Сыграй мне музыку своего сердца

– Это был полный кошмар… – пробормотал Азирафель, зарываясь лицом в ладони, а потом проводя ими по волосам. Он только что закончил излагать Трейси все злоключения последнего часа своего первого рабочего дня, причем Анафема спортивно и с удовольствием дополняла рассказ. – Ну-ну, Зира, дорогуша… не настолько все было ужасно, правда? – отозвалась Трейси, пододвигая к нему по столу чашку черного чая. От чашки подозрительно тянуло сладким и резким, словно напиток был «усовершенствован» щедрой порцией бренди. Учитывая текущее душевное состояние Азирафеля, момент был более чем подходящий для подобного напитка, и он с благодарностью принял чашку. С Марджори Поттс – мадам Трейси, как ее стали называть в вокальном сообществе, – Азирафель дружил еще со времен начальной школы в Лондоне. Потом их развело по разным дорогам: родители отправили Азирафеля в Итон; но на каникулах они встречались и часто переписывались. Они оба проходили прослушивания в Индиане и вместе переехали в Штаты. После выпуска они снова разошлись: Трейси встретила своего первого партнера и стремительно вступила с ним в брак, а Азирафель принял свое первое место дирижера в Колорадо. Спустя пару поворотов судьба наконец сложилась удачно: Университет «Истерн-Гейт» объявил конкурс сразу и на профессора вокала, и на дирижера симфонического оркестра. Недавно освободившаяся от супружеских уз и жаждущая перемен, Трейси подала документы вместе с ним. Она была его самым давним и самым близким другом. – Даже не знаю, Трейс… ты бы видела лицо Энтони, когда он уходил; самому богу грома мог бы составить конкуренцию, – вмешалась Анафема с того места, где она устроилась на банкетке у рояля Трейси, закинув ногу на ногу и потягивая свой собственный чай с добавкой. – Бог грома… тогда он испепелил бы меня на месте… и это было бы ровно то, что я заслуживал, – уныло пробормотал Азирафель, поднося чашку к губам и делая осторожный глоток. – Аз, я понимаю, ты сейчас расстроен и чувствуешь себя уязвимым, так что обещаю, что не скажу: «А я говорила», но… – Ах ты ж…! – «зловредная ведьма» уже вертелась у него на языке, но он вовремя себя одернул. Он заслуживал и этого тоже. Азирафель выдохнул с обреченным смирением, а Анафема посмотрела на него тем самым взглядом, каким обычно провожают несчастную моль, только что влетевшую в лампочку. – Ты пыталась меня предупредить, моя дорогая, и я должен извиниться. Я позволил любопытству и восторгу полностью унести меня не туда. Не знаю, что на меня нашло. Сказать по правде, он знал абсолютно точно, что именно на него нашло, но сейчас был явно не в том состоянии, чтобы разбирать это по частям. У Анафемы, впрочем, подобных колебаний не наблюдалось. Не удержавшись, она пробормотала что-то себе под нос – не то музыкальную отсылку к Берлиозу, не то откровенную непристойность про задницу Кроули, – и у Азирафеля мгновенно вспыхнули щеки. Он уже раскрыл рот, собираясь на этот раз всерьез отчитать ее (потому что зад Энтони Кроули, каким бы, безусловно, примечательным он ни был, ни в коей мере не являлся ни подходящим предметом для комментариев, ни, тем более, сутью всей этой катастрофы). Но Трейси заговорила раньше, чем он успел подобрать слова. – Я уверена, это была совершенно невинная ошибка, дорогуша, – сказала она, метнув в сторону Анафемы мрачный взгляд, а потом снова одарив Азирафеля теплой улыбкой. – Все, что тебе нужно, – это завтра после репетиции отвести Энтони в сторонку и извиниться. Видит Бог, мы все тут немного взбудоражены из-за этого загадочного Кроули. Просто скажи, что тебе жаль, что ты перешел границу, и постарайся удержаться от просьбы расписаться у тебя на заднице. Азирафель едва не выплюнул чай через весь стол. Глаза у него расширились, из горла рвались какие-то апоплексические звуки, наперегонки пытаясь вырваться наружу, а щеки залил новый, еще более яркий румянец, когда обе женщины разом расхохотались. Ой, ну все. Этого ему не забыть вовек. К черту такие развлечения. – Как же я рад, что вы обе находите мой кошмар таким уморительным, – фыркнул Азирафель с раздраженной обидой, пока Анафема промокала слезу в уголке глаза. – Однако, если мне не изменяет память, было куда менее забавно, когда именно ты выставила себя на посмешище при первой встрече с Эриком Уитакром в Лондоне, Трейси, моя дорогая. Вот это ее зацепило. Трейси тихо застонала от смущения, смех сошел на неловкое хихиканье. Она, возможно, и покраснела, но из-за макияжа на щеках это было трудно сказать. – О-о! И что тогда случилось? – Анафема подалась вперед на банкетке, опершись подбородком на ладони. – Насколько я помню, ты была готова предложить ему почти все на свете – не хватало разве что частного выступления, – произнес Азирафель подчеркнуто чинно, делая очередной глоток чая, а затем заговорщицки наклонился к Анафеме. – Лишь бы он согласился заехать в Орегон в следующий свой тур. Причем, прошу заметить, бедняжка к тому моменту уже был основательно залит джином с тоником… ты дошла даже до того, что очаровывала его рассказами о том, как в выпускном году в Индиане носила тот самый кожаный корсаж с глубоким вырезом и вышивкой, играя Ганнибала в «Фантоме оперы»! – добавил он с явным удовольствием, и на фоне недавнего унижения на его губах расцвела торжествующая улыбка. – Ха! Трейси тихо рассмеялась, покручивая многочисленные серебряные кольца и браслеты с бусинами на запястьях. – Он был настоящей мечтой, правда? – вздохнула она, откидываясь на спинку кресла и поправляя что-то вроде связанной вручную лавандовой шали; на лице у нее появилось блаженно-мечтательное выражение. – Но тогда возникает вопрос… – Взгляд Трейси резко вернулся к Азирафелю, глаза сузились, оценивающе и хитро. – А он – мечта? Энтони Кроули? Трейси наклонилась вперед с самым внимательным видом, будто бы исключительно для того, чтобы налить себе еще одну чашку дарджилинга. Азирафель почувствовал, как на него уставились глаза Анафемы слева, и это ощущалось так, словно его взяли на прицел два мощных прожектора. Он покраснел еще сильнее – вопреки всякой логике, – понимая, что его изящная попытка увести разговор в сторону была мгновенно и безжалостно обращена против него. Ну что ж, подловила. Лицо у него горело так, что казалось, проще всего было бы просто расплавиться и стечь в щели между досками пола, тем самым избавив себя от ответственности за весь этот злополучный разговор. Он сглотнул, машинально поворачивая чашку между пальцами и изо всех сил стараясь не думать о длинных рыжевато-каштановых волосах Кроули (Энтони? Азирафель уловил у него лондонский акцент, такой же, как у него самого, но, слишком долго прожив в Штатах, почти отвык пользоваться фамилиями и даже не задумался, как тому привычнее), и о том, какими мягкими эти локоны могли бы быть на ощупь. Или о длинных ногах Кроули, обтянутых черным денимом, который вживую сидел на бедрах еще соблазнительнее, чем на фотографиях. – Я… э-э… полагаю – да, если вам по душе этакая лихая, ничуть не стесняющаяся собственной самовлюбленности бравада, – осторожно ответил Азирафель. Он вспомнил, как Кроули вошел в зал для прослушиваний так, будто владел им по праву: весь из длинных, четких линий, безупречно одетый в явно недешевый костюм и в солнцезащитных очках в помещении, словно у модели из GQ. На миг Азирафель задумался, что стояло за этим выбором: эффектный жест, попытка спрятать волнение перед выступлением или желание выглядеть неприступным и внушительным. Как бы то ни было, это сработало. Кроули выглядел чертовски круто, а сам Азирафель, вероятно, напоминал восторженного первокурсника, внезапно столкнувшегося со знаменитостью. Но все это, строго напомнил себе Азирафель, не имело ни малейшего отношения к делу. Его раздражало и то, что его так легко втянули в пустую болтовню, и то, что, по правде говоря, лихая, откровенная самовлюбленность Кроули действительно казалась ему весьма… привлекательной. Ладно. Ему нужно было сосредоточиться… собраться. Он выпрямился в кресле, одарив каждую из подруг по отдельности укоризненным взглядом, затем залпом допил остатки своего особого «чая для жалости к себе» (оставшийся напиток был настолько густым, что, переверни он кружку вверх дном на стол, тот, пожалуй, сохранил бы форму) и сложил руки на коленях. – В любом случае, я не считаю такие замечания уместными или относящимися к делу. И очень надеюсь, что вы не думаете обо мне настолько плохо… что я стал бы жертвовать профессионализмом из-за такого мимолетного, чисто физического… восхищения, – холодно произнес Азирафель. Он намеренно избегал слова «влечение»; с его воображением и без того было достаточно хлопот. Ему совсем не хотелось подливать масла в огонь и позволять этой проклятой штуке уноситься в дебри фантазий о прогулках под руку с раздражающе красивыми рыжими виртуозами в восхитительно узких брюках. Поправка: раздражающе красивыми рыжими виртуозами-студентами. На такие вещи распространялись… определенные правила. По крайней мере, Трейси, к его облегчению, уловила серьезность в его тоне, тогда как Анафема уже открывала рот – по всей видимости, чтобы разъяснить ему, насколько, по ее мнению, все это как раз-таки уместно; при необходимости – с диаграммами и графиками. Но Трейси вновь пришла на выручку: теплая улыбка вернулась на ее лицо, она сложила украшенные кольцами руки на столе и сочувственно наклонила голову. – Не бери это так близко к сердцу, Зира. Уверена, этот Энтони вполне приличный парень. Скорее всего, через пару недель он вообще об этом забудет. – Вот именно, – подхватила Анафема с мягкой теплотой, наклоняясь и кладя руку Азирафелю на предплечье. – А пока мы рядом. – Спасибо, мои дорогие. Дело было не в том, что он хотел скрывать свои чувства – уж точно не от Аны или Трейси, – просто он и так всегда был робок на свиданиях, а какой смысл вообще потакать глупой мальчишеской влюбленности, если ей все равно некуда развиваться? К тому же он понятия не имел, каким человеком был этот мужчина на самом деле, да и начало у их знакомства вышло, мягко говоря, неудачным. Безусловно, Кроули казался ему привлекательным. Азирафель ведь был человеком с нормально работающими глазами. И, кроме того, Кроули оказался талантливым музыкантом – это было ясно из резюме и безупречно подтверждено сегодняшним выступлением. В точности и красоте его игры действительно было легко увидеть нечто притягательное. Сам Чарльз Дарвин немало писал о врожденном стремлении людей искать в потенциальном партнере черты, которые кажутся им наиболее желанными… о Боже. Нет. Определенно не самый благоразумный ход мысли в данный момент. Резкий хлопок ладоней Анафемы вырвал его из этих блужданий. – Так, – бодро начала она, глядя на него своим фирменным деловито-практичным взглядом, – если тебе надо, чтобы я завтра после симфонической репетиции спустилась и занялась посредничеством или, скажем, поторчала в сторонке до того момента, когда понадобится демонстративно наступить тебе на другую ногу, я с радостью т… Остальные слова Анафемы оборвались, когда Азирафель швырнул в нее одну из многочисленных вышитых диванных подушек Трейси, и все трое снова расхохотались. Разговор постепенно перешел на более общие рабочие темы: они по очереди делились расплывчатыми впечатлениями от первых дней, а Трейси подливала чай… и бренди – по назначению. Азирафель с удивлением понял, что ему и правда стало легче – возможно, не без участия алкоголя, но куда больше благодаря поддержке друзей. Анафема без умолку рассказывала о своей альтовой студии и первой репетиции с выпускным струнным квартетом. Азирафель вежливо мычал и кивал, пока она говорила про Брайана, Уэнслидейла, си-бемоль и еще о ком-то на «Б», и был необычайно горд собой за то, что сумел проглотить вопросы, когда она снова произнесла фамилию Кроули. Трейси же сокрушалась, что зря назвала прошлогодний курс сопрано самым драматичным за всю свою карьеру: по сравнению с нынешними примадоннами прошлогодние тянули теперь разве что на почетное упоминание. Была уже половина восьмого, когда Азирафель попрощался с коллегами и быстрым шагом направился из Центра к остановке, чтобы успеть на автобус к 7:45, который отвезет его домой. Водить он умел, но предпочитал этого не делать. Его раздражали шумные, непредсказуемые и глотающие деньги автомобили. Азирафель по возможности ходил пешком или, если расстояние оказывалось слишком большим, ездил на велосипеде (который он назвал Велосипедом, с большой буквы). К сожалению, Университет «Истерн-Гейт» находился слишком далеко, чтобы подошел какой-то из двух вариантов. Зато городской автобус сводил шум к минимуму (особенно с наушниками и Пятой симфонией Шостаковича в ушах), избавлял его от необходимости самому разбираться с хаосом движения, а расходы на бензин становились проблемой города, а не его личной. По своей натуре Азирафель всегда был существом неторопливым и размеренным, предпочитая замедляться не только в дороге, но и практически во всем, что касалось его жизни. Пешие прогулки позволяли по-настоящему всматриваться в окружающий мир и ценить мелочи: траектории полетов морских птиц, движение лодок в гавани, то, как солнечные лучи искрятся на воде. Они давали свободу свернуть к лавке, кафе или фруктовой палатке и позволяли внимательно следить за обширными зарослями ежевики, тянувшимися вдоль края городского парка напротив его дома. Благодаря этим наблюдениям он из года в год с удовлетворением отмечал, что собирает ягоды на самом пике спелости. К остановке Азирафель успел в последний момент, чуть запыхавшись; одной рукой он подтянул кожаную сумку повыше на плечо, другой удержал шляпу. Он отвел взгляд, когда в его сторону ударил ослепляющий свет фар. Гремящее алюминиевое чудовище с шипением остановилось перед ним, и Азирафель вскарабкался внутрь. – Добрый вечер, – пробормотал он, улыбнувшись водителю. Ответом ему стали предельно недовольный взгляд и красноречивое молчание. Азирафеля внезапно охватило твердое чувство, что этот человек без колебаний вообще отказался бы от дара речи, лишь бы не сидеть за рулем городского автобуса. Он вежливо кивнул и двинулся вперед, пробираясь к свободному месту в хвосте салона, когда эта штуковина снова взревела, тронувшись с места, и злобно зашипела тормозами. Внутри уже было полно пассажиров и очень душно. Большинство уткнулось в собственные электронные устройства: у многих в ушах торчали наушники, остальные были поглощены Candy Crush, Trivia Crack и прочими пожирателями времени на экранах телефонов. Поездка предстояла минут на тридцать с лишним, так что Азирафель достал папку с нотами. По какому-то благословению, чуду или редкой удаче, сегодня у него появилось новое произведение. Университет «Истерн-Гейт» нанял нового профессора флейты, и в качестве приветственного жеста ей предстояло выступить солисткой в осеннем концерте. Азирафель провел пальцами по надписи «Фантазия на тему Крысолова» Джона Корильяно, вытесненной на обложке, и его губы тронула улыбка, когда он вспомнил шквал писем, обрушившихся на его почтовый ящик. Габриэль предлагал Моцарта, но ни Азирафель, ни профессор Эвелин Эпплгейт не сочли это подходящим «вкусом» для концерта, который Азирафель уже задумал как намеренно жутковатый (каламбур, возможно, был сомнительным, но тогда эта мысль его немало позабавила). Именно тогда Эвелин предложила исполнить Корильяно, а после очередной волны писем, в которых Габриэль благочестиво размахивал бюджетными цифрами у всех перед носом, она ответила, что у нее есть собственный экземпляр полной оркестровой партитуры и дополнительные расходы не потребуются. Настоящее сокровище. Азирафель не мог поверить в свое везение. Волна восторга накрыла его с головой, словно теплое одеяло. Наконец-то – возможность исполнить то, чего они еще никогда не играли. Он живо вообразил себе кипящего от злости Габриэля, разрывающегося между тем, что следовало бы радоваться отсутствию трат хоть в один цент, и проигрышем в споре – понятием для него поистине непостижимым. Произведение было выдающимся: оно требовало изменений сценического освещения для создания нужной атмосферы, хора юных флейтистов – жертв, которых Крысолов должен был очаровать и увести, – а также весьма своеобразного набора ударных инструментов, о которых Азирафелю еще предстояло поговорить с Сандальфоном. Он с нетерпением ждал момента, когда завтра на первой репетиции объявит оркестру эту программу. Спустя тридцать три с половиной минуты над динамиками зазвенел металлический голос автоматического оповещения: Ист Фифти-Секонд-стрит и Саут-Харбор-бульвар. Азирафель вздрогнул, резко вынырнув из дремоты. Он выпрямился, оторвав голову от ладони, и встряхнулся, поспешно отгоняя липкую сонливость, уже подбиравшуюся к сознанию. Тело, по всей видимости, начинало всерьез ощущать последствия длинного дня (хотя он честно признавал, что бренди тоже сыграл свою роль). Торопливо зашуршав бумагами, он закрыл партитуры, аккуратно убрал все обратно в сумку, водрузил шляпу на голову и выбрался из этого адского жестяного корыта на тротуар. Он неторопливо прошел последние пару кварталов по Саут-Харбор-бульвару до пересечения с Пятьдесят второй улицей. Улыбка сама собой тронула губы, когда в поле зрения попал ярко раскрашенный деревянный щит с надписью «Ведьмин чулан». Изнутри на улицу тек теплый золотистый свет, играя в многосекционных витражных окнах и подчеркивая фасад, блестящий свежей краской цвета индиго. Небольшое, эклектичное старое здание – одно из самых древних в Найтингейл-Бэй – начало свою историю в 1891 году как лавка оружия и боеприпасов, а в 1910-м было восстановлено после пожара, вызванного досадным инцидентом с несколькими фунтами неправильно хранившегося пороха. Теперь на первом этаже располагался магазин антиквариата и всевозможных диковинок, а по невероятному везению Азирафелю почти год назад досталась одна из четырех квартир наверху. Впрочем, «везение» звучало не вполне честно, учитывая, что Анафема – не только подруга и коллега Азирафеля, но и, по счастливому совпадению, внучка хозяйки – организовала все это дело немедленно, как только жилье освободилось. Он хорошо помнил тот судьбоносный день, когда Анафема пришла к нему в кабинет с возбужденным выражением лица, которое появлялось у нее всякий раз, когда она собиралась поделиться по-настоящему интересной, меняющей жизнь новостью. Его первоначальная радость быстро сменилась смутным чувством тревоги, когда Анафема как бы между прочим сообщила, что здоровье миссис из квартиры номер четыре должно резко ухудшиться на неделе (Анафема порой делала по-настоящему мрачные предсказания) и что он станет идеальной заменой – с той же легкостью, с какой обычно обсуждала погоду. После кончины прежней жилицы Азирафель ощущал и сожаление, и легкую вину, но его собственный договор аренды как раз подходил к концу, а с Агнес Псих они моментально нашли общий язык на почве любви к книгам и антиквариату – в особенности к пророческой литературе (Азирафель в этом вопросе был скорее увлеченным любителем), – и лучшего варианта жилья он просто не смог бы придумать. Сквозь витрины он заметил Агнес: та обсуждала виды благовоний с запоздалым покупателем. Что ж, прекрасно, подумал Азирафель, переходя улицу и направляясь к массивным двустворчатым дверям. Значит, он сможет проскользнуть внутрь тихо, не вступая в обязательный ритуал извинений за отказ от чая. Он чувствовал себя эмоционально выжатым, желудок настойчиво урчал (сначала он и вовсе решил, что это мотор автобуса), и вдобавок у него появилась еще одна причина для мучительных раздумий – а под раздумьями он, разумеется, имел в виду бесконечные переживания, терзания и самоедство, которые, вероятно, не отпустят его до завтрашней встречи с Кроули. Колокольчик над тяжелой деревянной дверью тихо звякнул, когда он вошел. Агнес бросила на него взгляд, и они обменялись теплыми улыбками через весь зал, но она ничего не сказала, возвращаясь к покупателю – возможно, прочитав усталость у Азирафеля на лице, а возможно, уже зная что-то заранее, из звезд, чайных листьев, карт, гороскопов или десятков других оккультных способов, которыми Агнес и Анафема так любили заниматься. Они даже втянули Трейси в свои гадательные посиделки – с хиромантией, кристальными шарами, таро и всем прочим. Дело было не в том, что Азирафель в это не верил вовсе; просто он предпочитал любоваться подобными вещами на расстоянии, как занятными увлечениями, к которым был откровенно плохо приспособлен. В глубине души он был тревожным существом, и одного лишь настоящего момента ему более чем хватало для забот, без привлечения еще и будущего. Он прошел вглубь магазина, где вторая дверь вела в коридор с лестницей и лифтом (с некоторыми американскими словами он до сих пор не мог примириться: «элеватор» всякий раз вызывал в воображении образ огромного металлического летающего робота, а не скромную, обшитую деревом кабину перед ним), и нажал кнопку. Обычно он поднимался пешком, но тяжесть дня ощутимо давила на плечи, и крошечная возможность не тащиться по ступеням – при том что его квартира находилась всего на один пролет выше, – казалась необъяснимо притягательной. После недолгих, но ожесточенных переговоров с замком (оригинальным, с тем самым старинным ключом), сопровождавшихся интенсивным подергиванием, покачиванием и приглушенными проклятиями, механизм наконец сдался. Замок щелкнул, дверь поддалась, и Азирафель чуть не споткнулся, шагнув из света в темноту своей квартиры. Ничего вычурного. Просторная главная комната совмещала в себе кухню, столовую и гостиную; короткий коридор вел в спальню и маленькую ванную. Конечно, это был не Букингемский дворец, но жилье было уютным, пропитанным историей и идеально подходило для одного-единственного обитателя. Все – от деревянных полов до стеновых панелей и потолочных карнизов – сохранилось в первоначальном виде, хотя за прошедшие годы их не раз обновляли и перекрашивали по мере изменения строительных норм и постепенной модернизации. Пристрастие к антиквариату легко угадывалось как во вкусе Агнес, так и Азирафеля – в персидских коврах, прикрывающих участки пола; в старинном швейном столике Singer 1908 года, который Азирафель отыскал на блошином рынке в Портленде четыре месяца назад; и, наконец, в его главной гордости – бесчисленных стопках книг. Многие из них были весьма почтенного возраста, хотя встречались и совсем новые. Книги занимали почти все доступное пространство на стенах. Часть нашла себе место на прочных дубовых полках и встроенных шкафах, но другие балансировали небезопасными башенками прямо на полу или лежали россыпью на его письменном и обеденном столах. От этих найденных и собранных вещей исходило тёплое, умиротворяющее ощущение – будто каждая из них хранила собственную историю. Азирафель улавливал их обрывки в зазубринах и потёртостях старого деревянного пола, в механическом урчании его верного, бережно восстановленного холодильника GE тридцатых годов и в шёпоте старых книг, когда он аккуратно перелистывал страницы. Каждый раз, переступая порог, он чувствовал себя так, словно его встречали старые друзья. Из сравнительно новых вещей в квартире был лишь великолепный кабинетный рояль – почти точная копия того, что стоял у него в офисе, только этот был изящного снежно-белого цвета. Азирафель выложил целое состояние, чтобы перевезти его из прежней квартиры, и всерьез опасался, что ради этого придется разбирать крышу, но в тот день удача была на его стороне: инструмент подняли по лестнице без единой царапины. Он повесил пальто и шляпу на вешалку и выскользнул из оксфордов. Перво-наперво нужно было усмирить зверя голода, который уже больше часа урчал и скручивал ему желудок. Ослабив галстук-бабочку, Азирафель прошлепал на кухню и распахнул дверцу холодильника в поисках коробки с остатками тайской еды на вынос. Было поздно, и он чувствовал себя слишком опустошенным, чтобы готовить – впрочем, он никогда и не считал себя поваром. С консервным ножом он управлялся уверенно, тостер включать умел (если заранее договаривался с собой не начинать читать, пока хлеб не выскочит: его древний Sunbeam иногда слишком преуспевал в своем деле, а Азирафель имел привычку увлекаться Диккенсом… сочетание неудачное). Воду для пасты он тоже мог вскипятить – при условии, что… ну, смотри выше про книги. Он вывалил содержимое упаковки – простой, но отменный пад-тай – в кастрюлю и поставил ее на плиту. Микроволновки у него не было: места на столешнице и так едва хватало, а большинство блюд прекрасно разогревались либо в духовке, либо на плите. Даже холодное блюдо пахло восхитительно, и у него потекли слюнки, когда следом он выудил из холодильника наполовину пустую бутылку Lion’s Den. Это было одно из его любимых вин винодельни Ecdyses в долине Русской реки, в которую они с Трейси ездили пару лет назад. Отличная закуска, решил он, переворачивая бутылку – в ней оставалось куда больше одного бокала, но если считать по унции за каждые пять минут, которые он сегодня потратил на то, чтобы выставить себя абсолютным идиотом на прослушивании Кроули, то… тут все упиралось в математику. Прислонившись к столешнице, он сделал длинный глоток и закрыл глаза, позволяя яркой, свежей кислинке груши и зеленого яблока станцевать на языке, смывая горький привкус этого дня, который ему так хотелось бы отмотать назад. Азирафель не имел ни малейшего представления, что он скажет Кроули завтра и как вообще к этому подступиться. Извинения были необходимы, но казалось, будто он внезапно разучился их приносить. В обычных условиях Азирафель считал себя мастером слова. В конце концов, он вырос в хорошей католической семье и учился в Итоне. Слова были его сильной стороной… его главным активом… его товарным знаком (ну и игра на фортепиано, если уж быть честным). При всей своей уверенности в подаче себя он прекрасно понимал, что не является воплощенным эталоном привлекательности: он не был ни особенно модным, ни трендовым, ни спортивным (уж точно не Кроули), но у него были слова и умение обращаться с ними – тем, чем он всегда по-настоящему гордился. И все же сегодня каждая новая идея, которую его мозг с усилием наскребал в поисках отпущения грехов, казалась беспомощнее предыдущей. Пад-тай начал пузыриться, и Азирафель как следует перемешал его. Пока что он держался молодцом и книгу в руки не взял. Ни подгоревший ужин, ни бегство от проблем в кроличью нору фэнтезийных приключений сейчас не были разумным решением. Ему нужно было во всем разобраться. Возможно, у Кроули имелся уникальный талант выводить разум Азирафеля из строя, заставляя мозг тормозить и услужливо подменять формирование связных мыслей ничем иным, как образами самого мужчины – гибкого, текучего, словно змея, которой подарили конечности. Совершенно гипнотического. Как будто у Азирафеля вообще было право думать о Кроули в таком ключе. Одна эта мысль заставила его сделать внушительный глоток вина и с раздражением одёрнуть себя. А может, все было куда проще: просто поздний час, и уставший мозг Азирафеля наконец-то честно оправдывал свою репутацию излишне думающего человека. Возможно, ему лишь стоило остановить этот поток мыслей. И то, и другое. Пожалуй, всего понемногу. Будет ли Кроули злиться? Что он скажет в ответ – и скажет ли вообще хоть что-нибудь? Вопросы гонялись по кругу, водя хоровод в голове Азирафеля. Все очевидные ошибки уже не имели значения: главное, он перешёл границу – и сделал это чудовищно. Он вторгся в личное пространство Кроули. К тому моменту, когда он наконец заметил сжатую челюсть, напряжение, сквозившее во всём теле, и голос – ледяной настолько, что он мог бы заморозить сам Ад, – было уже безнадёжно поздно. «Этого достаточно, профессор?» Ледяной тон Кроули эхом звучал в голове Азирафеля. Небеса, ну каким же идиотом он себя выставил! Он пошевелил пальцами ног в носках – все еще было больно там, куда Анафема впечатала каблук. Возможно, он попросит ее завтра наступить ему и на другую ногу, вне зависимости от исхода извинений. Так ему и надо. К своему раздражению, он допускал мысль, что Кроули, возможно, предпочитал скрывать свои аудиальные способности. Профессор Даулинг в письме ни словом не упомянул, что это держится в секрете. И хотя это никак не оправдывало того обалдения, в которое Азирафель сам себя загнал, он все же поступил бы иначе, знай он об этом заранее. В голове тут же закрутились привычные «если бы», «следовало бы» и «стоило бы», и он сделал еще один большой глоток вина. Яркие цветочные ноты вырвались вперед, играя на языке. Возможно, вкус был слегка не в ладу с его нынешним настроением, но хорошая еда и еще лучшее питье всегда умели поднимать ему дух – и сейчас не стали исключением. Он облизал губы, покачивая вино в бокале и смакуя зеленый, цитрусовый аромат, приятно щекотавший нос. Азирафель снял кастрюлю с плиты, переложил еду в миску и отнес ее к маленькому круглому столику в обеденной нише. У него был проигрыватель и дома, и в офисе, но еще у него имелась блютуз-колонка, подключающаяся к телефону, которую ему настроила Анафема. Он включил Джорджа Уинстона: мягкие звуки нью-эйдж-джазовой фортепианной соло-музыки успокаивающе заполнили пустоты комнаты. Измученный тревогой мозг немного успокоился. Пад-тай, возможно, стал даже лучше на второй день, когда все вкусы как следует соединились. Азирафель одобрительно замычал, собирая большим пальцем последние полоски соуса (до вылизывания миски он пока не дошел, но был очень близок к этому после того случая, когда Трейси отвела его в итальянский ресторан «A Cena» в Портленде и он заказал agnolotti с лобстером). Азирафель задумчиво допивал остатки вина, стараясь растянуть его подольше, глядя в большие окна на огни Найтингейл-Бэй и, конечно, совершенно не думал о том, чем Кроули занимается в эту самую минуту.