Сыграй мне музыку своего сердца

– Простите, я опоздал… потерял счет времени, а лифт все пытался увезти меня на третий этаж, – Кроули юркнул в аудиторию, прижимая Лилит правым локтем и захлопывая дверь левой рукой. – Вы же и правда Энтони Дж. Кроули, да? – выпалил мужской голос где-то у него за спиной. – Мнгк… э, да… ага. Он самый, во плоти, – ответил Кроули, оборачиваясь. На него смотрел высокий, тощий, темноволосый парень с глазами ослика Иа-Иа, сияющими от восторга. На вид ему было не больше двадцати пяти, и он сжимал в руках инструмент, похожий на скрипку Кроули, только чуть побольше. Альт. – Сфотографируй, если так пялишься, дольше сохранится, – пробормотали Би, выуживая из футляра круглую янтарную канифоль и проводя ею по смычку. – Я Брайан. Я читал ваши интервью и слушал ваши записи. Ваша мировая премьера скрипичного концерта Адама Янга была просто фантастической, а ваша запись Барбера – моя любимая… – затараторил Брайан, с жаром протягивая руку. Кроули пожал ее, чувствуя себя одновременно очень неловко и немного польщенно. Принимать комплименты он никогда не умел. – Ладно, ладно, фанатей, бери автограф, набей себе его гребаное имя на заднице, мне все равно… но позже… не в мое время! – объявили Би тоном строевого сержанта. – Да хорош уже, Брайан, дай человеку перевести дух, – сказал третий участник, коротко стриженный русоволосый парень в очках с толстыми стеклами. Он оторвался от своей виолончели теплого медового цвета, подкручивая подстроечный винт. Его круглое лицо несло на себе печать классического ботаника, который успел повзрослеть и обрасти непринужденным обаянием. – Я Джереми Уэнслидейл. Ну, как сыр, – произнес он и поднялся, чтобы пожать Кроули руку. На вид ему тоже было лет двадцать пять. – Все зовут меня Уэнслидейл. Или Уэнсли, если удобнее. – Или Малыш. Или Уэнслидорогой, – пропел Брайан фальцетом, вероятно изображая маму Уэнслидейла, усаживаясь слева от Би и тыча в Уэнсли смычком. – Отвали, – парировал Уэнсли и снова повернулся к Кроули. – Не обращайте внимания. Так зовут меня только родители… и пусть так и будет. – Он бросил на Брайана мрачный взгляд, тот прыснул, прикрывшись рукой. – Рад знакомству, – сказал Кроули, и кривая улыбка сама собой тронула его губы. Он вдруг поймал себя на том, что говорит искренне. Было… приятно (он внутренне передернулся от этого слова)… что его признавали за те немногие достижения, которыми он сам гордился. – Ладно, подвинься, – сказал он, встав за Би и пытаясь спихнуть их на первый пульт, выполняя первую задачу операции «Не отсвечивать до выпуска». – Ни за что, пауконогий, это твое, – невозмутимо отозвались они, кивнув на стул справа. – Я не фанат всего этого… лидерства… вообще не моя сцена. – Настраиваемся? – сказали Би, полностью проигнорировав его протест и одарив апатичным взглядом. Кроули серьезно задумался, стоит ли вообще использовать слово «друг», когда речь заходила о Би. – Я и подкупом не побрезгую… – прошипел Кроули, плюхнувшись на стул, вытянув ноги и подняв Лилит к плечу, чтобы выдать им концертное ля. – Ах, но смотреть, как ты корчишься, бесценно, – тихо ответили Би с маленькой, хищной улыбкой. Кроули был практически уверен, что они улыбались только тогда, когда загоняли добычу в угол. Он уже открыл рот, чтобы ответить, как в дверь аудитории постучали. Ручка затряслась – снаружи кто-то пытался войти. Когда Кроули пришел, дверь была приоткрыта. Значит, он случайно захлопнул ее на замок. – Носы! Кто последний – тот и открывает! – выкрикнул Уэнсли, тут же ткнув указательным пальцем себе в нос и метнув на Кроули выразительный взгляд. Почти одновременно то же сделал Брайан, и Кроули, озаренный внезапным прозрением, ухмыльнулся и коснулся своего носа. Би, увязшие с упрямым колком, только мрачно произнесли: – Херней не майтесь. Нам что, по двенадцать лет? Кроули всегда нравились такие детские методы делегирования, а сейчас все складывалось в его пользу, так что присоединяться к Би за скучным столом взрослых он точно не собирался. Он стойко держал палец на носу и смотрел на них с вызовом. Побежденные числом, Би, наконец, со вздохом поднялись, пробормотав что-то очень похожее на «сраный детский сад», и потопали к двери. Брайан и Уэнсли смотрели на Кроули с одобрением так, будто он только что прошел какой-то важный обряд посвящения в тайный клуб. Кроули сделал тактический ход, стоило Би распахнуть дверь и впустить посетителя. Он плавно скользнул на место второго скрипача как раз в тот момент, когда они вернулись обратно, и их рот распахнулся в великолепной имитации хищного растения «Венерина мухоловка», которую Кроули когда-то держал дома. – Охуеть как остроумно! – огрызнулись Би. Кроули послал им воздушный поцелуй. – Ты место не застолбили, – сказал он с притворным сочувствием, состроив максимально фальшивую сочувствующую мину. Брайан и Уэнсли расхохотались. – Так, успокоились, – сказала высокая стройная женщина с длинными темными волнистыми волосами, плавно прошедшая по комнате за спиной Би. Темно-синяя шелковая юбка мягко касалась ее щиколоток, пока она проплывала к одному из столов. Кружево, выглядывающее из-под манжет, и высокий ворот делали ее похожей на винтажную готическую библиотекаршу. Смелый образ, но ей шло. Она была не старше самого Кроули, но в ее деловом, безапелляционно спокойном облике было что-то такое, что делало ее старше. Одного взгляда поверх круглых черных очков хватило, чтобы моментально пресечь любые ребячьи хихиканья (да, рядом с ней они неизменно превращались в мальчишек). – Весной вы все равно поменяетесь местами, так что не привыкайте, Энтони, – пожурила женщина, и окинула всех серьезным взглядом темных глаз. Вот это да, не прошло и пяти минут, а она уже называет его по имени… профессор, значит. – Я Анафема Девайс. Преподаю альт и буду вести вашу первую квартетную сессию. Вы будете встречаться дважды в неделю. По понедельникам – занятие с одним из трех преподавателей струнного отделения, по средам – самостоятельная работа, – сказала профессор Девайс и одарила их еще одним выразительным взглядом поверх очков, в котором отчетливо читалось, что в их способности работать без присмотра она сомневается. – Би, вы к нам присоединитесь? – спросила она, усаживаясь за стол напротив них, скрестив ноги и аккуратно расправив свою элегантную юбку. Би натянуто улыбнулись и кивнули, затем медленно опустились на стул первого пульта и уселись на самый край, словно в любой момент были готовы сбежать. – Отлично, – сказала профессор Девайс, сделав несколько пометок и перебирая стопку листов и партий перед собой. – Итак, мы с остальными преподавателями составили рекомендательный список, и нам бы хотелось, чтобы вы выбрали из него несколько произведений. Но мы также заинтересованы в ваших идеях – какие вещи вы сами хотели бы выучить. – Змей… – прошипели Би сквозь зубы в сторону Кроули, стоя за пультом. – Скользкий, мерзкий, ползучий… – Раздайте, пожалуйста, листы, Би, – сказала профессор Девайс, протягивая им небольшую стопку бумаги и эффективно пресекая их возмущенное шипение. Кроули с трудом подавил смешок, когда Би в ярости всучили листы ему. Даже если у квартета ничего не получится, скучать здесь никому не придётся. В конце концов они остановились на более традиционном классическом репертуаре для первого семестрового выступления: Бетховен, Бородин и Дебюсси. Весной они собирались взяться за поздних романтиков и, возможно, некоторых заметных композиторов XX века – Равеля, Вон-Уильямса и Гласса. Они сыграли с листа пару частей из Седьмого струнного квартета Бетховена – одного из так называемых «Разумовских» квартетов: яркого, эффектного и легко воспринимаемого произведения, прекрасно подходившего для того, чтобы Кроули понял возможности своих партнеров, уловил язык их тела и познакомился с их стилями. Мелодия начиналась у виолончели, и плавно переходила к первой скрипке. Уэнсли играл ее прекрасно, покачиваясь в такт, и передавал тему Би. Уголок губ Кроули дернулся в улыбке, когда он наблюдал, как Би извлекали яркие, певучие ноты, совершенно не сочетавшиеся с кислой, язвительной гримасой на их лице. В двадцать минут третьего профессор Девайс привлекла их внимание, дав понять, что пора собираться. Она подошла к Кроули. – Профессор Даулинг просил передать, что ему очень жаль, но возникло неотложное дело, и сегодня он не сможет провести с вами урок, Энтони, – сказала она, внимательно глядя на него. Кроули постарался сохранить лицо спокойным, хотя втайне испытал облегчение. Квартет, конечно, немного взбодрил его, но теперь он чувствовал себя опустошенным после дня, полного стресса, и уже полтора часа мечтал залить эту пустоту одним, а то и несколькими стаканами хорошего скотча. – Не волнуйтесь, ничего серьезного. Пророчества бабушки для преподавателей на этот месяц были на удивление спокойными, – невозмутимо добавила профессор Девайс, вероятно приняв выражение его лица за тревогу. Затем словно опомнилась, слегка улыбнулась и рассеянно пригладила юбку. – В любом случае, я буду присутствовать на вашем прослушивании вместо него, так что удачи. Она выпрямилась, бросила взгляд на Брайана, одернула его за сутулость, напомнила о завтрашнем дневном уроке, попрощалась со всеми и грациозно выплыла из комнаты. – Ну и денек… – пробормотал Кроули себе под нос, вытирая канифоль со струн Лилит перед тем, как убрать ее. – Запомни мои слова, Кроули… – прорычали рядом Би, запаковывая свой инструмент. На губы Кроули снова сама собой вернулась улыбка: Би были до нелепого милы, когда злились. – Я отомщу тебе. – Тише, тише. Тебя мама не учила, что око за око делает весь мир слепым? – лениво отозвался Кроули. Би показали ему средний палец. – Профессор Девайс как-то говорила, что ее бабушка умела предсказывать будущее. Спорю, что она смогла бы сказать, если… Энтони? Тони? Эй-Джей? – Брайан запнулся, вопросительно взглянув на Кроули, и тот осознал, что в суматохе их знакомства так толком и не представился. – Просто Кроули. Энтони меня зовут только взрослые, – сказал он, кивая на дверь, через которую минуту назад вышла профессор Девайс, прекрасно понимая, что по возрасту она, была к нему куда ближе, чем к условной категории «взрослых», но… в духе товарищества и все такое… Улыбка Брайана стала еще шире. – В общем, Би… спорю, старая миссис Псих смогла бы сказать тебе, подцепит ли Кроули в ближайшее время оспу или чирьи или еще что-нибудь, – добавил он. Би одарили его взглядом, который ясно говорил, что они скорее откусят себе руку, чем попросят о помощи в вопросах мести. Кроули усмехнулся. Ему начинали по-настоящему нравиться Брайан и Сырный мальчик. ♫♬♪ Кроули коротал время между камерным ансамблем и следующим кругом ада (то есть прослушиванием), вернувшись в многофункциональное здание за едой. Есть ему особо не хотелось, но желудок упрямо напоминал о себе; было бы крайне некстати, если бы во время исполнения быстрого фрагмента Берлиоза его партию сопровождало предательское бурчание. Он подошел к стойке в заведении под названием «Рис!» и на секунду задумался, какой псевдопрогрессивный, перегруженный кофеином придурок решил, что восклицательный знак в названии – хорошая идея. (Пиздец вообще. Он-то думал, что эта мода на кричащий брендинг осталась в Нью-Йорке). В кучках липкого белого риса, которые за стойкой накладывали в контейнеры, не было ничего примечательного. Он заказал острый красный карри навынос у улыбчивого рыжего сотрудника, который, казалось, разговаривал одними восклицательными знаками, подчеркивая каждое слово так, будто искренне хотел, чтобы Кроули возбудился от этой еды не меньше, чем он сам. Ну что ж, видимо, такой у них стиль… часть рабочего процесса. Или же, подумал Кроули, бросив подозрительный взгляд в контейнер и посмотрев на пугающе роботизированный энтузиазм сотрудника, произносящего: «Прекрасно! С вас девять девяносто пять! Не хотите свежий наан?», может, дело и правда было в рисе… Он вышел с едой на улицу и опустился на скамейку, распластавшись на ней скорее бесформенной растянутостью, чем нормальной посадкой. Тонкости сидения он так и не освоил. По его мнению, стулья были как собаки – будто чуяли в нем что-то и постоянно придумывали новые способы швырнуть его на пол. Он зачерпнул ложку карри; блюдо оказалось чуть слаще, чем он предпочитал, но сойдет. Он достал телефон и открыл сообщения. От Адама было два новых: Адам: Ну как там дела? Тебя еще не арестовали? Уже выгнали из города? Публично побили камнями? Кроули фыркнул. Очень мило. Он быстро набрал ответ большими пальцами: Кроули: Пооооооошееееел тыыыыыыы нахеееееееееер побивание камнями временно приостановили, чтобы я смог отправить последнее сообщение я выбрал тбя почувствуй лбовь Три мигающие точки, означающие, что Адам печатает, появились почти сразу. Блядь, может, этот мудак и правда переживал за него? Адам: Живой, значит. Черт. Передай моей красавице Bentley, что я ее люблю, думаю о ней и что мы скоро будем вместе, я обещаю. И кстати, это было два сообщения. Ну вот тебе и «переживал», подумал Кроули, запихивая в рот рис и набирая текст: Кроули: Оставь ее в покое. Адам: Ты не встанешь между нашей любовью! Кроули фыркнул, давясь рисом. Кроули: Мы сгорим в огненном пекле раньше, чем я позволю твоим грязным лапам прикоснуться к ней. Адам: Я бы хорошо о ней заботился, знаешь ли… посвящал бы ей песни каждый день. Кроули: ага, прям Ромео ты, Янг. Адам: Как первый день в школе? Уже устроил местным «кроули-спецэффект»? Кроули: РРРРРРРРР! НЕ ДОВОДИ МЕНЯ! Эта фирменная язвительная фразочка Адама, ставшая их мемом, родилась в последний год бакалавриата, когда Кроули велели написать эссе по истории музыки о влиянии композиторов эпохи классицизма на музыку романтизма. Ну и что, что он воспользовался небольшой лазейкой? Ну и что, что написал о классических темах у Стинга, Дженезис и Дэвида Боуи? Они все писали романтические песни, а ему, честно говоря, даже понравилось копаться в материале. Профессор по истории спросил Кроули, считает ли тот это шуткой, а потом, не дожидаясь ответа, заявил, что у него есть шутка и получше: Кроули может либо переписать работу, либо провалить курс. Старый, затраханный в хлам козел. А еще был случай, когда Кроули напился в стельку накануне ранней репетиции. Он явился с опозданием, запнувшись при входе, как новорожденный лосенок (ходьба даже в трезвые дни требовала от него концентрации), и, решив, что уже достаточно извинился, чтобы избежать серьезных последствий, умудрился уснуть во время одной из длинных пауз в «Ромео и Джульетте» Прокофьева. Профессор Кэмпбелл не просто выставила его с репетиции – она отправила его на самый дальний пульт, в хвост своей группы, до самого концерта. Был и еще один эпизод, когда Кроули обвинили в том, что он якобы намазал смычок Лукаса Флетчера оливковым маслом. Хотя он этого не делал: подобные издевательства над инструментами были не в его стиле. Это сделал Дэмиен, напившийся от отчаяния после того, как Лукас обошел его и занял место концертмейстера на первом году магистратуры. Во имя любви или какой-нибудь другой кривой отговорки, которой руководствовалось тогда сердце Кроули, он взял вину на себя. А Адам, как друг, считающий своим нравственным долгом вышибать из него дурь, потом неделями колотил его по голове этим случаем. Репутация у Кроули сложилась соответствующая. Наверняка в «Элизиуме» нашлось бы немало преподавателей, которые были бы рады видеть его уходящую спину. Но Адам после последнего скандала поклялся больше не донимать его своей любимой угрозой «не доводи меня» – и, надо отдать должное, держал слово до конца года (впрочем, вовсе не потому, что Кроули исправился; просто времени на глупости тогда уже не оставалось). Кроули как раз набирал ответ, когда пришло новое сообщение: Адам: Черт. Мне пора, ужин с предками. Позвони позже, окей? Кроули: надеюсь, подавишься то есть… веселья там! Адам: Ага-ага… тоже скучаю по тебе, мудак. Кроули щелкнул кнопкой блокировки телефона и подцепил кусок ягненка. Он и правда скучал по Адаму. Тот оставался рядом во всех его провалах, «кроули-косяках» и прочих катастрофах. Кроули многим ему был обязан. Если бы не Адам, он вполне мог бы давно утонуть – хоть в таблетках, хоть в алкоголе... Сердце дернулось каким-то странным, скрученным движением, напоминая о себе после долгого дня и эмоционального напряжения. Кроули уже много лет не уделял ему внимания – отправил в чистилище еще пять лет назад. С его точки зрения, сердце должно было лишь исправно стучать и не лезть в его дела. Так проще. Он справился с карри быстрее, чем ожидал – должно быть, был голоднее, чем думал. Закинув Лилит на плечо, пересек внутренний двор и направился обратно к Корпусу Беркли. Оставался всего один час – и он сможет сбежать в свою комнату, утешиться любимым альбомом Dropkick Murphys и смыть терпкий привкус отвратительного дня хорошей порцией Jameson (не целой бутылкой, с этим он теперь был осторожнее). Кроули ввалился в парадные двери, надеясь, что это последний раз за сегодня, и неторопливо пошел по коридору к большому залу, где полным ходом шли прослушивания. Он сел на переделанную церковную скамью в холле рядом с несколькими другими студентами и принялся распаковывать Лилит. У всех на коленях лежали одинаковые подборки отрывков, пальцы порхали по грифам в молчаливой последней репетиции. Изнутри доносились звуки игры какого-то бедолаги, которого сейчас прогоняли по программе: тот раз за разом спотыкался и останавливался на отрывке из увертюры к «Волшебной флейте». Кроули презрительно фыркнул. Против небольшой прокрастинации он ничего не имел, но… Спустя минут пять из зала вышел высокий, коренастый тип с болезненной гримасой; он небрежно размахивал скрипкой, держа ее за гриф одной рукой, а другой вытаскивал вибрирующий телефон из кармана своей университетской спортивной куртки с крупной нашивкой-буквой. Его глубокий бас эхом прокатился по коридору, когда он прошел мимо Кроули и ответил звонящему: – Эй, бро, наши планы на сегодня в силе? Кроули закатил глаза. Первокурсник. Не профильный музыкант. Скорее всего, просто закрывал обязательный курс по искусству и гуманитарным предметам и, судя по всему, уже куда больше внимания уделял вступлению в братство, чем пониманию того, что такое шестнадцатые ноты. Просто охуительно. Кроули раздраженно покачал головой. Оставалось надеяться, что настоящих музыкантов окажется достаточно, и этого болвана выкинут. Он вернулся к тому, чтобы натирать смычок канифолью гораздо энергичнее, чем это было нужно, а нервы снова начинали искрить: в животе было такое ощущение, будто он мчался в вагончике американских горок в нулевой гравитации. Музыка его не пугала; он был полностью готов сыграть все отрывки хоть задом наперед, хоть вверх ногами, если попросят. Это было то самое легкое, щекочущее, радостное волнение, которое всегда накрывало его перед выходом. Что бы ни случилось, он все еще хотел сыграть хорошо… все еще жаждал удовлетворения… все еще хотел понравиться публике. – О, здравствуйте снова, Энтони, – раздался за спиной голос профессора Девайс. Кроули обернулся и увидел ее в дверях. Она отбросила темные пряди с плеч, подтолкнула очки повыше на переносице и одарила его взглядом, который, по ее задумке, должен был приободрить, но на деле выходил чуть натянутым, с заметной усталостью. Кроули ее прекрасно понимал: он побывал на достаточном количестве прослушиваний молодежных оркестров и музыкальных фестивалей, чтобы мгновенно узнать этот взгляд. – Мы вызываем по списку в случайном порядке. Вы только пришли? Дам вам пару минут разыграться, прежде чем позову, – сказала она, уже наполовину поворачиваясь к другим жертвам, когда слова сами вылетели у Кроули изо рта: – Э-э, я готов с рождения. Давайте… просто покончим с этим, ладно? Вот тебе и «держаться в тени». Профессор Девайс приподняла бровь; в ее усталой улыбке мелькнуло что-то похожее на любопытство. – Как скажете, – сказала она, придерживая для него дверь. Большой зал для репетиций был огромным: выбеленные стены, отполированный до блеска, но изрядно исчерченный царапинами пол. По периметру громоздились стопки стульев и ударные инструменты, а посреди комнаты стояли длинный стол и одинокий пюпитр. Профессор Девайс прошла мимо Кроули, ее юбка тихо зашелестела, когда она вернулась к своему стулу за столом и села рядом с… рядом с… Кроули огляделся, внезапно уверенный, что из-за бас-барабана или тяжелых бархатных портьер вдоль передней стены вот-вот выскочит съемочная группа какого-нибудь римейка Джейн Остин и заорет «Снято!» в любую секунду. Мужчина, сидевший за столом, и правда выглядел так, будто его только что вытащили со съемок «Разум и чувства». На нем был бежевый костюм-тройка и небесно-голубая рубашка, едва видная из-под слоев. Кроули заметил уголок (господи, это что, тартан?) галстука-бабочки, выглядывающего из-под подбородка мужчины, когда тот склонился над стопкой бумаг, судя по всему, делая какие-то записи. Под столом он увидел идеально начищенные кожаные оксфорды с прямыми носами, аккуратно скрещенные под стулом хозяина. Костюмированная вечеринка… или какая-нибудь ролевка? Возможно, они с профессором Девайс вообще шли на один и тот же вечер после прослушивания. Это объясняло и ее собственное викторианское платье с высоким горлом и кружевами. Остановившись в двух шагах от двери, Кроули теперь бросал на нее косые взгляды, наполовину ожидая, что кто-нибудь из театрального факультета ворвется и крикнет «СТОП!». Он резко дернул головой, когда мужчина за столом заговорил: – Добрый день, Энтони. Кроули не помнил, когда еще был настолько благодарен своим солнцезащитным очкам. Мужчина поднял на него взгляд: его круглое лицо было освещено таким мягким, благостным выражением доброжелательности, тепла и миролюбия, что мозгу Кроули пришлось сдувать пыль с целой полки давно забытых слов – и все они вызывали у него легкое отторжение. Так никто не улыбался. Не в его мире. И уж точно не искренне. Наверняка все это была часть представления… успокоить новичков и все такое. Честно говоря, слегка подташнивало. – Я Азирафель Фелл, директор симфонического оркестра и профессор фортепиано. Хочу лично поприветствовать вас в Университете «Истерн-Гейт». С нетерпением жду вашей игры сегодня. Профессор Даулинг рассказал мне о некоторых ваших выдающихся достижениях. Как вы, вероятно, уже заметили, ваша репутация немного опередила вас, и мы все – я в том числе – очень воодушевлены тем… ну, тем, что вы можете привнести в нашу замечательную школу за то время, что проведете здесь, – сказал Азирафель Фелл и сложил руки на столе, словно ставя точку в своем вступлении. Что это вообще за имя такое? Латынь? Какой-нибудь греческий бог? В любом случае, как решил Кроули, родители Азирафеля явно промахнулись. Стоило заглянуть в «Большую книгу имен, отвергнутых в эпоху Регентства». Акцент у профессора Фелла был явно британским, как у самого Кроули, только будто на столетие старше – по точности и отшлифованности. Казалось, что он говорит не с ворчливым, чрезмерно комплексующим человеком вроде Кроули, а с актерами из «Госфорд-парка». Заключив сделку со своими ногами – если они сейчас сделают, что им велят, он больше никогда не будет заставлять их проходить через пытку барных табуретов, – Кроули сумел сделать еще несколько шагов вглубь комнаты. – Ага. Да. Угу, – красноречиво выдал он. Охуенно. Он на секунду задумался, что именно профессор Фелл имел в виду под тем, что репутация Кроули его опередила, но думать об этом пришлось недолго: раздражение накрыло его новой волной, стоило ему подойти к пюпитру. Он не принес ноты. Ёбаный блядский пиздец. У него было два варианта: вернуться и принести их, как какой-нибудь рассеянный, забитый идиот, или сделать вид, что ему плевать, и, если вопрос поднимут, выдать очередную художественную отмазку. – Если вы готовы, тогда… – сказал профессор Фелл. Возможно, Кроули это показалось, но он был почти уверен: акварельно-синие глаза мужчины на долю секунды скользнули в сторону пустого пюпитра, прежде чем снова вернуться к нему. – Не могли бы вы начать с Моцарта? «Играешь на вон той штуке под мышкой, болван», – подсказал мозг. Да. Играть. Слова у него регулярно разбивались о край губ, но вот с игрой проблем не было. Он поднял Лилит к плечу; профессор Девайс смотрела на него поверх сложенных домиком пальцев, а профессор Фелл был прямо-таки зачарован, словно собрался слушать полный симфонический концерт в гребаном Карнеги-холле. Отрывок начинался с первого входа скрипки мелодией в Allegro. Пьеса была легкой и жизнерадостной, и Кроули неплохо изобразил ту легкость и живость, которых внутри не чувствовал, – смычок подпрыгивал на струнах в энергичном стаккато. – Хорошо. Спасибо, – ровным, теплым тоном сказал профессор Фелл. – Теперь Берлиоз, если вы окажете нам такую честь. – Он подался вперед с чем-то вроде возрастающего возбуждения, глаза его засияли и превратились в пытливые щелочки над крошечными очками на кончике носа, словно Кроули показывал какой-то фокус. У Кроули было два порыва: во-первых, отступить еще на шаг и увеличить расстояние между собой и этим человеком, а во-вторых – развернуться и уйти, послав этого раздувшегося от важности болвана искать удовольствие от Берлиоза где-нибудь еще. Давно знакомое чувство – ощущение, будто его принуждают к игре, – медленно поднималось по позвоночнику; глупость, конечно. Это всего лишь прослушивание, ради всего святого. Нужно прийти, показать, на что способен, выполнить указания педагога и уйти, а потом уже ждать вердикта. Комфорт тут вообще ни при чем. Но его раздражало другое: ощущение, будто он редкий цирковой зверь, от которого с первой же минуты ждут сальто и прыжков через огненные кольца. Кроули проглотил раздражение, выдав какое-то подобие согласной улыбки, и снова поднял Лилит. Резкий переход с Моцарта на Берлиоза его не смутил: плавная, хотя и настойчивая пульсация мелодии давала ему возможность сильнее вдавить смычок в струны, по-настоящему потянуть звук и выплеснуть часть злости. Затем последовали отрывки из финала симфонии Дворжака. Тональность была минорной, и он обожал это произведение. К концу отрывков его настроение даже чуточку улучшилось. – О, браво! Да, великолепно! – воскликнул профессор Фелл, захлопав в ладоши так, будто Кроули только что отыграл для него целый концерт, а не пару жалких симфонических тактов. Кроули моргнул, все еще пытаясь осознать, что этот вырядившийся под Марка Твена тип собирается быть его дирижером. Профессор Девайс чуть заметно подняла брови, пытаясь поймать взгляд Фелла, как бы говоря: «Умерь пыл, это прослушивание». – Невероятно, просто невероятно! – воскликнул профессор Фелл, совершенно не замечая ее попыток, прижав ладонь к груди и едва не подпрыгивая на стуле от восторга. – Вы исполняли эти произведения раньше? – Мнгк… эммм… н-нет… только Дворжака, – выдавил Кроули, немного ошарашенный внезапным интересом маэстро. – Потрясающе! И все по памяти… вы словно… словно живая музыкальная библиотека! – заключил Фелл с довольным смешком. Анафема потянула его за рукав, притягивая вниз, чтобы прошептать что-то ему на ухо. Кроули переминался с ноги на ногу; тревога снова поднималась. Он с каждой секундой все больше начинал не любить этого самодовольного увальня и весь этот откровенно неприятный разговор. Он уже всерьез задумался, сколько этот придурок о нем знал и кому успел что рассказать, и сильнее, чем когда-либо, жаждал солнца, свободы и виски, но ничего из этого в комнате не имелось. – Интересно… вы могли бы… то есть… не будете ли вы так любезны… уделить мне еще минутку? – снова обратился к нему Фелл, отмахнувшись от протестов Девайс. Она бросила на Кроули взгляд, в котором он явно прочитал извинение. И да, на всякий случай: Кроули был категорически против. Но еще он очень хотел диплом в конце всего этого, так что… – Чем могу служить, маэстро? – процедил он сквозь зубы, выдавив вежливую улыбку, далекую от искренней. Профессор Фелл, казалось, не замечал его дискомфорта. – Не могли бы вы… сыграть нам немного… ну, не знаю… «Танец Анитры»? Или… «Танец смерти»? – спросил он. Сказано было так, будто это сущий пустяк. Будто он всех своих потенциальных студентов просил наугад выдать любую пьесу – словно ожидая, что Кроули мгновенно извлечет ее из памяти. Словно… словно… Блять. Его репутация и правда его опередила. Что профессор Фелл знал? С кем говорил? Ёбаный блядский цирк. Кроули должен был уйти. Развернуться прямо сейчас и уйти. Он никому не был обязан доставлять удовольствие демонстрацией своих… способностей (скорее, раздражающих, необратимых проклятий). Он не собирался становиться очередной витриной для программы «Одаренные и талантливые» ради всеобщего развлечения, и во «всеобщего» он включал этого любопытного, самоуверенного старомодного типа. Это была ошибка. Он должен был уйти. Должен. Но это значило бы отдать победу этому напыщенному придурку с идиотскими сахарными кудрями и глупыми глазами лани. Глубокий вдох носом… выдох ртом. Он мог играть. И, блядь, мог играть обе эти вещи. Он снова приклеил на лицо максимально сладкую, ядовито-саркастическую улыбку и заставил ноги отлипнуть от пола и подойти ближе. Он загустил голос до масляной вежливости – и сам поразился, что пол под ногами не стал скользким. – Разумеется, сэр… для меня будет честью. Кроули поднял скрипку, изящно взмахнув смычком для полного эффекта, и заиграл мелодию «Танца Анитры» – изящной, слегка хищной, где все крутится вокруг скрипки, из первой сюиты Грига «Пер Гюнт». Он поднял взгляд на пару преподавателей за столом: пальцы профессора Девайс больше не были сложены домиком – она соединила руки, побелевшими костяшками вцепившись одна в другую. Профессор Фелл, напротив, оставался блаженно неосведомленным о своей оплошности, зачарованно следя за Кроули и кивая в такт мелодии. Сделав лишь короткую паузу, чтобы опустить струну ми до ми-бемоль, Кроули перешел к сольному вступлению концертмейстера в «Танце смерти» Сен-Санса – живой симфонической поэме о смерти, которая раз в год, в ночь на Хэллоуин, выходит на кладбище и, играя на скрипке, поднимает мертвых из могил, чтобы те поплясали для нее. Раньше Кроули любил воображать себя самой смертью, когда играл это. До нынешнего момента, когда его, по сути, по-императорски вызвали исполнить пьесу – не для жаждущих праздника мертвецов, а для самодовольных идиотов в жилетках и бабочках. Он медленно опустил Лилит, чувствуя себя выжатым досуха. Челюсть он сжимал так сильно, что ее начинало сводить, и он молился – кому угодно: Богу, сатане, – чтобы его куртка чудесным образом превратилась в плащ-невидимку, и все это наконец закончилось. Сердце колотилось, кровь шумела в ушах. – О! Абсолютно потрясающе, мой дорогой! Мой дорогой? Иисус… – Когда профессор Даулинг рассказал мне о ваших… способностях, я, разумеется, очень заинтересовался. Не то чтобы это имело какое-либо отношение к сегодняшнему обсуждению… ну или не должно бы иметь, – хихикнул профессор Фелл и подмигнул ему. Все. С него хватит. Давно хватит. Кроули выгорел еще световой год назад. – Этого достаточно, профессор? – почти прорычал он, и на этот раз улыбка Фелла дрогнула, а на щеках выступил легкий румянец. Он прочистил горло и опустил взгляд, возможно, впервые осознав, что перешел черту. Он уже открыл рот – может быть, даже чтобы извиниться, – но, судя по тому, как вдруг резко дернулся, Кроули был почти уверен: профессор Девайс под столом впечатала каблук в его обутую в оксфорды ногу. – На этом все, Энтони, спасибо, – сказала она наконец – и это прозвучало как избавление. Кроули не стал утруждать себя ни поклоном, ни какими-либо другими формальностями. Он развернулся и вышел быстрым шагом (осторожно, только не навернись сейчас, ради всего святого). Единственное, о чем он позаботился на выходе, – это аккуратно убрать Лилит и надежно запереть ее в шкафчике, после чего, как летучая мышь из ада, вылетел прочь по коридору. Он распахнул парадные двери и, наконец, вырвался из кирпично-бетонного заточения в солнечный свет и свежий воздух. Он глубоко вдохнул несколько раз, позволяя голове немного проясниться после безумия последних сорока минут, – надо было остудить кровь. Серьезно, какого хера? Первый же день возвращения – и счет уже вничью: «Элизиум» – 0, Университет «Истерн-Гейт» – 0. Дурак он был, что ли, раз ожидал, что здесь будет иначе? Пока что единственное, что показало ему это место, – то, что оно всего лишь более дешевый вариант того же напыщенного дерьма. Как купить дешевый сыр вместо Tillamook. А профессор Фелл… откуда у этого сумасшедшего старого ублюдка вообще взялось право рассуждать о способностях Кроули так, словно он знал его хоть сколько-нибудь? Он не знал ни хера… К этому моменту Кроули уже добрел до набережной – ноги сами вынесли его через Фронт-стрит на один из больших пирсов, нависающих над заливом. Из распахнутых окон слева доносился гомон переполненной закусочной, а внизу, у лодок, он видел рыбаков, заканчивавших рабочий день и поднимавшихся по ступеням причала с усталостью в плечах и довольными улыбками на лицах. Старые морские волки и еще зеленые новички смеялись вместе, хлопали друг друга по спинам и, переговариваясь, переходили дорогу – в сторону паба «Змей и Святой». Кроули тяжело вздохнул, доставая сигарету и глядя на воду. Солнце уже клонилось к закату; водная гладь отражала акварельный разлив красного, оранжевого, розового и желтого. Впереди у него была целая неделя. Неделя «облегченного Элизиума». Потом еще одна. И еще – и так далее, пока его пальцы наконец не сожмут диплом. Кроули мог быть кем угодно, но только не трусом. Он прошел весь этот путь не затем, чтобы его снова вышвырнули – уж точно не из-за этого надутого, претенциозного идиота Фелла. Кроули глубоко затянулся и выпустил дым в сторону, пытаясь подстроить свое дыхание под ритмичное шлепанье воды о стальные сваи под пирсом. Затем перевел взгляд на людей в нескольких шагах справа. Отец, одетый в резиновые сапоги, рабочие штаны и непромокаемую куртку рыбака, стоял позади дочери, которая залезла на нижнюю перекладину ограждения и перегнулась через нее, заливисто хохоча над тройкой морских львов внизу. Кроули проследил за ее взглядом, пока сам не увидел животных. Двое перекатывались в воде, ныряя под волнующуюся поверхность, пока третий развалился на плоском камне под пирсом в самой последней полоске солнца. Кроули наблюдал, как отец нагнулся, достал из ведра рыбью голову и бросил ее в воду. Третий лев отвлекся от ленивого солнечного купания, заинтересованный всплеском. Он быстро сообразил, что здесь раздают еду, и Кроули покачал головой, глядя, как огромный зверь переваливается с камня в воду; буро-шоколадная шкура волнами перекатывалась по его телу. Бедняга… Кроули прекрасно знал, как это – пойти на зов чего-то нового и многообещающего, только чтобы обнаружить, что тебе снова подсовывают те же самые рыбьи головы, которые ты жрал день за днем. Он знал и то, каково это – когда пути назад уже нет. Точно так же третий морской лев, оставшись без угощения, попытался вернуть себе любимое солнечное место, но обнаружил, что один из других уже его занял. Упрямое животное не собиралось отказываться от теплого местечка: оно бросалось вперед, рычало, выныривало из воды, пытаясь столкнуть захватчика. Кроули прикусил губу, задумавшись, и ни в коем случае, разумеется, не сравнивая себя с тем самым в итоге победившим морским львом, который снова выполз в солнечный свет, пока проигравший, фыркая, отплывал прочь. Нет. Сдаваться он не собирался. Хоть с рыбьими головами, хоть голодным. А там, глядишь, и преподаст этому самозваному графу из «Аббатства Даунтон» пару уроков. О да, к мести он питал слабость. Кроули затушил сигарету как раз в тот момент, когда из распахнутой двери паба «Змей и святой» донеслись бодрые переливы кельтской музыки. В любой другой вечер он бы зашел – слишком давно он не брал в руки скрипку в пабе. Но сейчас он был вымотан до предела и хотел лишь тишины своей комнаты, щедрой порции виски, за которую не пришлось бы платить отдельно, и, возможно, объятий Люцифер – если та соизволит быть благосклонной. И Адам. Ему действительно нужно было позвонить Адаму.