Сыграй мне музыку своего сердца

Кроули переложил смычок в пальцы левой руки, тыльной стороной правой провел по вспотевшему лбу, затем взял карандаш и, наклонившись, нацарапал обозначение штриха в своем экземпляре скрипичного концерта Сибелиуса. В нотах он, строго говоря, не нуждался, но любил делать пометки на полях и вписывать технические и артикуляционные указания между нотными станами в тех произведениях, которые еще ни разу не исполнял – это помогало ему держать фразировку в узде и одновременно добавлять в музыку что-то свое. К тому же абсолютный слух вовсе не означал идеальной техники, как бы ни хотелось. Его мозг знал, как выстраивать высоты, знал, как должна звучать фраза, мог представить следующие строки, даже если закрыть глаза, но пальцам все равно приходилось переводить эти сигналы на гриф, и это по-прежнему требовало немалой работы. Он сделал глоток виски из стакана на прикроватной тумбочке. В комнате было жарко, а в стакане плавал крупный круглый кубик льда, так что алкоголь оказался прохладным и освежающим, когда скользнул по горлу. Кроули снова взял смычок в правую руку, закрыл глаза и глубоко вдохнул; заиграл с самого начала. Мелодия в миноре была медленной, эфемерной и почти пугающе красивой, и он вел смычок широкими, плавными движениями. Это был один из его любимых концертов, и теперь у него наконец появлялась возможность исполнить его. Да, возможно, это было немного банально… Сибелиус почти всегда входил в тройку заветных произведений каждого скрипача, и не без причины. В нем было много той самой большой романтической энергии, к которой далеко не только Кроули питал слабость. И вместе с тем это был дьявольски коварный засранец – с кошмарно сложной техникой и показными, виртуозными мелодиями. Пальцы слегка споткнулись на особенно требовательном пассажe спиккато-арпеджио, и у Кроули вырвалось раздраженное шипение, почти сразу перешедшее в короткий смешок. Люцифер вздрогнула, а затем бросила на него недовольный взгляд с того места, где развалилась на кровати, вытянув лапу в самом разгаре умывания. Ладно, возможно, виски все-таки ударил в голову… или, в данном случае, в пальцы. Он репетировал уже больше часа и чувствовал приятную расслабленность и тепло не только из-за духоты в комнате – в голове слегка шумело, но это было скорее приятно. Улыбаясь, он подошел и примирительным жестом почесал кошку за ушами. Хорошо, что постель была черной – иначе ему пришлось бы куда сложнее смириться с тем количеством кошачьей шерсти, которое наверняка к ней прилипло. – Простите, ваша милость, я вас побеспокоил? – пробормотал он. Люцифер моргнула изумрудно-зелеными глазами, боднула его ладонь и снова вернулась к своему ритуалу чистки. Со вздохом Кроули поставил смычок на пюпитр и потянулся к бутылке Jameson 18 Year – прощальному подарку от Адама. Он щедро плеснул, выравнивая соотношение алкоголя и растаявшего льда, сделал глоток и прижал холодную стенку стакана к голове. Эти поздние августовские вечера все еще бывали довольно теплыми – температура застревала в том самом промежуточном состоянии перед осенью, – Кроули уже собрал волосы в пучок и снял рубашку, сдаваясь жаре. Морской солоноватый ветерок из распахнутого окна был его единственным спасением: он охлаждал тонкую пленку пота на груди и плечах и конденсат на стекле, когда Кроули провел стаканом по лбу. Надо сыграть что-нибудь для себя… он ведь всегда придерживался правила заканчивать практику чем-нибудь для себя. Кроули сделал ещё глоток и, слегка покачиваясь, принялся перебирать папку с нотами. Он улыбнулся, наткнувшись на оркестровые партии: в воображении всплыли ловкие руки профессора Фелла и то восторженное выражение лица, с которым тот раньше вел их через репетиции. И того взгляда, которым Фелл проводил Кроули на выходе: его круглое лицо осветилось доброй улыбкой, но в светлых глазах поблескивало что-то недосказанное, словно у него на уме было нечто большее. Кроули успел почти допить свой первый стакан виски, пытаясь разобраться, что бы это могло значить и что Фелл, возможно, хотел ему сказать, прежде чем снова убедил себя, что ведет себя как последний идиот и что это был всего лишь безмолвный взгляд-успокоение: мол, за подбитый глаз профессору его никто не отчислит, и ничего сверх того. Это, впрочем, не помешало его пропитанному алкоголем мозгу зациклиться, вновь и вновь прокручивая в голове последние двенадцать часов: кофейня, Кроули на коленях между ног своего профессора, то, как Фелл смотрел на него, как их пальцы соприкоснулись, безупречно мягкие руки Фелла (Кроули, черт возьми, стоял на коленях), его ослепительная улыбка, подмигивание – и Тот Взгляд… Тот Взгляд после репетиции… Боже, он ведь и правда, без шуток, стоял на коленях между разведенными бедрами этого человека – блядь. Его профессора. Фелл был его профессором. Одного этого уже должно было хватить, чтобы нажать на тормоза. На такие вещи существуют правила. Не то чтобы это вообще было чем-то таким… просто туманное, подпитанное виски размышление… так сказать, объективная оценка фактов… в этом ведь нет ничего плохого, верно? Верно. Кроули повернулся к книжному стеллажу, где у него целая полка была отведена под ноты и партитуры, и провел пальцами по корешкам в поисках вдохновения; виски обжег горло, когда он сделал еще один глоток. …его профессор с этим дурацким нимбом из бледных кудрей, которые наверняка были до безумия мягкими под пальцами… Уголок рта дернулся в улыбке, когда он вытащил с полки еще одно любимое сольное произведение – «Цыгане» Мориса Равеля, эффектную, экзотичную рапсодию, на которой его пьяные пальцы наверняка будут спотыкаться, но сейчас ему было все равно… ему хотелось дерзости. Он был в настроении. …его профессор с глазами цвета утреннего моря и улыбкой, сияющей как… как… как что угодно… Кроули выпрямился, бросил ноты на пюпитр и допил остатки виски, чувствуя, как тело покалывает, а по ложбинке позвоночника скользит струйка пота. …его профессор – чопорный, чуть старомодный, излучающий благопристойность в своем костюме со всеми этими винтажными слоями, под которыми угадывались мягкие изгибы тела… Пульс участился, когда Кроули поднял Лилит и нырнул в начальную каденцию. Он закрыл глаза… они ему и не нужны. …его профессор с руками, которые казались одновременно сильными и нежными… достаточно широкими и ловкими, чтобы плести музыку в воздухе, и достаточно проворными, чтобы скользить по клавишам рояля. Кроули знал – они мягкие и гладкие… он представлял, какими они были бы на его разгоряченной коже… Кроули полностью отдался мелодии, дыхание участилось, губы приоткрылись. …они были бы ласковыми, но твердыми… выводили бы тонкие круги на его плечах… Жар, не имеющий никакого отношения к духоте комнаты, вспыхнул внизу живота, когда его левая рука ловко потянулась через гриф, длинные пальцы растягивались в поисках струны соль. Блядь… …эти руки, возможно, скользнули бы по его груди – намеренно неторопливо… задержались на вершинах сосков… Кроули с трудом подавил стон, смычковая рука вытягивала из струн звенящие двойные ноты, капли пота стекали с линии роста волос, по щекам, через точку пульса и скапливались в выемках ключиц. …были бы эти руки застенчивыми и вежливыми, как сам их хозяин? Или жадно прошлись бы по выступам тазовых костей, большие пальцы нашли бы ямочки на пояснице, пальцы нажимали бы и тянули, скользя ниже… сжимая его между ног… – Да бляяяяяяя! – выдохнул Кроули, дергая Лилит с плеча; гриф был скользким в его потных пальцах. Он застонал, сжимая явную выпуклость в джинсах, другой рукой упираясь в комод. Виски. Сраный виски. Аккуратно переложив Лилит на кровать, Кроули выпрямился, тяжело дыша, пока пульс бесновался от коктейля алкоголя и разыгравшихся фантазий. Он поймал свое отражение в зеркале над комодом. – Все, хватит с тебя, жалкий ты мудила, – сказал Кроули своему отражению и дернул резинку, распуская мокрые от пота волосы. Он прочесал пальцами влажные рыжевато-каштановые пряди, наклоняя голову из стороны в сторону, разглядывая в отражении морщинки у глаз, острый нос и пики еще более острых скул. Смотреть, по большому счету, было не на что. Разве что глаза… глаза ему всегда, в общем-то, нравились – светло-золотые, цвета клеверного меда. И маленькая татуировка черной свернувшейся змеи у правого уха – крошечное «пошли вы нахуй» его родителям, которые всегда считали боди-арт верным признаком морального разложения, – сделанная за год до его отъезда из Нью-Йорка. Ладно… возможно, у него и правда появилось кое-что вроде симпатии к Азирафелю Феллу. Но это ничего не меняло: с тем же успехом он мог бы влюбиться в папу римского – толку было бы ровно столько же. Симпатия… блядь, так это она и есть? Господи… похоже, что Кроули в жопе. Симпатии – для нормальных, цивилизованных, уравновешенных людей. Симпатии – для молодых, мягких, беззаботных невинных душ. Симпатии – для хороших людей… хороших людей, которые сходятся с другими хорошими людьми. Не для измотанных, циничных, брюзгливых старых неудачников, сплошь углы да острые кромки. В конкурсах красоты он, мягко говоря, не участвовал. У Кроули уже бывали увлечения – ладно, симпатии, – которые чаще всего перерастали в романы, сгоравшие быстро и ярко, как фейерверк в Ночь костров: вспышка цвета и энергии, пульсирующий бело-горячий жар – и затем полное затухание. Когда Кроули встретил Дэмиена, он позволил углям разгореться в медленное, тягучее пламя – в сладкое тепло, которая слишком быстро превратилось в инферно. Он влюбился по-настоящему. И, как водится, обжегся. Сначала все было прекрасно: огонь горел долго и ровно, подпитываясь нежными прикосновениями, шепотом обещаний, общими мечтами. Но прикосновения вскоре стали холодными, обещания оказались пустыми, мечты гасли одна за другой – огонь не выжил без кислорода. И Кроули остался один, разгребая обугленные руины собственного сердца, поврежденного почти безвозвратно. Он кое-как скрепил почерневшие, обугленные фрагменты… оставил сердце работать вполсилы – ровно настолько, чтобы кровь продолжала поступать к жизненно важным органам. Но запер его. Теперь оно ютилось где-то в продуваемом каменном мавзолее, и Кроули уже не был уверен, что вообще помнит, где лежит ключ. Боже, какой же он невыносимый в таком состоянии – пропитанный алкоголем и самокопанием. Оттолкнувшись от комода, он повернулся к кровати, переводя взгляд с Лилит на Люцифер – чьи зеленые глаза теперь были единственным различимым пятном на фоне черного постельного белья; она молча разглядывала его в ответ. Кроули рухнул на кровать рядом с тихо мурлыкающей кошкой и снова взял Лилит, удерживая ее, как укулеле, лениво перебирая несколько случайных аккордов, пока кровь постепенно остывала. – Азирафель Фелл, вообще-то, кажется хорошим человеком, – грустно прошептал Кроули (да, вот так – он начал разговаривать с кошкой. Ее мнение обычно ограничивалось спокойным морганием… так куда проще). Он перешел на перебор мелодии Pale Blue Eyes группы The Velvet Underground (и да, он выбрал ее совершенно случайно). Люцифер ответила сочувствующим мяуканьем, а потом распрямилась и с демонстративным размахом потянулась. – Да, он хороший человек – с такими необычными волосами, винтажной одеждой, красивыми руками и солнечной улыбкой… «У него есть все то, чего нет у меня», – Кроули так и не произнес вслух. Да плевать. Все нормально. С ним все в порядке… просто… ему, вероятно, не помешал бы хороший трах, или холодный душ, или… скорее всего и то и другое. Душ, по вполне очевидным причинам, был вариантом попроще, да и потом он весь липкий от пота, так что Кроули аккуратно убрал Лилит обратно в футляр и схватил полотенце. Все нормально… эта маленькая история с симпатией… она пройдет, убеждал он себя. Наверняка Фелл и так считает его самодовольным засранцем, так что… …все нормально. Все будет хорошо. ♫♬♪ Ебаный сатанинский хуй. Ну конечно. Блестяще. В среду днем Кроули стоял в главном вестибюле вместе с несколькими другими студентами: в одной руке – второй за день кофе, другая сжата в кулак, потому что вот он, список рассадки оркестра, приколотый к маленькой доске объявлений, и вот оно – его тупое гребаное имя, аккурат на самом верху, на месте концертмейстера. – Карма – сука, да? – прошептала Би, хищно улыбаясь ему, прежде чем развернуться и не спеша направиться к кладовой. Пультовым партнером они все равно остаются – в позиции ассистента. Но Кроули всегда может «заболеть» к концерту и заставить их выйти вместо себя. Эту угрозу он отложил на потом и устремился по коридору к лестнице, мечтая провалиться сквозь пол, пока его секция (блядь, его секция) поздравляла его. Одна совсем юная первокурсница зашла так далеко, что последовала за ним на второй этаж, чтобы сообщить, как сильно она обожает его сольные выступления, как ждет не дождется поработать с ним, и, кстати, ее зовут Ноэль, и, может быть, они как-нибудь могли бы порепетировать вместе? Кроули удалось лишь выдавить несколько примирительных «угу» и «м-м». Он с трудом отделался от нее, юркнув в аудиторию камерной музыки, и уже из-за двери услышал последнее пронзительное: – Пока, Энтони! – Пока, Энтони! – передразнил Брайан фальцетом. – Можно автограф, Энтони? – подхватил Уэнслидейл. – Пошли вы нахер, – зарычал Кроули, оседая на стул и подвигая очки выше на переносицу. Он в порядке, он может быть профессионалом, и он совершенно точно не дуется, просто… Кстати, задние ряды – это, вообще-то, чертовски недооцененное место (примерно как сидеть на заднем сиденье огромного фургона и пытаться расслышать, о чем говорят впереди). Там, сзади – где хуже слышно, сложнее следить, труднее видеть дирижера… труднее поймать его сияющие голубовато-зеленые глаза, труднее наблюдать, как загорается его лицо этим нелепо обаятельным восторгом, труднее видеть, как его мягкие, округлые руки ласкают воздух, словно… Суть в том, что сзади ему было бы куда лучше, разве нет? – Кроули? Голос Уэнсли. – М? – Я сказал – поздравляю, дружище. – А. Да, спасибо, – пробормотал Кроули, пытаясь изобразить улыбку, но вышло как-то сдавленно и натянуто – словно он проглотил что-то неприятное и теперь изо всех сил делает вид, будто ему понравилось. – Ты в порядке? – Да, нормально… просто устал. Плохо спал. В этом была доля правды. – Он дуется, потому что теперь ему придется быть ответственным и всякое такое, – бросили Би у него за спиной, входя в класс; дверь за ними захлопнулась. И… да, в этом тоже была доля правды. Брайан открыл рот – то ли чтобы утешить, то ли задать еще пару вопросов, – но Кроули поднял Лилит и занялся настройкой, тем самым эффективно положив разговору конец. Час спустя Кроули уже рыскал по коридорам, пытаясь выкроить еще немного времени для практики, прежде чем окончательно завершить этот гребаный день. После репетиции камерной музыки он был уже разогрет и собирался еще раз – на этот раз трезво – пройтись по арпеджио из Сибелиуса. К тому же, когда он брался за что-то новое, ему приходилось сосредотачиваться на музыке; а стоило сосредоточиться – и в голове не оставалось места ни тревоге, ни мрачным мыслям, ни бесконечному самоанализу. Волшебный класс, который он использовал как свое тренировочное логово последние несколько дней, оказался захвачен группой студентов, зубривших историю музыки – об этом Кроули успел догадаться по обложкам книг, мелькнувших перед глазами в ту долю секунды, когда он вломился внутрь, не постучав. Он пробормотал нечто похожее на извинение и попятился обратно, едва не споткнувшись о собственные ноги. Кабинеты в конце коридора тоже были заняты, и Кроули раздраженно зарычал, после чего направился к другому скоплению маленьких репетиционных комнат – напротив преподавательских кабинетов, в противоположном крыле. Когда он подошел, из одной из комнат как раз выходил высокий, коренастый тип с огромным футляром за спиной. – Твоя очередь, – бросил он, закидывая на плечо массивный футляр тубы, и Кроули вжался в противоположную стену, пока он, шаркая, проходил мимо. Коридор был наполнен звуками разных инструментов: из репетиционной слева доносился кларнет, с жаром выдающий что-то, судя по всему, Вебера; где-то рядом виолончель на полутемпе прогоняла пассажи шестнадцатых из концерта Боккерини, все еще промахиваясь по нотам; дальше по коридору пара труб отчаянно пыталась взять одну высоту. Кроули поморщился – чувствительный слух болезненно отреагировал на какофонию, – и юркнул в свободную комнату. Он уже почти закрыл за собой дверь, когда из одного из кабинетов позади него эхом разлились звонкие аккорды рояля. Кроули замер, словно врос в пол; слух обострился, когда за спиной потекла вступительная мелодия Венгерской рапсодии № 2 Ференца Листа. Ему не нужно было оборачиваться – он и так прекрасно знал, чей это кабинет, даже если по дороге по коридору старательно избегал смотреть в ту сторону. Кроули почувствовал, как Лилит соскользнула с его плеча, когда капризное, искрящееся звучание этой характерной, по-цыгански окрашенной минорной гаммы буквально захлестнуло его, и перед внутренним взором возникли мягкие, широкие пальцы, припорошенные светлым пушком, ловко и уверенно скользящие по клавишам. Он и не заметил, как сделал шаг назад, пока лопатками не уперся в дверь. Кроули расслабился, прислонившись к ней; пульс участился, подхватывая ритм темных, соблазнительных нот вступительного Lassan – той самой части, где сумрачные, меланхоличные минорные фразы сталкиваются с прихотливыми, почти игривыми вспышками мажора. Кроули прикусил нижнюю губу, воображая, как руки по ту сторону двери извлекают из клавиш плавные, лиричные мелодии – сначала как бы шепотом, мягкими прикосновениями, а затем с силой и изяществом обрушиваются на них, когда музыка переходит во Friska: почти цирковой вихрь фортепианной виртуозности, где руки мечутся по всей клавиатуре с почти головокружительной скоростью. В прошлом Кроули чуть не вылетел из своего единственного класса по фортепиано. Оказалось, что его руки лучше всего справлялись с работой в разных отделах, а не за одним столом, то есть за клавиатурой рояля. Но он знал достаточно о репертуаре, чтобы понимать: почти все, что написал Лист, чертовски сложно в техническом плане. Одна из его сокурсниц в «Элизиуме» как-то жаловалась, что людям вроде нее – с руками меньше крышки от мусорного бака – полагается медицинское освобождение, когда дело доходит до игры Листа.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кроули откинул голову на дверь, прикрыл глаза и позволил себе эту приятную, необъяснимую улыбку, что в последние дни так часто сама собой поднимала уголки его губ. Игра профессора Фелла отзывалась сквозь дверь теплом и страстью, которые Кроули почти физически ощущал – в плечах, под кожей. Если отбросить в сторону все прочее, Фелл был чертовски хорошим пианистом. Даже через несколько дюймов изолированной стали Кроули различал чистоту звучания, безупречную точность и выверенную технику. Черт. Он даже не видел его, а все равно… – Простите, вы собираетесь пользоваться этой комнатой? Кроули распахнул глаза и увидел невысокую, недовольную женщину, возможно даже старше его самого; она переводила взгляд с Кроули на репетиционную, скрестив руки на груди. Никакого инструмента при ней он не заметил – значит, вокалистка. Он почувствовал, как щеки обдало жаром, и выпрямился. – Нннфш… да… да. Просто… ну… там иногда бывает жарковато, – выдавил он. Женщина одарила его уничтожающим взглядом и решительно зашагала дальше по коридору. Кроули сглотнул и наконец посмотрел за спину – на табличку на двери: Азирафель Фелл: фортепиано. Пульс ускорился, когда он вспомнил, как прошлой ночью воображение понесло его куда не следует, и жар с щек волной пополз по шее под воротник. Да, уж, ему определенно жарко. К половине пятого он наконец закрыл папку с нотами, успев разобрать самые коварные места квартетного репертуара и более-менее прилично прогнать первые две страницы Сибелиуса. Он отвернулся от пюпитра с мыслью, что пара ирландских джиг или рилов стала бы отличным завершением дня. Отец Кроули родился и вырос в Шотландии и познакомился с его матерью, когда служил на авиабазе Болдоннел в Ирландии, так что, несмотря на английское детство, кельтские корни у Кроули были с обеих сторон весьма крепкие. Музыка и культура сопровождали его с самого раннего возраста. Хорнпайпы и стратспеи он играл еще до того, как вообще узнал, что такое соната. Фиддл-музыку он почти не трогал с тех пор, как ушел из «Элизиума», но было время, когда он неплохо зарабатывал, играя на улицах и в переходах Нью-Йорка. У него даже появились постоянные слушатели, которые приносили ему стаканчики горячего кофе или пончики (Кроули, может, и не фанат сладкого, но в Нью-Йорке, черт возьми, умели делать правильные пончики). Он даже играл в небольшой кельтской группе, которая каждый пятничный вечер выступала в пабе «The Laughing Fox». Они бы и после закрытия играли, дай посетителям волю. Напряжение в плечах растаяло, он чуть подался вперед, переходя от O’Sullivan’s March к The Wind That Shakes the Barley. Фиддл – это не про идеальную осанку, не про безупречную технику и не про точное следование каждой ноте. Это про свободу, про то, чтобы отдаться чувству, позволить границе между музыкой и душой размыться, пока пульс не начнет биться в такт каждой покачивающейся каденции, а все остальное – тревоги, страхи, сомнения – не уйдет само собой, оставив лишь единое биение сердец: твоего и твоих товарищей, играющих вместе. Ближе всего к чему-то по-настоящему светлому, что Кроули вообще было доступно… и, скорее всего, единственный раз. – О, простите, мистер Кин, я ищу Энтони Кроули. Вы его не видели? Смычок Кроули с визгом остановился, когда голос Пеппер вернул его в реальность. Он посмотрел на нее, приподняв бровь. – Я видел «The Chieftains» на их прощальном туре в Филадельфии в прошлом году, вообще-то, – невозмутимо сказал он, подхватывая Лилит под мышку и прислоняясь к пианино. – Даже автограф у Шона Кина взял. – Да ладно… – завистливо выдохнула Пеппер, распахнув глаза. – Ага. Нормальный мужик. – Что ж, тогда у меня есть предложение. – Она шагнула вперед и скрестила руки на груди, словно заранее ожидая возражений, и Кроули, по правде говоря, не мог ее за это винить. Образ неприветливой, бесполезной старой карги у него был отработан безупречно. – Мы с Уэнслидейлом и Брайаном играем в кельтской группе, которая выступает каждый четверг в пабе «Змей и Святой»… ну, том, что внизу у набережной. Так-так, интересно... Продолжай. – Мы, конечно, не «The Chieftains», но… наш скрипач выпустился весной и уехал обратно в Кливленд. Брайан уже несколько недель на нервах из-за того, что ему приходится играть фиддл, так что… ты бы оказал моим расшатанным нервам огромную услугу. Кроули мысленно взвесил перспективу снова играть свою любимую музыку, даже если это означало сделать кому-то одолжение – бр-р! – Давай так: не решай сейчас, просто… зайди завтра в паб, посмотри на нас. Увидишь, как Брайан выставляет себя идиотом, забывая о существовании струны ми, и за мной будет шот виски, угощаю. Девчонка определено была хороша. – Ладно, по рукам. В этот момент дверь за спиной Пеппер – та самая, с табличкой «Азирафель Фелл: фортепиано» – распахнулась, являя миру самого хозяина. Фелл одарил их своей обычной до неприличия ослепительной улыбкой (Кроули готов был поклясться, что в аудитории от этого стало светлее). Лицо профессора было слегка влажным, верхняя пуговица рубашки расстегнута (должно быть, занятие выдалось особенно энергичным и вдохновенным… черт!), одуванчиковые вихры завивались возле ушей, и Кроули уловил запах его одеколона – кедр, цитрус и ваниль вперемешку с терпким, обволакивающим запахом полированного дерева, старых библиотек и сладковато-соленым ароматом свежего пота. Кроули поймал себя на том, что его ноздри раздуваются в попытке вдохнуть этот запах поглубже.​​​​​​​​​​​​​​​​ – О! Здравствуйте, Пеппер… Энтони, – сказал профессор Фелл, переводя на Кроули свои яркие глаза цвета океана. Что-то твердое и выстроенное годами у Кроули в груди дало трещину – тонкую, почти незаметную, и сквозь нее пробился свет одной-единственной улыбки. – Не хочу прерывать, разумеется, но я очень рад, что вас застал, Энтони. Мне хотелось бы с вами поговорить, если это удобно. Кроули отчаянно хотелось ненавидеть то, как его имя звучит из уст другого человека, так же, как он ненавидел, когда его произносили родители или кто-то из «Элизиума». Но… это было… приятно. Мягко, легко, правильно и уютно – в точности как сам Фелл. – Я как раз уже ухожу, – бодро сказала Пеппер. – Увидимся завтра, Кроули, профессор Фелл. – Она кивнула им обоим и выскользнула из репетиционной. Кроули проследил взглядом, как профессор Фелл шагнул к нему внутрь комнаты и закрыл за собой дверь. Температура внутри снова подскочила, и Кроули в очередной раз не был уверен, виновата ли в этом сомнительная система вентиляции здания или его собственный внутренний климат-контроль, который вел себя все более странно и необъяснимо. – Чем могу быть полезен, профессор? Будь спокойным. Думай спокойно. – Я… я должен перед вами извиниться, Энтони. Ну вот. И этот туда же. Господи, Сатана, кто-нибудь, пообещайте, что это последнее блядское извинение, с которым ему придется иметь дело в ближайшее время. За сегодня на него и так вывалили столько комплиментов и поздравлений, что хватит на всю оставшуюся жизнь. Его терапевт, вероятно, начал бы нести что-нибудь про важность эмоциональной уязвимости, бла-бла-бла… но, черт возьми… это же Фелл – мягко улыбающийся ему, с добрыми, искрящимися глазами, – и Кроули вдруг почувствовал себя совершенно неподготовленным. – Я пытался перехватить вас вчера после репетиции, но… что ж, первые репетиции всегда бывают несколько хаотичными. – Кроули наблюдал, как выражение лица Фелла слегка дрогнуло, приобретая что-то нервное; розовый кончик языка мелькнул, увлажняя губы. – Теперь я понимаю, что помимо того, что позволил себе совершенно увлечься на вашем прослушивании, я еще и нарушил ваше доверие, и мне по-настоящему жаль, поверьте. Улыбка профессора Фелла поблекла – словно солнце прикрыли набежавшие тучи, – и Кроули внезапно понял, что ему плевать на все произошедшее; он хотел только одного – чтобы эта улыбка вернулась и больше никогда не исчезала. Профессор опустил взгляд на сцепленные перед жилетом руки. Рукава снова были закатаны, и мускулистые предплечья – припорошенные тем же бело-золотым пушком, что венчал его голову, – напрягались, пока он нервно переплетал пальцы. Давай, соберись. Это всего лишь предплечья, ради всего святого. Слова. Скажи хоть какие-нибудь слова, идиот. – Я, э-э… все нормально. Мне тоже, наверное, стоит… перестать из-за этого зацикливаться. Оставить позади весь этот бзик с секретностью, – выдавил Кроули. Да, вот так. Молодец. Браво. Он занял себя тем, что снял с Лилит плечевой упор и убрал ее в футляр – просто чтобы было чем занять руки, чтобы хоть несколько клеток мозга сосредоточились на чем угодно, кроме мягкого, старомодного, миловидного существа перед ним. – Как бы то ни было, с моей стороны было крайне некорректно лишать вас выбора. Оставляя в стороне вопросы осмотрительности, я должен был вести себя совершенно иначе. Кроули защелкнул замки футляра Лилит и, улыбнувшись, снова посмотрел на профессора. Шутка – он всегда умел разрядить обстановку шуткой (и это совершенно точно не защитный механизм, не надо так на него смотреть). – Ну, Лилит, похоже, прикрывает мне спину. В следующий раз я просто скажу ей вырубить вас наглухо. И – вот оно снова… Фелл поднял взгляд, его улыбка уверенно вернулась на место, и Кроули почувствовал, как вместе с ней ускорился его пульс. – Все правда в порядке. Извинения приняты… что было – то прошло. – Ох, спасибо вам. Меня это очень беспокоило, – ответил Фелл; добрые морщинки у глаз мягко собрались, ямочки в уголках рта стали глубже, и Кроули вовсе не пялился, нет. – Кстати, как ваша голова? – Я бы и забыл про синяк, если бы не зеркало в ванной. Он уже совсем не болит. – Профессор Фелл поднял руку к виску, осторожно касаясь темного пятна над глазом, которое постепенно меняло синевато-фиолетовый цвет на болезненно-желтый. – Думаю, это придает мне довольно дерзкий вид. Ни один из моих студентов-пианистов на этой неделе не жаловался на занятия… ни один! – добавил Фелл, приподнимая подбородок и слегка подпрыгивая на носках так очаровательно, что Кроули порадовался наличию солнечных очков – за ними удобно было скрывать большие, глупые, восторженные сердечки, которые, вероятно, уже заняли место его глаз. – Эм… есть еще кое-что… – продолжил Фелл через мгновение, рассеянно проводя рукой по крышке пианино слева от себя. – Если вы скажете «нет», я, разумеется, полностью это пойму, но… ну… я нашел ваше исполнение Сен-Санса на прослушивании весьма вдохновляющим и… раз уж вы будете исполнять обязанности концертмейстера оркестра в этом семестре… – Кроули ждал, что в животе вспыхнет привычное раздражение, но оно так и не появилось. – Мне бы доставило удовольствие… эм, сделать «Danse Macabre» заключительным номером осеннего концерта. Стараясь не думать о других способах доставить профессору Феллу удовольствие – стараясь вообще больше ни о чем не думать… думать плохо… хватит думать, – Кроули откинул непослушные волосы с плеча. – Ну, что ж… тогда… я с удовольствием. Господи, это полный пиздец. – О! Великолепно! Великолепно? Великолепно… кто вообще так говорит? Очаровательно чопорные профессора, перед которыми Кроули по какой-то нелепой, необъяснимой и безнадежной причине тает, оказывается. – Я попрошу Пеппер сделать копии завтра, и, возможно, мы сможем тогда его прочитать. – Ага. – Чудесно. – Круто. – К-круто. Кроули рассмеялся, когда губы профессора Фелла (о том, чтобы их поцеловать он совершенно точно не думает, нет) попытались справиться с этим словом – и получилось что-то перекошенное, размазанное и больше похожее на «крюто». – Никогда больше так не говорите, – хмыкнул Кроули, а тихий смех Фелла зазвенел у него в ушах, как колокольчики на ветру. Они вместе вышли из репетиционной; профессор Фелл прошел по коридору к стеклянной двери в конце. Главная лестница, ведущая в вестибюль, была бы для Кроули куда удобнее по пути домой, но прогулка рядом с Феллом вполне стоила пары лишних шагов. Солнце уже клонилось к горизонту, заливая конец коридора полосой оранжевого света. – Кстати, я слышал, как она – Пеппер – назвала вас «Кроули», когда уходила. Вам так больше нравится? – спросил Фелл, остановившись перед дверью. Свет за стеклом окутывал его фигуру мягким золотисто-оранжевым сиянием и… черт, он… он был прекрасен. – Ну… родители, учителя и профессора всегда звали меня Энтони. Было время, когда в средней школе меня называли «Кроули». Но теперь «Кроули» – это только для друзей и… увлечений. – Увлечений? Блядь. Ну конечно. Надо было это ляпнуть. – Эм, знаете… интрижки, мимолетные связи, отношения, – он нервно покосился на Фелла (Господи, он больше никогда не снимет солнечные очки). – Ну… парни. В общем, такого рода вещи. Оранжевый цвет можно было списать на солнце, но румянец – отчетливо розово-красный – который залил щеки профессора Фелла, к нему отношения точно не имел. Он упрямо уставился прямо перед собой. Любопытно. Нет, нихера не любопытно. Даже не думай. Прекрати. – Понятно. Да. Что ж. Хорошо для вас. Здоровые границы. Это важно. Да. Мне, эм… пора. Автобус. Кроули засунул руки в карманы (он сейчас не вполне доверял своим рукам) и, слегка сместив бедро, с усмешкой наблюдал, как профессор Фелл толкнул наружную дверь. Он уже шагнул на площадку, но прежде чем дверь захлопнулась, Кроули неожиданно выпалил: – Подождите! Я, э-э… нгк… забыл… ну… у меня тут для вас есть кое-что. Кроули зашарил в рюкзаке в поисках контейнера с булочкой с корицей из «Вставай и вкалывай », пока профессор Фелл стоял, придерживая дверь одной рукой и вопросительно глядя на него. Так… ладно… спокойно… просто отдай гребаную выпечку и уноси свой тощий зад отсюда. – Эрик упоминал, как сильно вам это нравится, так что, эм… в общем… я подумал и решил, что… я не особо по сладкому, так что… мне она ни к чему. Так у него обычно и выходило, когда он нервничал: он запинался, путался в словах, полусловах и нечленораздельных кроулиевских звуках, рассчитывая, что собеседник как-нибудь сам соберет из этого смысл. Просто соедините глаголы с существительными – и все должно сработать. Он протянул маленький контейнер Феллу, не отрывая взгляда от человека перед собой из-под очков (благослови Господь умника, который их изобрел; может, стоит прикупить акций Ray-Ban). Профессор протянул руку и принял коробочку, и на его лице мелькнуло что-то… что-то довольное, теплое, искренне радостное, – прежде чем уступить место профессиональной, доброжелательной улыбке. Кроули прекрасно знал, что ему сейчас следовало бы заткнуться. Все тревожные колокольчики в голове надрывались, призывая перестать быть жутким придурком, но… – Лист… вы играете его прекрасно. Ну конечно. Не мог просто промолчать. Да, ты – идиот. Кроули увидел, как кончики ушей профессора Фелла из розовых стали багрово-красными, когда тот снова поднял глаза на него. – Спасибо. И спасибо за… – он слегка приподнял выпечку в руке; эта чертова улыбка была ярче заходящего солнца за его спиной. – Спокойной ночи, Энтони. Подчеркнул ли он «Энтони»? Да. Кроули был уверен. Это было мимолетно, как тайна, но… Нет, нет, ни за что… ты опять все анализируешь, идиот, ты неисправим, тебе конец, ты… Блядь. Пора снова звонить Адаму.