Сыграй мне музыку своего сердца

«Ну и утро выдалось», – подумал Кроули; насмешливая улыбка на его лице не хотела исчезать даже после первого горького, бодрящего удара кофе по вкусовым рецепторам. Он ведь всерьез собирался устроить Феллу разнос – именно такой, какой прокручивал в голове с прошлой ночи, – но одного взгляда на унылое лицо профессора, стоявшего перед ним дрожащего, перепачканного грязью и пролитым кофе, хватило, чтобы весь запал выдохся подчистую. Пинать человека, который и без того лежал на самом дне – а по его виду все обстояло именно так, – показалось Кроули ходом не просто жестоким, а откровенно бессмысленным. Бедняга… у самого Кроули за плечами было достаточно таких «херовых начал дня», чтобы узнать их с первого взгляда. Задумчиво прихлебывая кофе, он слушал, как профессор Фелл в сотый, должно быть, раз извинялся и благодарил Эрика. Его вежливость, будто вышедшая прямиком из эпохи Регентства, неожиданно выглядела… трогательно. То, что поначалу показалось Кроули грубоватым, снисходительным превосходством, на деле оказалось просто… самим Феллом… естественной, врожденной манерой речи. Проведя рядом с профессором еще несколько минут, Кроули уже не мог представить, чтобы тот говорил как-то иначе. Даже в полном смятении его голос оставался приятным, мягким, почти успокаивающим. И, если уж быть честным, довольно привлекательным… Нет… нет, нет… даже не думай, черт возьми. Хватит. И прекрати уже, нахер, улыбаться. Господи, вот это начало семестра – с грохотом (буквально). Не прошло и двух дней нового учебного года, а Кроули уже поставил своему маэстро фонарь под глазом – это точно какой-то рекорд. Он метнул сердитый взгляд на Лилит, словно это была целиком и полностью ее вина. Свет из качающейся двери отразился от футляра, и ему почти почудилось, будто скрипка ему подмигивала с пола… нахалка. Честно говоря, Кроули до сих пор не понимал, что на него нашло, когда он сам взялся оттирать кофейное пятно с джемпера Фелла – да еще и стоя на коленях, – вместо того чтобы просто сунуть ему полотенце и позволить разобраться самому. Разумеется, вслух он бы этого ни за что не признал, но под всеми этими шипами, чешуей и прочими колючими защитными слоями у Кроули было мягкое сердце (несмотря на то, что он давным-давно, как ему казалось, сослал его в серные ямы), и с возрастом оно, похоже, только еще более размякло. Проще всего было свалить все на Люцифер – на ее вечное, инфернально-любопытное влияние, будто именно она подталкивала его к подобным глупостям. Ведь не мог же он всерьез поддаться тому явному, чертовски милому румянцу, что залил щеки Фелла, когда Кроули принялся выводить пятно. И уж точно не тем завораживающим акварельно-голубым глазам, которые смотрели на него в ответ… ни в коем случае. Возможно, на прослушивании он поторопился с выводами, но… блядь, вчера он и сам был не в лучшей форме. А сегодняшние события разожгли в нем странное, противоречивое, но почему-то вовсе не неприятное чувство удовлетворения и нетерпения, осевшее где-то в животе, и он понятия не имел, как с этим всем разбираться прямо сейчас. Хватит улыбаться, болван… Это было безумие. Самое настоящее безумие. Он должен был злиться… раздражаться… по меньшей мере оставаться холодным и отстраненным. Отстраненным – это он умел. Мастер по части отстраненности. После вчерашнего он имел на это полное право, и все же вот он – почти извивался у ног этого человека и суетился вокруг него так, будто это, мать его, было главным событием всего утра. Кроули мысленно ставил закладку на этот поток мыслей, когда Эрик подошел и уселся на краешек кресла, которое до этого занимал Фелл. – Бедняга… надеюсь, с ним все в порядке. Никогда не видел его таким выбитым из колеи, – по лицу Эрика пробежала тень беспокойства. – Обычно он влетал весь воодушевленный, сияющий, шутил с персоналом… он обожает вторники с булочками с корицей. У Кроули неприятно скрутило где-то под ребрами. Он и правда мог бы быть повнимательнее, вместо того чтобы тупить в телефон. Да, уровень в игре «Plants vs. Zombies» был адски сложный, но все-таки… – Ну… он выглядит крепким парнем. Уверен, быстро оклемается, – сказал Кроули, скорее пытаясь убедить в этом самого себя, чем Эрика. – У тебя с ним есть занятия? – Эрик потянулся к столу, забирая пакет со льдом, наполовину пустую бутылку воды и полотенце. – Ага. Даже два… Оркестр и продвинутое дирижирование. Это означало, что Кроули еще увидит – увидит? – хм, занятно – короче, снова встретит этого человека сегодня днем, на первой симфонической репетиции. О вчерашнем они так толком и не поговорили. Кроули и сам не мог объяснить почему, но его это даже радовало: Фелл ничего не сказал. Он и сам пока не был готов говорить… обо всем. И чем чаще он прокручивал в голове последние пятнадцать минут, тем настойчивее в нем росло сомнение – а было ли вчерашнее поведение Фелла вообще чем-то большим, чем простое недоразумение. – Ладно, мне, э-э… пора, – Кроули распутал узел своих конечностей и поднялся. – Я вообще-то просто заскочил в перерыве… – Ага, мне тоже надо работать, – Эрик тоже встал и стряхнул муку с подлокотника кресла. – Проверить, что мы испекли булочки с корицей, а не какие-то мутно-коричные кислые комки пузырящегося теста. – Он усмехнулся. – Приглядывай за мистером Феллом, а то еще шагнет со сцены или навернется с дирижерского пульта, ладно? – Я не нянька для профессоров… – протянул Кроули, хмуро глянув на него поверх очков. Эрик в ответ лишь подмигнул и направился обратно на кухню. – Как скажешь, Рыжий Фрэггл. Кроули пробурчал ему вслед что-то неопределенно-кроулиевское (много согласных – в этом весь секрет), после чего взял свою еще теплую булочку с корицей и уставился на липкую, тянущуюся глазурь. Сладкое его не особо привлекало, но… что ж. Теперь он точно знал одного человека, который любил сладкое. Блядь. Улыбка опять вернулась. ♫♬♪ Был час дня, и Кроули сидел в крошечном концертном зале, погружённом в полумрак, в окружении преподавателей и сокурсников. Последние либо залипали в телефонах, либо клевали носом, уронив подбородки в ладони, либо ухитрялись совмещать и то и другое, тогда как первые хмурились и тыкали пальцами в тех, до кого могли дотянуться, наказывая за подобные преступления против элементарной вежливости. На сцене тем временем горстка случайно отобранных студенческих жертв из разных инструментальных и вокальных направлений по очереди выходила вперед, изо всех сил стараясь не грохнуться в обморок от унижения, подпитанного давлением сверстников, – выступать перед всеми сразу. Кроули старался не дергаться: чувствительные уши улавливали малейшие отклонения от мелодии. Заодно он пытался игнорировать урчание в животе – время давно перевалило за обед, а на завтрак у него был только кофе… и запах булочки с корицей. Нелюбовь к завтракам шла в комплекте с тем, что он не был жаворонком, но теперь, когда учеба вошла в полноценный ритм, он честно пытался исправляться. В полумраке он снял солнечные очки; взгляд скользнул от профессора Девайс, которая подталкивала сутулого Брайана, заставляя его выпрямиться, – обратно на сцену, где длиннорукий светловолосый гитарист перебирал струны в каких-то этюдах Вилла-Лобоса. Кроули подавил зевок, прикрыв рот ладонью, потянулся, закинув руки назад, и с трудом удержался от того, чтобы не закинуть ноги на кресло впереди, как раз в тот момент, когда Девайс резко развернулась и одарила их ряд выразительным хмурым взглядом. Несколько мобильных телефонов тут же бесследно исчезли. После этого она снова повернулась к сцене. Дело было не в том, что пьеса была скучной или гитарист плохим, но… в зале стояла теплая, темная, слегка душная атмосфера, а эта часть была медленной, томной и чересчур убаюкивающей для послеполуденного спада сил. К тому же давно настало время для второй чашки кофе – первую Кроули не считал, поскольку пролил ее на профессора Фелла, успев сделать всего три глотка до столкновения. В любом случае Кроули ни капли не осуждал тех, кто задремал. Кстати о них… его взгляд снова – уже, наверное, в пятый раз? Господи, он был просто нелеп – скользнул к месту рядом с профессором Девайс, где он едва различал силуэт платиновых волос профессора Фелла, покачивавшего головой в такт музыке. Он живо напоминал ангела с нимбом. Кроули попытался представить его с каким-нибудь другим цветом волос, кроме этого белокурого, – и с треском потерпел неудачу. Они профессору просто… шли. Кроули в который уже раз попытался выкинуть из головы и самого Фелла, и его невозможные, выглядевшие так, будто они были на ощупь шелковым, волосы… и снова с треском провалился. Вокруг раздались аплодисменты, и Кроули перевел внимание обратно на сцену, поднял руки и присоединился к остальным, когда его однокурсник-гитарист неловко поклонился и ушел следом за аккомпаниатором – приглашенным преподавателем, которого Кроули не знал. Уэнслидейл был последним в программе, и Кроули выпрямился в кресле, аплодируя с куда большим энтузиазмом, когда Сырный мальчик вышел на сцену. Следом за ним появилась пожилая женщина в шифоновом платье голубовато-лилового цвета, с клубнично-рыжими волосами и с таким количеством браслетов на запястьях и нитей бус на шее, что она вполне могла бы открыть собственную ювелирную лавку. Она устроилась за роялем и поклонилась вместе с Уэнсли, прежде чем сесть. Кроули подумал, что, кажется, видел ее пару раз мелькающей у аудитории вокального ансамбля. Логично… по его опыту, все вокалисты были слегка эксцентричными. Краем глаза Кроули заметил, как профессор Девайс наклонилась и что-то прошептала профессору Феллу на ухо. По краям его скрытых тенью щек расплылась широкая улыбка, и Кроули на мгновение задумался, каково это – быть тем, кому она адресована. Ну, Фелл улыбался ему на прослушивании… но тогда Кроули, вероятно, был слишком занят паникой, чтобы это оценить. Улыбка была хорошая, она… Блядь, да сосредоточься уже! Уэнслидейл уселся на сцене, поправляя виолончель, и Кроули увидел, как его плечи поднялись и опустились – глубокий, размеренный вдох, тот самый последний миг самоободрения, который бывает у каждого исполнителя, – прежде чем он слегка повернулся и кивнул аккомпаниаторше. Та качнула головой в ответ; серьги сверкнули, длинные накладные ресницы дрогнули, после чего она повернулась к роялю и положила руки на клавиши. Подняв смычок, Уэнсли резко еще раз вдохнул и повел им широким движением, извлекая насыщенный аккорд, который женщина у рояля тут же подхватила, нажимая клавиши в такт его смычку. Кроули мгновенно узнал произведение – первая часть виолончельного концерта Элгара, прекрасная, щемящая, элегическая музыка, написанная после Первой мировой войны. Уэнсли исполнял ее безупречно и наизусть. У Кроули всегда была тайная слабость к виолончели. В этом инструменте было что-то необъяснимо интимное: и в том, как его держали, и в глубоком, насыщенном тембре нижнего регистра, и в том, как он позволял музыканту двигаться и покачиваться вместе с ним – как бы прижимая к себе любовника. Вскоре раздалась еще одна волна аплодисментов – уже после выступления Уэнсли. Кроули снова бросил взгляд в сторону профессора Фелла, но на этот раз его внимание привлек профессор Пульсифер, преподаватель Уэнсли по виолончели, который пытался поднять зал на овацию стоя. А, к черту. Кроули поднялся вместе с несколькими другими, включая Би, пока Уэнслидейл, широко улыбаясь, кланялся, а затем уходил со сцены. По залу прошел шумок – студенты готовились уходить, шаря под креслами в поисках рюкзаков и футляров, – но несколько преподавателей подняли руки, прося всех остаться на местах. Причина быстро прояснилась, когда Кроули снова посмотрел на сцену и увидел, как в центр вышел высокий, безупречно одетый мужчина в костюме-тройке и лакированных оксфордах. Он вышагивал с развязной уверенностью, широко раскинув руки и одаривая зал зубастой улыбкой ведущего телешоу. – Добро пожаловать в новый замечательный учебный год в Университете «Истерн-Гейт», Школе музыки! – прогремел он. – Не могу передать, как приятно видеть столько счастливых, улыбающихся и талантливых людей, собравшихся в одном зале! Кроули почти физически ощутил, как студенты вокруг него все разом закатили глаза. Концертный зал был большим, и, разумеется, любому, кто хотел, чтобы его было слышно со сцены, пришлось бы говорить громко, но у Кроули закралось подозрение, что это просто нормальная громкость для этого типа… разговор в восклицательных знаках. Может, он на обед тоже ел… рис? – Для тех, кто меня еще не знает, я доктор Габриэль П. Арчибальд, заведующий музыкальным отделением, – объявил он. Кроули не упустил, с каким нажимом тот выделил слово «доктор» – словно ему требовался еще один повод щедро полить все вокруг эгоцентричной слизью. Этот номер Кроули знал слишком хорошо: в «Элизиуме» он немало времени отслужил при целой галерее таких же пластиковых, самовлюбленных мудаков, как доктор Арчибальд. У Кроули был мысленный список людей, которых он успевал возненавидеть в первые шестьдесят секунд знакомства. Доктор Габриэль Подкручивает-яйца Арчибальд тут же занял в нем почетное первое место. – Знаю, я говорю это каждый год, так что не рассказывайте выпускникам прошлого года, – хохотнул мужчина, поднеся ладонь к уголку рта, будто делился страшной тайной, – но судя по тому, что я уже увидел и услышал, этот набор музыкантов имеет все шансы стать лучшим, который когда-либо видел наш факультет! Кроули фыркнул себе под нос, пока доктор Арчибальд оглядывал зал от края до края. Несколько студентов вяло похлопали. Би нарушили повисшую тишину, надув огромный пузырь из жвачки и с треском его лопнув. Арчибальд, ничуть не смутившись, понесся дальше. – В Университете «Истерн-Гейт» мы очень гордимся собой! У нас прекрасный кампус и выдающийся профессорский состав, который, я уверен, просто разрывается от желания поделиться с вами своими безграничными знаниями! – с энтузиазмом вещал доктор Арчибальд, тоном человека, представляющего роскошные удобства курорта, который можно выиграть в телешоу. Какой-то сопящий звук привлек внимание Кроули, и он с трудом сдержал смешок, увидев, как профессор Шэдвелл дернулся и проснулся, растерянно озираясь по сторонам. – В общем, – продолжил доктор Арчибальд, хлопнув в ладоши перед собой, – я вас больше не задерживаю. Если у вас возникнут вопросы или проблемы, знайте: мои двери всегда открыты. А теперь – давайте делать музыку! Шорох рюкзаков, скрежет инструментов по полу и скрип освобождаемых кресел, перемежаемые тихими стонами после заключительных слов, стали единственными аплодисментами, которых удостоилась эта большая обезьяна. Кроули уже встречал таких, как Арчибальд. И ненавидел таких, как Арчибальд. Он не сомневался, что и здесь ничего нового не будет. Нужно просто держать голову ниже и продержаться еще девять месяцев – и он свободен. С божьей, сатанинской или чьей угодно еще помощью он переживет это, так ни разу и не заговорив с этим напыщенным ублюдком. Надвинув солнечные очки обратно на нос, Кроули под предлогом того, что вытаскивал рюкзак из-под кресла, украдкой понаблюдал за профессором Феллом, который поднимался со своего места вместе с Девайс и Пульсифером. Он видел, как Пульсифер наклонился и что-то прошептал им – пожалуйста, пусть это будет шутка про этого чертова павлина Арчибальда, – и все трое рассмеялись. Теперь, когда Фелл повернулся к нему лицом, Кроули накрыло всей мощью его улыбки, и черт возьми, в ней тоже было что-то почти ангельское – в тепле и искренности, исходивших от его лица, в углубляющихся морщинках смеха, в глазах, которые буквально искрились. Это было не напоказ и не ради создания ложного чувства безопасности – ни для чего из того, что Кроули раньше себе напридумывал. Его снова кольнула вина, когда он заметил лиловый синяк, расплывающийся у Фелла на виске, но даже он не мог затмить добродушную, приятную, почти благожелательную красоту его черт. Добродушная, приятная благожелательность… ну что ж, если со скрипкой все пойдет нахер, Кроули всегда сможет податься в поэты. Поддернув рюкзак повыше на плече, он вышел из зала в вестибюль второго этажа. Наверное, логичнее было бы спуститься вниз по лестнице аудитории, но возможность держать между собой и Арчибальдом с его телешоу-улыбкой дистанцию размером с концертный зал стоила пары лишних ступенек. Кроули направился к боковой двери, собираясь выйти наружу и спуститься по внешней лестнице к парковке, когда кто-то позади позвал: – Энтони… Энтони Кроули! Кроули развернулся на голос и узнал его владельца – это был Уорлок Даулинг, профессор скрипки. Лично они еще не были знакомы, но имя Даулинга Кроули было хорошо известно: тот считался довольно заметной фигурой среди американских скрипачей. Несколько моложе, прекрасно образованный – он учился и в Джульярде, и в Колумбийском университете, – после чего отработал сезон с Монреальским симфоническим оркестром и даже выпустил пару записей. Кроули заранее навел справки. Даулинг был одной из причин, по которым он выбрал Университет «Истерн-Гейт». И все же, когда профессор поравнялся с ним, внутри у Кроули вспыхнуло раздражение. Именно Даулинг рассказал профессору Феллу о… способностях Кроули… «А вот кто рассказал Даулингу?», – тихо прошептал голос где-то на задворках сознания. – Не мог бы я с вами минутку переговорить… у меня в кабинете, если вы не против? – спросил Даулинг, указывая вдоль длинного коридора справа от концертного зала. – Ведите, – холодно ответил Кроули, выкручивая регулятор отстраненности на полную и следуя за профессором. По обе стороны коридора тянулись еще три класса для занятий и с десяток кабинетов преподавателей. Взгляд Кроули перебегал с двери на дверь, выхватывая имена, выгравированные на маленьких металлических табличках: Анафема Девайс: альт Эвелин Эпплгейт: флейта Сандальфон Голдсмит: труба Азирафель Фелл: фортепиано Если он сделал особую мысленную пометку на последнем имени – ну что ж… полезно знать, где находятся кабинеты преподавателей. Чисто для сведения. Кроули сглотнул и снова уставился прямо перед собой. – Для начала прошу прощения, что не смог провести с вами занятие вчера. Моя сестра наконец-то родила, так что я срочно поехал в Портленд. Все вышло довольно спонтанно, так что… извините за это, – сказал Даулинг, открывая дверь своего кабинета и приглашая Кроули войти. – Во-вторых, я слышал о вашем прослушивании. Сегодня утром я разговаривал с профессором Феллом. Кроули не знал, должен ли он что-то сказать – и вообще, хочет ли. Он не до конца доверял себе, поэтому просто стоял посреди кабинета Даулинга, изо всех сил изображая человека, которого вся эта история ни капли не задела. – Трудно найти человека добрее или пианиста лучше… хотя, полагаю, его, хм, особый энтузиазм, направленный на вас, мог ощущаться… несколько иначе, – с осторожной усмешкой сказал Даулинг, устраиваясь за столом. С полным пренебрежением ко всем попыткам Кроули сохранить холодную, эмоционально отстраненную позу (его тело временами с явным удовольствием делало ровно противоположное тому, чего он хотел), уголок его губ дернулся в намеке на кривую ухмылку при упоминании «особого энтузиазма» Фелла… это определенно стоило запомнить. Кроули также решительно оттолкнул образ, который тут же подсунул ему мозг: Фелл в роли аккомпаниатора, чинно сидящий за роялем, руки зависли над клавишами, ясные глаза смотрят на Кроули в ожидании сигнала поверх его нелепых маленьких очков для чтения… Мрх… да какого хера?! Прекрати… ты вообще-то должен злиться, помнишь? Собрав лицо обратно в нейтральное выражение, Кроули выпрямился. Он спокоен. Он держит ситуацию под контролем. – В любом случае мне жаль, что так получилось, и что это доставило вам неудобства. Думаю, мы оба немного… чрезмерно рвались увидеть, на что вы способны. Мне никогда прежде не доводилось работать с человеком, у которого одновременно абсолютный слух и аудиографическая память, так что я могу представить, насколько это было для вас… – Просто… я не был готов, чтобы об этом знал весь чертов мир, понимаете? – выпалил Кроули, когда раздражение наконец взяло верх, и он поднял взгляд, встретившись со светлыми глазами профессора Даулинга. На лице профессора мелькнуло понимание; он кивнул, и прядь темных волос выскользнула из хвоста на затылке и упала ему на щеку. – Понимаю… – протянул он, глубоко выдохнув, положил ладони на стол и внимательно посмотрел на Кроули. – Это, эм, вышло довольно неловко. Видите ли, когда я говорил с профессором Хуан в «Элизиуме» о ваших репертуарных занятиях, именно она все мне объяснила и ни словом не дала понять, что эта информация может быть для вас… чувствительной. А когда я обратился к профессору Феллу, чтобы обсудить рассадку на прослушиваниях и поделиться своим воодушевлением по поводу работы с вами, это просто… всплыло. Простите, Энтони. Хуан… ну конечно… разумеется, Даулинг связался именно с ней. Кроули никогда по-настоящему не испытывал к своей бывшей преподавательнице неприязни, но она была резкой, требовательной и эмоционально отстраненной. И, как теперь выяснилось, не слишком надежной в вопросах чужих секретов. Осознание навалилось на него тяжелым грузом, стоило лишь вспомнить, как сведения о его способностях когда-то разлетелись по «Элизиуму» со скоростью лесного пожара. Кроули вздохнул, ощущая, как его немного отпускает. Да, было досадно, что не на кого вылить заготовленное возмущение, но вместе с тем это приносило и странное облегчение. Он вообще-то не любил конфронтации. По мере того как заранее сложившийся образ Даулинга начинал медленно таять, на его месте возникало тихое принятие – и прежнее воодушевление от мысли о совместной работе разгоралось вновь. Его заблуждения насчет профессора Фелла рушились все утро – крошились понемногу каждый раз, когда Кроули смотрел на него. Теперь же, выслушав объяснение профессора Даулинга, он почувствовал, как сердце по-настоящему шевельнулось, мягко стряхивая остатки сомнений и наполняясь странным теплым чувством, которому он не мог подобрать названия. Кроули мысленно подобрался, осознав, что Даулинг уже почти целую минуту смотрит на него, ожидая ответа. – Ну, я, эм… пфф… то есть… э-э… это… ясно. Нормально. Я… ну, вы же понимаете… все равно бы когда-нибудь всплыло, наверное… – Кроули запихнул руки в слишком тесные карманы. Господи, это вообще было похоже на английский? Давай, используй нормальные слова, ты, ебучий тормоз! – Дело в том, что я вообще-то имел в виду… я ушел из «Элизиума», чтобы, ну… от этого шума отдохнуть. Его стало слишком много, так что… – Это более чем понятно. Я готов ориентироваться на вас – если и когда вы сами решите говорить об этом открыто. Я бы не хотел, чтобы у вас возникло ощущение, будто ваш особый дар каким-то образом определяет вас как музыканта, – сказал Даулинг, убирая выбившуюся прядь волос за ухо и чуть неловко улыбаясь Кроули. Вот это было ново. До сих пор никого особенно не волновало, чего хотел сам Кроули. И он никогда не смотрел на ситуацию под таким углом, но Даулинг сформулировал это идеально. В «Элизиуме» Кроули и правда оказался в каком-то смысле пленником собственных способностей… будто без своего чертова идеального слуха и памяти он был бы полным ничтожеством. Напряжение медленно уходило из его тела, вытесняемое волной уважения к профессору Даулингу. Та самая кривая полуулыбка снова выползла на лицо, и он кивнул. – Отлично. Рад, что мы разобрались. А теперь почему бы вам не присесть, и мы обсудим, над чем вы хотели бы поработать в этом году? – Даулинг указал на стул по другую сторону стола. Кроули отлепил ноги от пола, сделал несколько неловких шагов и буквально рухнул в кресло. – Я думаю о классическом репертуаре, хотя, судя по всему, база у вас уже очень крепкая. Мне бы хотелось углубиться в музыку XX века и современников: Копленд, Бернстайн, Гершвин, Берг, О’Коннор… Кроули устроился в кресле с максимально возможной грацией, учитывая длину собственных конечностей, позволил словам Даулинга омывать себя – и, возможно… совсем возможно… думал о улыбке профессора Фелла чуть больше, чем был готов признать. ♫♬♪ Вытащив телефон из заднего кармана, Кроули пролистал пару новых сообщений от Адама (Ну как продвигается операция «Месть»?) и обогнул здание, выходя к главному входу, по пути открыв Google и вбив «поесть рядом со мной» – нужно было найти хоть что-нибудь съедобное, что можно быстро закинуть в себя, прежде чем возвращаться на оркестр к половине четвертого. Он успел пройти примерно половину бетонной дорожки перед Центром Беркли, когда во второй раз за неполный час услышал, как его окликнули по имени. На этот раз голос он узнал – это был Брайан. – Эй! Кроули! Он развернулся на каблуках, улыбаясь (хм… сегодня он делал это подозрительно часто), и направился к Брайану, Уэнслидейлу и молодой женщине, которую прежде не видел. Та подала руку Кроули, предварительно вытерев ее салфеткой. – Я Пеппер… гобой… и прочие штуки, – пробормотала она с набитым ртом; Кроули без труда опознал кусок яичного рулета. Брайан протянул Кроули пенопластовый контейнер навынос с только что обжаренным мясом и овощами в тесте, политым кисло-сладким соусом. Кроули благодарно взял кусок; желудок одобрительно зарычал. – Я Кроули… играю на скрипке… ну, по крайней мере пытаюсь, – сказал он и откусил, наклоняясь над тротуаром, чтобы крошки и липкий соус не попали на рубашку. – Не верь ему, – вставил Уэнсли. – Кроули отличный скрипач. В этом году квартет будет просто огонь, – добавил он с восхищением, засовывая в рот последний кусок своего рулета. – Да ладно, технически мне вообще легко. У скрипачей преимущество – нас двое. Би играет почти за нас обоих, а я могу просто сидеть и выглядеть красиво, да? – ухмыльнулся Кроули. Уэнсли закатил глаза, Брайан фыркнул – и в результате длинная полоска тушеной капусты едва не вывалилась у него изо рта; Пеппер поспешно поддержала контейнер с рулетами, опасно накренившийся в его руке. Кроули подмигнул с ухмылкой, затем повернулся к Уэнсли: – Кстати, отличный Элгар… один из моих любимых. Как ты угадал, дорогуша? – спросил он, наклоняя голову. – Просто удачное предположение, дорогуша, – поддразнил в ответ Уэнслидейл, хлопнув ресницами и выбирая второй рулет, но Кроули не пропустил удовлетворенный румянец, заливающий его щеки. – Даже Брайана умудрился не усыпить, отличная работа, – заметил Кроули, смахивая с подбородка случайный мазок кисло-сладкого соуса, прежде чем потянуться за сигаретой. Твердый, хрустящий обломок жареного теста впечатался ему в висок. Кроули обернулся и увидел Брайана, облизывающего пальцы и сверлящего его взглядом, пока Уэнсли и Пеппер заливались новым приступом смеха. – Ой, а можно стрельнуть? – спросила Пеппер, когда хихиканье улеглось. Голос был легкий, но под вопросом ощущалась вина, будто она только что выдала постыдный секрет. Кроули знал этот номер. Привычка была не из тех, которыми гордятся. Если оглянуться назад, ему всегда казалось, что танцевальный факультет в «Элизиуме» отлично подошел бы для рекламы Marlboro: у служебного входа за сценой вечно толпились танцоры в трико и гетрах, окутанные общим облаком дыма. И все равно каждый раз, прося у них сигарету, Кроули чувствовал себя неловко. В любом случае, он бросит после сегодняшнего дня, честное слово… на этот раз по-настоящему. – Ага, бери, – Кроули протянул ей пачку и Zippo. – Ну так что, Кроули, рассадку скрипок уже вывесили? – Брайан подхватил последний рулет, щедро утопил его в кисло-сладком соусе и за один гигантский укус умял половину. – Неа. – Кроули затянулся, уже решив, что хотя бы сегодня станет невидимкой в самом хвосте группы. – Думаешь, станешь концертмейстером? – Без понятия. Би и этим титулом могут завладеть, мне без разницы. Кроули был сыт по горло ролью концертмейстера в «Элизиуме». Драмы и показухи ему хватило на всю жизнь. Но была и еще одна, куда более свежая причина не рваться в первый ряд – причина в виде мягкого, перепачканного кофе джемпера, золотистых волос и светлых глаз одного профессора … и с этими чувствами Кроули предпочел бы разобраться в относительном уединении заднего ряда. Не настолько близко, чтобы почти ощущать его теплое сияние, или, возможно, улавливать аромат его одеколона, или разглядывать изгибы его тела и гадать, какими они были бы под всеми этими возмутительными слоями оде… Блядь! Ну ладно, в любом случае в конце секции хотя бы можно будет делать это незаметно. – Единственное, чем я планирую владеть, – это твоей задницей, Кроули… – протянул знакомый голос, выдергивая Кроули из фантазий и заставляя Пеппер подавиться сигаретой, фыркнув от смеха. – Оставь эти кошачьи лакомства на столе еще раз – и, клянусь Сатаной… – зарычали Би, поравнявшись с ним и каким-то образом умудряясь смотреть на Кроули сверху вниз, несмотря на заметную разницу в росте. – Я отказываюсь отвечать на любые вопросы без моего адвоката, – невозмутимо ответил Кроули, щелчком отбросив сигарету на землю и раздавив ее носком ботинка. – Запоешь по-другому, когда я замки поменяю, – прошипели Би, упираясь ногами в землю и скрещивая руки на груди. – Эта кошка – свирепый и коварный дьявол в маске, от которого нет спасения, – возмутился Кроули, театрально размахивая руками. Ну а что он мог сказать? Он как раз отрабатывал с Люцифер новый трюк – с обильным использованием маленьких зеленых хрустящих лакомств, – и увлекся, когда тренировка переросла в дружескую возню, которую она выиграла, случайно зацепив когтем его костяшку. В результате он бросил остатки пакета на столе. В глубине души Кроули подозревал, что Люцифер подстроила все с самого начала. – Она меня соблазнила, ваша честь. Ее неотразимое кошачье очарование неподвластно такому жалкому змею, как я. Волк в кошачьей шкуре, честное слово. – Знаешь, что ни хрена не очаровательно, Кроули? Зеленая кошачья блевотина в моей обуви – вот что. И в следующий раз я вытру ее о твою кровать, заруби себе на носу, – рявкнули Би. – Черт. Уже десять минут, нам пора, – вмешалась Пеппер, за что Кроули был ей безмерно благодарен, потому что Би прожигали его взглядом, острым, как когти Люцифер. Кроули сделал глубокий, размеренный вдох – тот самый последний миг самоободрения, который бывает у каждого исполнителя, – только на этот раз он нужен был, чтобы унять внезапно неугомонную дробь его нелепого сердца, прежде чем он последовал за друзьями (друзьями? Да… друзьями…) внутрь здания. ♫♬♪ – Эстер, пожалуйста, не могли бы вы дать нам ля. Кроули вглядывался в секцию деревянных духовых со своего наблюдательного пункта в хвосте первых скрипок, пока тонкая, светловолосая девушка лет двадцати с небольшим – по виду первокурсница (господи, это наконец случилось… он достиг Того Самого Возраста, когда все младше тебя автоматически становятся «двадцатилетними», независимо от реального возраста) – подняла гобой и взяла концертную ля, универсальную ноту настройки. Но куда важнее было другое: он наблюдал за профессором Феллом. Тот отступил от пюпитра, сцепил руки перед собой и с добродушной улыбкой оглядел зал. И если взгляд Фелла задержался на Кроули на секунду дольше обычного – что ж… атака футляром от скрипки и стаканом ледяного кофе вполне тянула на несколько лишних секунд внимательного осмотра. Только вот… Кроули померещилось, или в этом взгляде и правда сквозила какая-то мягкость? Мимолетная, почти неуловимая тень чего-то большего… блядь, он провел на репетиции едва десять минут, а уже разбирал все по деталям, как начинающий параноик, ищущий скрытый смысл там, где его, возможно, и нет. Концертная ля у Эстер была почти на четверть тона завышена, но, скорее всего, это заметил только Кроули – и уж точно он не собирался выставлять себя мудаком, указывая на это. Следующие несколько минут зал наполнился двойными звуками струнных, ярким гудением медных, тростниковым жужжанием деревянных духовых и низким, глухим рокотом настраивающихся литавр. Кроули подкручивал колки; колок на струне ре упорно заедал и отказывался сотрудничать. Закатив глаза, он наконец снял Лилит с плеча и устроил ее на колене, чтобы получить больше рычага. – Может, прибережешь характер на потом? – пробормотал он ей уголком рта. Би метнули в него испепеляющий взгляд с соседнего стула. Хотя Кроули сейчас явно числился у них в черном списке, они, по-видимому, все равно предпочли быть его пультовым партнером – за что он был им искренне благодарен. Когда звуки настройки постепенно стихли, профессор Фелл поднялся на подиум, и оркестр замолчал. – Добрый день и добро пожаловать на первую симфоническую репетицию. Это… – Простите, профессор Фелл… извините, но… что у вас с головой? – перебили Би, нахмурив брови от беспокойства. У Кроули неприятно екнуло в животе, и он заерзал на месте. – Ах, это? – с усмешкой ответил Фелл, коснувшись пальцами разноцветного синяка на виске. – Выглядит хуже, чем есть, уверяю вас. Кроули едва различил озорную улыбку Фелла, прежде чем тот наклонился через пюпитр к Би. – Вы бы видели второго участника, – добавил он. По залу прокатились разрозненные смешки; взгляд Фелла скользнул от одного края зала к другому, и эта солнечная улыбка в конце концов остановилась на Кроули… с крошечным подмигиванием. Желудок Кроули снова сделал кульбит… но на этот раз – по совершенно иным причинам. Кроули кожей чувствовал взгляд Би и, оглянувшись, успел увидеть, как они беззвучно произнесли: «Что за херня?». Он лишь пожал плечами и снова перевел взгляд на подиум, когда Фелл продолжил. – Как я и говорил, мне чрезвычайно приятно объявить новое произведение, которое мы добавим в осеннюю концертную программу: Фантазия «Крысолов» Джона Корильяно в исполнении нашей Эвелин Эпплгейт. Партитуры уже лежат у вас на пюпитрах – любезно предоставлены нашей библиотекаршей… да, спасибо, Пеппер, – профессор Фелл кивнул в сторону задних рядов, и Пеппер тут же выпрямилась на стуле. – Мы начнем программу с Берлиоза, затем прозвучит Корильяно, а после антракта я еще приму окончательное решение по одному номеру для открытия второй части, прежде чем завершить концерт Дворжаком. Программа амбициозная, но я абсолютно уверен, что вы все с ней справитесь. А теперь, будьте добры, откройте Симфонию № 9 – начнем с нее. Кроули подался к краю стула, усилием воли заставляя себя сидеть ровно. Фелл тем временем закатал рукава, обнажив бледные, мускулистые предплечья, и Кроули совершенно точно не пялился на них. Фелл поднял дирижерскую палочку – универсальный сигнал принять игровую позицию или, по крайней мере, внимательную позу ожидания, если именно ваша группа пока не вступала. По залу прошел легкий шелест: музыканты выпрямлялись, настраивались, нижние струнные – виолончели и контрабасы – устанавливали смычки – мелодия первой части начиналась с виолончелей. Когда профессор Фелл повернулся к нижним струнным, по залу прокатился общий вдох; его руки пришли в движение, вытягивая из виолончелей первое медленное, тихо шепчущее вступление. Кроули смотрел, загипнотизированный, как мягкие, округлые руки Фелла ласкали воздух в плавном размере 4/8, и изо всех сил давил в себе цепочку чересчур навязчивых мыслей о том, что еще эти руки могли бы ласкать. С задних рядов оркестра отозвались валторны, затем флейты подхватили тему, и Кроули поднял Лилит на плечо за такт до вступления первых скрипок – резкого, громкого стаккато, врывающегося в мелодию, как пьяный гость на изысканный прием. Кроули это обожал. Впервые за долгое время он поймал себя на том, что благодарен нотам перед глазами: они давали хоть какую-то опору помимо самого Фелла – того, как его брови очаровательно сходились на переносице, как губы беззвучно ловили мелодию, и завораживающего движения, с которым левая рука вторила рисунку палочки в правой. Фелл был из тех дирижеров, что ведут оркестр всем телом целиком, и Кроули не смог сдержать дергающейся ухмылки, когда тот азартно подпрыгнул на подиуме в тот самый момент, когда валторны ввели главную тему в Allegro Molto. Восторг, сиявший в его широко распахнутых глазах, был удивительно искренним – будто он слышал эту музыку в первый раз и замер в нетерпении, что же будет дальше, хотя дирижировал произведением с той легкостью, словно проделывал это уже сотню раз. Его сильные руки очерчивали движения в воздухе, пока звучание оркестра нарастало и вливалось в главную тему. Кроули играл во многих симфонических оркестрах и филармониях, но не мог припомнить, чтобы ему когда-либо доводилось делать это под управлением столь экспрессивного дирижера. Это была чистая энергия, заполнявшая весь зал без остатка. Кроули чувствовал, как страсть Фелла к музыке, его восторг расходились от подиума волнами, и это было… опьяняюще. Ладно, возможно, ноты не слишком помогали… не совсем. Хорошая новость заключалась в том, что, будучи оркестровым музыкантом, он вообще-то должен был следить за дирижером… от него этого даже ожидали. Так что… все в порядке. Все нормально. Блядь, да ни хера не нормально… похоже, у него начиналось крошечное, микроскопическое увлечение очаровательными дирижерами в вязаных свитерах, похожими на херувимов. Остальная часть репетиции прошла примерно в том же ключе: внимание Кроули безнадежно разрывалось между отточенным и динамичным дирижированием профессора Фелла, собственным упрямым стремлением не морщиться (чтение с листа всегда било ему по ушам) и самой музыкой. Сам он раньше исполнял только Дворжака, но остальные произведения слышал в концертном исполнении и относился к ним с симпатией. Искренний энтузиазм Фелла и его очевидная любовь к репертуару легко подталкивали к работе – особенно когда они останавливались, чтобы разобрать более сложные места. Его неистощимое терпение и вежливость были как глоток свежего воздуха по сравнению с тем, к чему Кроули обычно привык на репетициях. В основном они сосредоточились на том, чтобы просто пройти все с листа, останавливаясь лишь в самых необходимых местах, и не успел Кроули толком осознать, сколько времени прошло, – уж точно не два с половиной часа, – как профессор Фелл взмахом руки потребовал тишины. – На сегодня это все. Прекрасная работа, спасибо всем. Пожалуйста, уделите особое внимание Берлиозу, а также первой и второй частям Дворжака к четвергу. Вокруг вспыхнул хор разговоров, когда оркестр начал собираться. Кроули занял себя тем, что протирал струны Лилит от канифоли тряпкой, пока в голове один за другим мелькали десятки предлогов подойти к профессору Феллу – а следом еще десятки причин не быть тупым, липучим кретином и просто заняться своим делом. Однако решение приняли за него: взглянув на переднюю часть зала, Кроули увидел профессора Фелла, окруженного пятью или шестью нервно выглядящими студентами – скорее всего первокурсниками и, скорее всего, готовыми взять его в заложники на добрых полчаса вопросов. Кроули закинул Лилит на плечо и уже собирался развернуться и уйти, когда Фелл поймал его взгляд поверх студенческих голов. Кроули с трудом удержался от того, чтобы не обернуться – просто на всякий случай, – и да-да, Фелл смотрел именно на него, в этом он был уверен. В этом взгляде было что-то мягко притягательное, и Кроули замер на месте, словно пригвожденный, на миг всерьез задумавшись, не стоит ли все-таки протиснуться сквозь толпу однокурсников, сгрудившихся вокруг Фелла. Но прежде чем он успел хоть как-то собрать себя и сделать шаг вперед, момент был упущен: внимание Фелла перехватила профессор Девайс, появившаяся в зале. – Ты идешь? Или собираешься торчать тут всю ночь и обмениваться с ним многозначительными взглядами? – Кроули обернулся и увидел Би, постукивающих носком ботинка и хмуро переводящих взгляд с него на Фелла. – Не говори херню, – начал Кроули; жалкая попытка оправдания развалилась и рассыпалась почти сразу после того, как сорвалась с языка. – К тому же… надо за тобой приглядывать. Нельзя же допустить, чтобы ты меня в дом не пустили. Би фыркнули, оттолкнулись от стула, на который опирались, и Кроули последовал за ними к выходу из репетиционного зала, бросив напоследок еще один взгляд на Фелла – его нимб из платиновых волос едва виднелся над морем каштановых, рыжих, черных, светлых и редких зеленых или фиолетовых голов. Сердце Кроули забилось чуть сильнее… требовательная мелкая зараза… совсем некстати.