовал он. — Я же говорил тебе, церковный мальчик. Вся эта хрень была скучной до чертиков, пока не появился ты. Хорошо. — Я не совсем верный выбор для развлечения. Джабберу наконец удалось выдавить настоящую улыбку, полную секретов и озорства. — Веришь или нет, но я чертовски хорошо разбираюсь в людях. — Он подмигнул и подошел ближе, зацепив пальцами петли для ремня на брюках Занки. — И ты не из тех, кто отказывается от своего слова. — Так мы все еще собираемся на то свидание? Оно будет моим самым первым, так что я буду реально расстроен, если ты пойдешь на попятную. У Занки было так много вопросов. Как это возможно, что Джаббер никогда не был на свидании? Почему он хотел пойти на свидание именно с Занкой? Мог ли он доверять самому себе, что пойдет домой и не изолирует себя снова? — Приличное свидание, — тихо сказал Занка. — Я заберу тебя. Мы не распускаем руки. И я рано довезу тебя до дома. — Как скажешь, — ответил Джаббер с широкой улыбкой, которая напомнила Занке взволнованного маленького ребенка. — И никакого игнора. Я знаю, где ты живешь. — Ага, и я, вероятно, смогу надрать тебе задницу, если ты попытаешься меня преследовать. Глаза Джаббера блеснули. — Не угрожай мне хорошим времяпрепровождением, Очаровашка. Это было бы чертовски крутое первое свидание. Занка не мог сдержать улыбку. Чувство вины все еще клубилось в его груди и сдавливало горло, но оно было не таким тяжелым. Он подумал о том, что сказал Энджин. Это не грех – искать счастья. Хотеть не быть одиноким. Хотеть чувствовать себя желанным. — Ты позволишь мне проводить тебя до дома? Джаббер фыркнул. — Ты тут ранен. Это я провожаю тебя до дома. Занка сузил глаза. Джаббер был не так тонок, как он думал. Но Занка будет разгадывать его понемногу. Он даст этому время. В конце концов он кивнул. — Ладно. Тогда проводи меня до дома. Ночь была холодной, воздух едким и резким. Это приносило облегчение спине Занки, но было довольно мучительно для остальной части его тела. Прогулка прошла в тишине, за исключением нескольких замечаний об открытых фургонах с едой и предстоящих новогодних празднествах. Джабберу, по-видимому, очень нравилось смотреть на фейерверки, но это было единственное, что его волновало. Когда они подошли к двери Занки, он взглянул на Джаббера. У него были вопросы. Он хотел поблагодарить его. Он хотел целовать его до тех пор, пока не сможет дышать. Он не хотел расставаться с ним, боясь, что все остальное настигнет его. — Напиши мне, когда доберешься до дома, — сказал он вместо всех остальных слов, вертевшихся на кончике его языка. Джаббер кивнул. — Убедись, что поменял повязки. Или я заставлю Кхтони прочитать тебе ту же лекцию, что она прочитала мне. Занка почувствовал, как его щеки загорелись. — Громкие слова, учитывая, что ты изначально не хотел позволить мне помочь тебе, — пробормотал он. Занка открыл дверь и шагнул внутрь, оглядываясь через плечо. — До скорого? Джаббер улыбнулся, высунув кончик языка между зубами, его глаза сощурились. — Ага. До скорого, Очаровашка. Занка кивнул и медленно закрыл дверь, говоря себе, что он не сорвется в штопор, как только Джаббер скроется из виду. Затем он обернулся и замер при виде Энджина, сидящего на диване с самодовольной улыбкой на лице. Рие и Рудо тоже были там, оба крепко спали, свернувшись калачиком там, где они, предположительно, смотрели телевизор с Энджином. — Рад, что он нашел тебя. — Ты рассказал ему, как попасть в церковь. Конечно, он нашел меня. — Энджин пожал плечами. — Что они здесь делают? Энджин взглянул на Рие и Рудо. — Они пришли проведать тебя. Хотели дождаться твоего возвращения. — Энджин проверил свой телефон. — Три с половиной часа, парень? Сколько розариев ты прочитал? Занка сглотнул и отвел взгляд, снимая куртку и вешая ее. — Всего один. Я разговаривал с Джаббером. — Он вздохнул. Боль в спине теперь стала более заметной. — Можешь сменить мне повязки? Тот кивнул и встал, жестом указывая на стулья у стола. Занка расстегнул рубашку, осторожно позволяя ей соскользнуть. Когда Энджин подошел сзади, Занка поднял глаза и увидел, что тот смотрит на него, высоко подняв обе брови, с приоткрытым от удивления ртом. Он посмотрел на себя, слишком поздно вспоминая о россыпи засосов и следов от укусов на своей коже, и быстро натянул рубашку обратно. Боль пронзила спину от резкого движения, и он поморщился. — Ничего себе разговор. — Пожалуйста, не надо. Энджин покачал головой, но вместо отвращения или разочарования Занка понял, что тот сдерживает усмешку. — И не собирался. — Он прочистил горло и зашел за спину Занки, оттягивая рубашку и отлепляя повязки. Когда Занка наконец почувствовал себя в безопасности, Энджин спросил. — Прямо в церкви? — О Боже мой, пожалуйста, хватит. Джаббер едва сумел успокоить меня, прежде чем я запаниковал... — Эй, эй, эй, — прервал его Энджин, положив руку на макушку Занки. — Я не делаю тебе выговор. Честно говоря, я впечатлен. Ты предохранялся? Занка поперхнулся и густо покраснел, кровь прилила к его щекам, уши загорелись огнем. — Это не было...! Энджин! — Ладно, ладно, — смягчился он. Его рука переместилась на лоб Занки, заставляя его вытянуть шею и посмотреть вверх, туда, где Энджин смотрел на него сверху вниз. — Ты увидишься с ним снова? Занка закрыл глаза и сделал вдох. — Да. Энджин кивнул. — Хорошо. Они больше не разговаривали, пока Энджин не закончил промывать раны Занки и не наложил ему новые повязки. Затем Занка обнаружил, что оглядывается через плечо, чтобы спросить. — Как ты это сделал? — Что? — Избавился от чувства вины. Как ты... позволил себе испытывать что-то, не задыхаясь от него? Не пребывая в ужасе от того, что это отправит тебя в ад? Джаббер спросил, почему это неправильно. Почему для меня нормально избивать себя до крови, но плохо чувствовать себя... хорошо. — Его щеки горели, но Энджин сохранял невозмутимое лицо, внимательно слушая. — И у меня не было ответа. Я просто знаю, что это истина. Но он прав... Это не имеет смысла. И даже зная это... я все еще не могу избавиться от того, насколько плохо я себя чувствую. — Он снова опустил голову. — Я не чувствую себя нормальным, Энджин. Энджин снова взъерошил его волосы. — Это требует времени, — сказал он, но его голос звучал надорванным и усталым. — Тут... многое нужно разобрать. И это... — Энджин вздохнул и покачал головой. — Моя вера была сломлена, парень. И я очень надеюсь, что у тебя это не произойдет вот так. В конце концов, я просто спрашиваю себя, что подумал бы вселюбящий и всепрощающий Бог. И на самом деле, я не думаю, что такой Бог поставил бы тебе в вину, если бы ты захотел быть счастливым с кем-то, просто потому что он не религиозен, или осудил бы тебя за то, что ты человек и наслаждаешься человеческими удовольствиями. Жизнь коротка, нет ничего плохого в том, чтобы наслаждаться ею, если это никому не вредит. Занка промычал что-то в ответ и натянул рубашку. — И еще, парень. — Он взглянул на Энджина. — Я знаю, что ты любишь своего отца, но если он когда-нибудь заставит тебя сделать что-то подобное снова, я сломаю ему чертов нос. — Энджин! Он пожал плечами, подняв руки в умиротворяющем жесте. — Отдохни, ладно? И, может быть, избегай действий, которые еще больше раздражают твою спину. Жар залил его щеки. Занка молча встал и прошагал в свою комнату, устраиваясь в постели и заставляя себя подавить чувство вины, которое продолжало накатывать на него. Иногда затопляя его, иногда отступая и позволяя дышать легче. Пока он пытался справиться с дыханием, дверь его спальни открылась. Его кровать прогнулась, и он почувствовал тепло кого-то, очень осторожно обнимающего его. — Сильно болит? — тихо спросила Рие, ее голос был медленным от остатков сна. Занка промычал в ответ. — Если двигаюсь слишком быстро. Но я в порядке. — Я ненавижу его. Занка поморщился. — Рие. — Я знаю. Ты можешь быть всепрощающим и почтительным. Я буду ненавидеть его за нас обоих. Занка ничего на это не ответил. Он просто сжал ее руку и закрыл глаза. Он не думал, что был настолько всепрощающим или почтительным, насколько должен был быть. Потому что в конце концов, гнев и боль шевелились в глубинах его души. Его отец воспитал его со стандартами, которым невозможно соответствовать, не будучи абсолютным святым, и это оставляло Занку с чувством собственной неполноценности под возрастающим давлением. Давлением, которое ослабевало только рядом с Энджином и его друзьями. Давлением, которое таяло рядом с Джаббером. Его телефон звякнул, уведомляя о сообщении. Забыл сказать тебе, что я добрался до дома. Принял душ, устроился и все такое. Спокойной ночи, Очаровашка. Он почувствовал некое облегчение, когда волнение одержало победу над чувством вины.