Сыграй мне музыку своего сердца

Так. Значит, у Кроули были бойфренды. Азирафель поймал свое отражение в стекле двери «Вставай и вкалывай », поправил бабочку – сегодняшняя была с узором под старинную нотную рукопись, – потянул за ручку и вошел внутрь. …Есть бойфренд? Был бойфренд? Он ведь так и не уточнил… Азирафель выбрал небольшой столик между двумя уютными бархатными креслами с «ушами» – тот самый, за которым они с Кроули сидели всего два дня назад. Улыбка невольно тронула его губы, когда он вспомнил, как Кроули суетился вокруг него; ту искреннюю тревогу, что читалась в его лице, вопреки всему, что он, должно быть, думал об Азирафеле после их крайне неудачного первого столкновения; и, наконец, ту дерзкую усмешку, с которой он вытирал кофе с его джемпера… стоя на коленях между раздвинутых бедер Азирафеля. Боже милостивый. …Был бойфренд. Да. Прошедшее время, определенно прошедшее время (по крайней мере, если верить предательскому сердцу Азирафеля). Поставив сумку рядом с одним из пухлых кресел, Азирафель снял пальто, повесил его на крючок и направился к стойке, скользнув взглядом по витрине с выпечкой – воспоминание о гибком, тонком теле Кроули, распластанном по ней, было почти столь же соблазнительным, как и содержимое за стеклом. К черту это. Соберись. Возьми себя в руки, похотливый ты старый козел. Свободен Кроули или нет – не должно иметь значения. Не должно. Но… намёк оказался слишком соблазнительным. Само предположение, что Кроули сейчас один, притягивало. Оно удивительно органично вписывалось в маленький личный сюжет Азирафеля… даже если вероятность, что всё это вообще к чему-то приведёт, колебалась от мизерной до нулевой. Правила университета были лишь частью проблемы. Азирафель прекрасно понимал, что он не Казанова. Кроули был стройным и гибким, а Азирафель – широким и плотным. Кроули был хладнокровно стильным и греховно притягательным, Азирафель же – старомодным, закоснелым в привычках и, пожалуй, лишенным блеска. Он не то чтобы не любил свою внешность, но и не питал иллюзий, будто такой образец сексуальной привлекательности, как Кроули, посмотрит дважды на мягкого, бесформенного, суетливого книжного типа вроде него. Возможно, это было лишь следованием стереотипам, но опыт, тем не менее, научил Азирафеля: ему куда больше подходит роль стороннего наблюдателя, восхищающегося всякими Кроули со стороны. Не стоило тешить себя иллюзиями о возможности добиваться их расположения или – что еще невероятнее – самому стать объектом их интереса. «Однако вчера вечером он за тобой приударил, не так ли?» – некстати подсказал мозг Азирафеля. Это было правдой: Кроули с тем же успехом мог пойти своей дорогой, но вместо этого он проводил Азирафеля, между делом обронив тонкие намёки о своих предпочтениях и… и, в конце концов, он ведь мог отдать ту вторую булочку с корицей кому угодно, но… А может, это было просто совпадение. Азирафель свято верил в совпадения. Они импонировали ему куда больше, чем туманные понятия о судьбе. В них не таилось скрытых смыслов и они не содержали вычурных деклараций о предназначении. Агнес и Анафема часто разглагольствовали о роке и судьбе, но Азирафель на собственном опыте усвоил: вера в такие возвышенные идеалы часто сопровождается разочарованием. Было куда проще… не потакать им вовсе. Он так и не съел ту булочку. Засахаренное лакомство простояло нетронутым на кухонной столешнице после его возвращения домой прошлым вечером. Он сел за стол, потягивал вино и смотрел на этот непритязательный кусочек выпечки так, словно в его корично-сладких недрах были запечены все тайны Кроули. «Лист… вы играете его великолепно». Эта фраза, в частности, беспрестанно прокручивалась в голове Азирафеля с того момента, как он вышел из музыкального корпуса, и до самого возвращения домой. Улыбка медленно расползлась по его губам, а сердце за ребрами крутануло сложное акробатическое сальто. Кроули сделал ему комплимент – а значит, он слышал, как Азирафель репетирует; а значит, задержался у двери достаточно долго, чтобы не просто услышать, но и составить мнение; а значит… …значит, Азирафель безнадежно увлечен и, как водится, безнадежно все анализирует. Опять. Совпадение, совпадение, всего лишь совпадение… – Прошу прощения, сэр? Вы будете заказывать? Азирафель вздрогнул, ощущая, как жар приливает к щекам. Он обернулся и увидел, что за его спиной уже собралась небольшая очередь – он, оказывается, уставлялся на витрину с выпечкой куда дольше, чем это считалось вежливым в переполненной кофейне, набитой жаждущими кофе посетителями. – О, да, разумеется… простите ради бога. Он мысленно встряхнул себя и шагнул к кассе, чтобы сделать заказ, когда за спиной раздался знакомый голос: – Зира, дорогуша! Ку-ку! Азирафель обернулся к двери, и на его лице расплылась улыбка, когда Трейси протиснулась к нему сквозь очередь – ее многочисленные браслеты и бусы звенели и поблескивали. Клубничные волосы были уложены в прическу в стиле сороковых, а изумрудно-зеленое платье в горошек выглядело так, будто относилось к той же эпохе. Она наклонилась, чмокнула его в щеку, а затем вдруг ухватила его за руки чуть выше локтей и развернула к себе лицом. Глаза ее расширились, когда она заметила бледнеющий синяк над его правым глазом. – Ради всего святого, что с тобой случилось? – спросила она, протягивая руку и осторожно обрисовывая красным лакированным ногтем припухшее место. Азирафель уже рассказывал эту историю Ньюту и Анафеме во вторник днем. Ана тогда прислонилась к столу, скрестив руки на груди, усмехалась и вскидывала бровь, глядя на него, как будто знала что-то, о чем он сам еще не догадывался, – тем самым знакомым взглядом, которым и Агнес нередко награждала его в подобных случаях. В конце концов Азирафель нарочито поинтересовался, «не желает ли она чем-нибудь поделиться с классом». В ответ она одарила его приторно-сладкой улыбкой, словно набитой вкусными секретами, которые и не собиралась раскрывать, и невинно ответила: – Нет-нет… ничего такого… Невыносимая женщина. – Да-да, Трейси… я все объясню, только давай… – он кивнул в сторону их столика. – Мне то же самое, что и ему, – быстро сказала Трейси, окинув взглядом очередь нетерпеливо переминающихся за ними людей, подмигнула кассирше и протянула карту быстрее, чем Азирафель успел моргнуть. Он поджал губы. – Следующий раз за тобой, – легко бросила она, принимая маленький пластиковый номерок с цифрой «4» и, покачивая бедрами, направилась от стойки к их привычному месту в мягких, видавших виды креслах, которые Азирафель занял раньше. Они с Трейси примерно раз в месяц выбирались вместе на кофе – поболтать, наверстать упущенное, иногда посетовать на учебу, профессию и жизнь вообще. Азирафель доверял Трейси больше, чем кому бы то ни было на свете. Он вырос с тремя братьями, и Трейси была той сестрой, о которой он всегда мечтал, но которой у него не было. – Ну ладно, выкладывай, – скомандовала Трейси, закидывая ногу на ногу и расправляя юбки. – Слишком рано в начале учебного года разгуливать с синяками, дорогой. И в прошлый раз ты был в совершенно растрепанном состоянии. Ты в итоге поговорил с Энтони? О боже… конечно, Трейси сразу бьет в самую точку. Азирафель чуть подался к ней в кресле, нервно одернул жилет и крепко сложил руки на коленях. – Э-э… ну, вообще-то история довольно забавная, – сказал он, стараясь сохранить легкий тон и непринужденную улыбку. Он пересказал события последних двух дней, и Трейси слушала внимательно, поддакивая и охая ровно в тех местах, где нужно. Это была та же история, что его мозг прокручивал снова и снова, за исключением, пожалуй, его более интимных мыслей о том, как идеально вельветовые брюки Кроули подчеркивали его ноги и задницу, или о том, какими мягкими были его руки, или какими милыми были веснушки на его щеках, или… Так, все, хватит. Он слегка споткнулся на моменте, где Кроули опустился на колени между его ног, оттирая пятно с джемпера, и когда слова наконец вырвались наружу, Трейси ахнула, нарочито захлопала ресницами и вцепилась ему в руку. – Ох, ну надо же… смелый ход со стороны нашего мистера Сердцееда, а? Азирафель даже не стал бороться с румянцем, вспыхнувшим на щеках, зато показал ей язык, пока Трейси кокетливо хихикала. – В общем, вчера вечером я наконец-то застал его в репетиционной возле моего кабинета, и мы поговорили. Я смог извиниться, и он оказался невероятно понимающим. – Азирафель прервался, когда к их столику подошел один из новых бариста. Он обменял пластиковый номерок на два теплых лимонно-черничных скона с кусочком масла, тающим в середине, и двумя стаканами айс-чая масала. Азирафель снял крышку со своего стакана, собрал кончиком трубочки немного взбитых сливок и с удовлетворенным звуком втянул их в рот, прежде чем опустить трубочку обратно. – А потом мы вышли вместе и… – он чувствовал, как его щеки пылают. Он знал, что дальше начинается сложная часть… та, что могла что-то значить, и попытка убедить Трейси в обратном, скорее всего, была бы пустой затеей. Трейси умела вынюхивать скрытый смысл за милю. Алые щеки Азирафеля, нервно переплетающиеся пальцы и блуждающий взгляд явно не повышали его шансы. – И…? – протянула Трейси, подперев подбородок рукой и хлопая ресницами тем самым невыносимо милым образом, от которого он всегда начинал выкладывать секреты, будто на исповеди. Он часто задавался вопросом, как вообще выживают перед этим взглядом гетеросексуальные мужчины. – Он э-э… ну… в общем… как-то не совсем в лоб… но… сделал каминг-аут… – выдавил Азирафель. – Дорогой, ты не имеешь права пересказывать важные моменты в общих чертах. Что именно он сказал? – перебила Трейси, размахивая трубочкой, прежде чем развернуть ее и воткнуть в чай. Азирафель глубоко вдохнул. – Ну… я подслушал, как другая студентка назвала его «Кроули», и, естественно, спросил, как ему больше нравится. Его дословный ответ был: «Только друзья и увлечения когда-либо называли меня Кроули». Ну и я, э-э… как бы поинтересовался, что он имеет в виду под словом «увлечения»… – Исключительно ради ясности, разумеется… продолжай, – вставила Трейси, закидывая в рот кусочки скона, как попкорн, и ловя каждое его слово, будто смотрела интересный фильм. – Перебивать невежливо, – Азирафель прищурился. – В любом случае, он… он начал подбирать к этому слову синонимы… там прозвучало «бойфренды», и-и… потом он,… подарил мне булочку с корицей… – Азирафель запнулся, с мучительным желанием просто провалиться сквозь пол. – Это какой-то код для…? – Трейси многозначительно заиграла бровями. – Господи, нет! – Азирафель шлепнул ее по плечу. – Прекрати думать всякие непристойности, Марджори Поттс, ради всего святого. Он сделал глоток айс-чая, почти не чувствуя вкуса, но холод хоть немного остудил кровь и отвлек от новой волны мыслей, накативших на него, – совершенно непрофессиональных, неуместных и, откровенно говоря, весьма непристойных. – Он отдал мне свою булочку. Словно… словно приберегал ее специально для меня. А потом сказал, что мое исполнение Листа прекрасно. Разумеется, он был в репетиционной прямо возле моего кабинета, так что, возможно… о боже, ты, наверное, думаешь, что я совершенно нелеп, – Азирафель насупился, отломил кусок скона и с досадой засунул его в рот. – Ах, милый… тебе правда нравится этот мальчик, да? – мягко спросила Трейси, снова положив ладонь ему на предплечье. – Нет! Ну… то есть, да, – Азирафель тяжело вздохнул. – Я не знаю. Я его почти не знаю. Это глупо. Я слишком мягкий… и вообще дурак. Азирафель и не собирался доходить до такой откровенности; не хотел так распахиваться. Хотя Трейси уже давно умела читать его как открытую книгу. Она видела его и в лучшие, и в худшие моменты – и во всех промежуточных состояниях тоже. Она ездила с ним домой на праздники, держала его за руку и изображала «правильную» девушку перед его родителями еще в школьные годы, когда он слишком боялся вслух назвать – даже самому себе – то, что понимал все яснее. Она держала его голову у себя на коленях, кормила мороженым и гладила по волосам после неудачных сольных выступлений и особенно язвительных комментариев преподавателей. Она вытаскивала его из грязных баров и сомнительных ночных клубов в те времена, когда он наконец нашел в себе смелость выходить в люди – и каждый раз убеждался, что встреченные им мужчины куда больше интересовались быстрым и грубым, чем взаимным и бережным. Трейси, пожалуй, знала Азирафеля лучше, чем он сам. – Мы все дураки, когда дело касается законов притяжения, дорогой, – веско сказала Трейси, потягивая свой чай. – А ты, да, – мягкий… и искренний, и талантливый, и красивый, и сладкий, как пирог. Будь я мужчиной, я бы последнюю рубашку с себя сняла, лишь бы быть с тобой. Она отправила в рот последний кусок скона, облизала пальцы от сахара и наклонилась ближе, лукаво блеснув глазами. – Хотя… как тебе мысль… Энтони Кроули без рубашки, а, мой дорогой? – Ах ты ведьма несносная! – прошипел Азирафель, но без злости. Ему действительно стало легче – было важно выговориться, довериться кому-то, кто не осудит и не посмеется. – Если уж начистоту, он, вероятно, считает меня полоумным старым болваном: две трети нашего общения я, не следя за языком, нес чепуху о его личной жизни, а в оставшуюся треть умудрился не смотреть, куда иду, и едва не заработал сотрясение мозга. Удивительно, что он вообще воспринимает меня всерьез, — мрачно подытожил Азирафель, убирая руки от тарелки и вновь складывая их на коленях, заметив, что почти весь скон рассыпался в крошку. – Да-да… человек, который тонко и не очень тонко демонстрирует тебе свои предпочтения, дарит символические булочки и восхищается твоей игрой на рояле вопреки всему этому, определенно не стоит времени, – с напускной серьезностью сказала Трейси. Ой, ну все, хватит. Азирафель берет свои слова обратно. Говорить об этом было ошибкой. Он жалеет обо всем на свете. – И все же… ты знаешь правила не хуже меня, и в таких вопросах они предельно ясны. У Габриэля уже сложилось довольно неприятное мнение о нем, – Азирафель понизил голос до шепота, словно сам Габриэль мог прятаться где-то за углом. – Я могу лишиться должности, и неизвестно, что он может сделать, чтобы усложнить жизнь Энтони. Это было прекрасное имя, и он повторял его про себя много раз, когда вернулся домой прошлой ночью, просто чтобы услышать его – мягкие, нежные слоги на губах. «Но только друзья и мои увлечения когда-либо называли меня Кроули...» И это имя Азирафель тоже произносил… шептал в подушку, как секрет, в тишине и темноте своей спальни. – Этот невыносимый болван Габриэль не отличит сонату от симфонии. А кроме того, нельзя обвинить в преступлении, которое никто не может доказать, – невозмутимо увещевала Трейси. – Ты, видно, пересмотрела «Закон и порядок», – сухо заметил Азирафель. – Я всего лишь говорю… это не обязательно должно становиться достоянием общественности, и ты знаешь, что мне можно доверять, – Трейси подмигнула и постучала пальцем по носу. Азирафель никогда в жизни не нарушал правил. Да, он позволял себе маленькую, почти невинную ложь: учителям – когда одноклассники дразнили его и воровали домашние задания; матери – возвращаясь после комендантского часа (чаще всего от Трейси); отцу – сжимая руку Трейси и уверяя, что они «встречаются серьезно». Но он никогда не хранил тайны, которая могла бы по-настоящему разрушить ему или кому-то еще жизнь. И пусть мысль об отношениях с Кроули была невероятно притягательной, Азирафель не думал, что сумел бы простить себя, если бы правда всплыла – и Кроули из-за этого пострадал. – Послушай, сколько лет мы друг друга знаем, Аз? – Дольше, чем мне сейчас хотелось бы признавать, – сказал Азирафель, опуская взгляд на колени и вертя на мизинце золотое кольцо – подарок, полученный перед отъездом в Итон от удивительной женщины, что сидела сейчас напротив него. – Вот именно. К чему я веду… – Трейси внимательно посмотрела на него. – Я тебя знаю. И я видела тех немногих мужчин, которых ты осмеливался подпустить ближе – как они приходили и уходили. Но за все это время я ни разу не видела, чтобы твое лицо так искрилось, светилось и глупо сияло, как сейчас, когда ты рассказывал мне эту историю. – Она наклонила голову набок; безусловная доброта в ее зеленых глазах согрела Азирафеля. – Я знаю, ты не любишь торопиться, милый… но и время не станет тебя ждать. Иногда кажется, будто только вчера ты привел меня знакомиться со своими родителями. Трясся, как осиновый лист. Все, что я хочу сказать: мне было бы ужасно жаль, если бы это был последний раз, когда я вижу у тебя такое дурацкое, счастливое выражение лица. И ты знаешь, что я всегда говорю: иногда лучше попросить прощения… – …чем разрешения, – закончил за нее Азирафель. Самая старая истина на свете – и любимая не только Трейси, но и Агнес с Анафемой, к его глубочайшему неудовольствию. Он наконец поднял на Трейси глаза и ответил ей теплой улыбкой. Перевернул ладонь под ее рукой, сжал ее пальцы. – Спасибо, дорогая, – мягко сказал он, большим пальцем рисуя успокаивающий круг на тыльной стороне ее руки. Улыбка Трейси стала еще шире, когда она накрыла его ладонь своей второй рукой и сжала ее в ответ. – Я загляну в лавку в воскресенье, если захочешь, могу тебе погадать. – Это тоже отправляется в категорию «я подумаю», – чинно ответил Азирафель, поднимаясь и потянувшись за пальто. Трейси лишь рассмеялась, подхватывая сумку и свой чай, и тут же переключилась на репертуар, который выбрала для своего хорового коллектива, размышляя, не окажется ли он слишком сложным для сопрано. Азирафель доел оставшуюся половину скона, не уничтоженную его нервными пальцами, потому что вдруг понял, что проголодался. Скон был и правда восхитителен: легкая кислинка лимона и землистая сладость черники приятно сочетались, запеченные в идеальной, влажной крошке. Когда они с Трейси вышли из кофейни и пешком направились к Центру Беркли, он попытался сосредоточиться на разговоре, но это было сложно – его безнадежно романтичное сердце слишком громко билось о ребра. Глупое, мягкое сердце упрямо цеплялось за крошечный проблеск надежды – за мысль о том, что, возможно, произошедшее вчера вечером не стоило так уж легко списывать на простое совпадение. ♫♬♪ Азирафель не был злопамятным человеком. Это просто не было заложено в его природе. Он всегда смотрел на мир как на наполовину полный стакан, стараясь разглядеть хорошее в каждом, даже если оно зарыто довольно глубоко. Людей, которых Азирафель по-настоящему… сильно недолюбливал, в его жизни было совсем немного (ненависть – слишком уж весомое слово). Габриэль Арчибальд был одним из них. Во многом он был даже более старомоден, чем сам Азирафель: раздражающе однобокий, высокомерный, скупой, без фильтров и фальшивый. Он не играл ни на одном инструменте; по образованию был менеджером музыкального бизнеса и утверждал, что во время учебы участвовал в музыкальном театре и джазовом хоре. Но, по крайней мере, Габриэль носил свои недостатки на виду – на рукавах идеально накрахмаленных, без единой ворсинки, дорогих рубашек Armani – так что терпеть его было относительно несложно, если держать голову низко и не поднимать лишних волн. С Сандальфоном Голдсмитом все было куда сложнее. Заместитель заведующего кафедрой, руководитель духового ансамбля Университета «Истерн-Гейт» и профессор трубы был похож на Габриэля почти во всем – разве что куда более хитрый, беспощадный и эмоционально отстраненный. Он гонял студентов без пощады, не принимая ничего, кроме совершенства, и все прекрасно знали, что у него были любимчики, и он боготворил своих звезд и презрительно морщился при виде любых неудачников. Сандальфон и Габриэль начали работать вместе вскоре после того, как Азирафель пришел в «Истерн-Гейт», и с самого начала было очевидно: элемент кумовства и взаимных поблажек заметно укреплял их союз. Азирафель не раз – вслух, причем в компании сочувствующих вроде Анафемы, Трейси, Ньюта и Уорлока и после нескольких бокалов вина – задавался вопросом, что было бы, попробуй они донести подобное поведение до вышестоящих инстанций. Но каких-либо твердых доказательств не хватало. А остальным преподавателям, как бы они ни были этим недовольны, и без того хватало забот – проще было просто… закрыть глаза. Азирафель старался быть вежливым, направляя силы на поддержание хорошего настроя и полагаясь на высшие силы, которые, возможно, когда-нибудь заметят явные злоупотребления, если те всплывут. Он был существом мирным по своей природе и предпочитал избегать конфликтов – и поэтому старался держаться подальше от своего раздутого, самодовольного и скользкого коллеги. К сожалению, у факультета был всего один комплект кроталей – довольно специфического ударного инструмента, требующегося для произведения Корильяно, – и формально они были приобретены на средства спонсоров духового ансамбля. А значит, за разрешением на их использование придется обращаться именно к Сандальфону. Ничего не поделаешь. Азирафель допил остатки своего безобидного чая масала – капля чего-нибудь покрепче явно придала бы ему храбрости – закрыл партитуры «Крысолова из Гамельна» и поставил воспроизведение на телефоне на паузу (произведение было слишком новым для винила). Ладно. Это пластырь: лучше сорвать быстро. Он вытащил карманные часы, подходя к двери кабинета. До занятия по продвинутому дирижированию оставалось сорок четыре минуты. Сорок четыре минуты до того, как он снова увидит Кроули. Внутри у Азирафеля будто бы поселились бабочки. Сегодня у него с Кроули две пары, и он одновременно нервничал, волновался, краснел, дергался и… был полон решимости. Решимости оставаться профессионалом, не выставить себя идиотом, не задерживать взгляд (по крайней мере, слишком явно) на привлекательных чертах Кроули – и, главное, решимости бережно поддержать тот хрупкий росток доверия, что успел между ними зародиться. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Кроули ему доверял, чувствовал себя рядом с ним спокойно и безопасно. И хотя у Азирафеля по-прежнему не было никакой конкретной информации о том, что именно произошло в «Элизиуме», его не покидало навязчивое ощущение, что та история вряд ли была наполнена доверием, гармонией или доброй волей. Собравшись с духом, Азирафель распахнул дверь и направился по коридору к кабинету Сандальфона, удерживая в поле внутреннего зрения свою морковку-награду – черную, гибкую, с очень светлой кожей. Глубоко вдохнув, он выровнял дыхание, нацепил приветливую улыбку и поднял костяшки пальцев, чтобы постучать. Дверь открылась прежде, чем он успел досчитать до трех. – Азирафель! Он слегка поморщился и машинально отступил на полшага, когда Габриэль широко распахнул дверь. За его плечом Азирафель увидел ухмыляющегося Сандальфона – золотая коронка на резце зловеще блеснула. Ничего удивительного. Редко когда находишь этих двоих поодиночке. – Наверное, у тебя уши горели, – усмехнулся Габриэль, оглянувшись через плечо. – Ну, проходи, проходи… ты как раз вовремя, мы тут о тебе говорили. Азирафель вошел в кабинет, чувствуя себя мышью, зажатой между парой одичавших котов. Его руки рефлекторно дернулись к краю жилета, но он вовремя перехватил движение и твердо сцепил их перед собой. – Чем я, э-э… что я могу для вас сделать? – он отказался съеживаться, даже когда взгляд Сандальфона лениво скользнул с него на Габриэля, а ухмылка, не затрагивающая глаз, будто намертво прилипла к лицу. – Итак, мы договорились еще в июне, что оркестровый концерт будет седьмого октября, а концерт духового ансамбля – тридцатого сентября. Однако… у Сандальфона возникли непредвиденные обстоятельства, – Габриэль кивнул в его сторону. Ухмылка Сандальфона стала еще шире. – Мама неважно себя чувствует. Полечу домой, устрою все… оформлю дела, – масляная улыбка на миг дрогнула, сменившись выражением досады и раздражения – вовсе не скорби. Это было, мягко говоря, тревожно. – В связи с этим я принял решение поменять даты концертов, – продолжил Габриэль. – Понимаю, что это неидеально, но… я полностью в тебя верю. – Он одарил Азирафеля подбадривающей улыбкой и подмигнул. – Отличный стимул щелкнуть кнутом, а? Вжжиик! – он сопроводил это жалкой имитацией хлесткого удара. Азирафель почувствовал, как у него сжались зубы. – Просто поднажми на них чуть сильнее – и все будет отлично. Я знаю, у тебя получится! – Хорошо, – сумел выдавить Азирафель, переводя взгляд с одного на другого. Это было неудобно – они теряли две полноценные репетиции, придется срочно разослать письма студентам и преподавателям, – но они справятся. Он верил в своих студентов. И, что немаловажно… ему фактически только что вручили нужный рычаг. – Я, э-э… разошлю письмо и отправлю вам обоим копию? – он сглотнул, обновил улыбку. – А теперь, если позволите… собственно, я пришел с небольшой просьбой. Решимость. Сегодня он должен был решительным. – Насколько я понимаю, у духового ансамбля имеется комплект кроталей. Они понадобятся мне для этого концерта, для «Крысолова». Я был бы чрезвычайно признателен, если бы вы одолжили их. Габриэль шумно выдохнул, повернулся к Сандальфону – чье выражение лица стало почти злобным, – затем хлопнул в ладони и снова посмотрел на Азирафеля. – Не вижу причин отказать… мы же все тут поддерживаем друг друга, верно? Азирафель изо всех сил удерживался от того, чтобы сжать руки в кулаки при виде этой до невозможности самодовольной улыбки. Оно того стоило. Дело было сделано. – Чтобы вернули в идеальном состоянии. Ни царапины, – протянул Сандальфон. Вид у него был такой, словно он предпочел бы отправить инструмент на Луну, чем отдать его Азирафелю, но спорить с решением Габриэля он не стал. – Разумеется! С-спасибо. Очень признателен, – Азирафель шагнул к двери. К спасению. – Боюсь, не могу задержаться – занятие через тридцать минут. Он уже почти выбрался, рука сомкнулась на дверной ручке, свобода была всего в одном шаге, когда… – Ах да, и еще кое-что, – окликнул его Габриэль, выпрямляясь после того, как Сандальфон внезапно притянул его к себе и что-то прошипел на ухо. – Наш коллега напомнил мне о времени концерта… вы обычно начинаете в семь? – Да… – Отлично. Так вот… Сандальфон организовал в тот же вечер встречу с публикой для Эвелин, приглашенной солистки, – в пять тридцать. Знаю, знаю! Заботливо, правда? – Габриэль дружески хлопнул Сандальфона по плечу. Азирафель с трудом сдерживался. Внутри вспыхнула злость, и его не отпускала отвратительная мысль, что все это парочка затеяла намеренно – просто ради развлечения. Возможно, мысль была эгоистичной, самонадеянной и несправедливой, но… вот она снова. Та самая история. То, что люди вроде Габриэля и Сандальфона делают с такими, как он. Азирафель снова почувствовал себя школьником. Он ощутил, как улыбка гаснет, стягивая щеки. Руки сами нашли край жилета, и он вцепился в него, как в спасательный круг – единственное, что удерживало его от необдуманного поступка. Габриэль тем временем продолжал, словно ничего не замечая: – В общем, встреча здесь, так что тебе придется сдвинуть начало концерта на семь тридцать. Дело было не столько во времени – полчаса не сделали бы погоды, – сколько в принципе. Азирафель не возражал против того, чтобы быть полезным и идти навстречу, но привычка пользоваться его уступчивостью начинала всерьез раздражать. – Разумеется… как скажете, – сухо произнес он, нащупывая ручку двери. – Нельзя играть «Крысолова» без кроталей, – протянул Сандальфон, вновь оскалившись; холодный, пронзительный взгляд не отрывался от Азирафеля. – О, Сандальфон… это было остроумно! – расхохотался Габриэль. Они оба разразились смехом, и внутри у Азирафеля закипела ярость, грозя вырваться наружу, как пар из забытого на плите чайника. Вон отсюда. Ему нужно выйти скорее вон. – Хм, да… весьма остроумно, – выдавил он, чувствуя, как пылает лицо. – Что ж. Всего доброго, господа. И, распахнув дверь, буквально вылетел в коридор. На миг он обмяк, прислонившись к тяжелой металлической двери, дыша, как загнанный зверь, и слушая доносящийся изнутри смех. Он звенел в ушах – до боли знакомый звук, от которого он пытался сбежать с самого детства… уничижительный… обвиняющий… Ха-ха-ха! «Спящая красавица»? «Хрустальная туфелька»? Что это вообще за книги такие? Спорим, он даже не знает, кто такой Супермен… Ха-ха-ха-ха!!! Ты только посмотри на этот галстук-бабочку… что, ограбил дедушкин шкаф, Азира-неудачник? Ха-ха-ха-ха!!! Куда это ты собрался? За пончиками «два по цене одного» в баре? Дюжину пончиков для тупицы! Ха-ха-ха-ха-ха!!! Азирафель вздрогнул, распахивая глаза, когда где-то по коридору с грохотом захлопнулась дверь. Глубоко, прерывисто вдохнув, он медленно, нетвердо шагая, возвратился к своему кабинету. Он вдавил воспоминания поглубже, спрятал их, запер на три замка в маленьком, звукоизолированном уголке внутри себя. Когда он снова оказался в уюте собственного кабинета, то быстро успокоился от самой его знакомости. Подошел к старому граммофону с мыслью, что немного музыки сейчас было бы в самый раз – чем-то смыть неприятный осадок от недавней встречи. Когда из раструба полились эфирные аккорды Гимнопедии № 1 Эрика Сати, его мысли, вопреки всему, унеслись к мягкой, кривоватой улыбке, веснушчатым щекам и художественно растрепанным каштановым волнам, которые он увидит сегодня… дважды. ♫♬♪ – В рамках этого курса у вас будет возможность изучать репертуар и дирижировать по вашему выбору, – говорит Азирафель, – но я также буду назначать вам партитуры, призванные расширить ваши дирижерские навыки. Например, если вы вокалист, – он бросает взгляд на женщину с темными кудрявыми волосами, сопрано по имени Мария, сидящую слева, – вам может быть предложена инструментальная партитура, и наоборот. Он уже целую минуту ни разу не посмотрел на Кроули – неплохо. Это достижение, которым Азирафель искренне гордится, учитывая, что десять минут назад Кроули вальяжно вошел в кабинет в серой футболке с глубоким вырезом, открывающим совершенно непристойный вид на грудь – с тонким ковром рыжих волос, исчезающих под тканью. Футболка сидела достаточно плотно, чтобы подчеркивать грудь и сухую линию бицепсов. А джинсы – столь же греховно узкие, почти черные – скорее напоминали вторую кожу, так плотно они облегали длинные стройные ноги и восхитительно натягивались на заднице, когда Кроули наклонился через спинку стула, чтобы поднять упавший карандаш. Мог бы сделать это десятком менее броских способов, но Азирафель совершенно не жалуется… наверняка просто совпадение. По крайней мере, он не опустился на четвереньки – этого Азирафель бы точно не пережил. На его месте осталась бы лишь небольшая выжженная воронка. – Сегодня мы начнем с дирижирования с листа. У меня есть список разнопланового репертуара, и каждый из вас выберет произведение. Я специально включил туда вещи, которые вы уже исполняли и потому хотя бы отчасти знаете. Записи у меня есть для всего. Вы будете дирижировать под запись, а я посмотрю, на каком уровне находятся ваши навыки. Азирафель передал Марии список вместе с копиями партитур, и остальные четверо студентов тут же склонились к ней. Кроули что, ему улыбнулся? На долю секунды приподнял уголок губ, задержал взгляд, прежде чем отвернуться, и Азирафель готов был бы поклясться… да нет, глупости… игра света, не иначе. Настроив граммофон, Азирафель еще раз проверил стопку пластинок, затем перебрал соответствующие оригинальные партитуры на столе, пока за его спиной продолжался приглушенный спор о репертуаре. Обернувшись, он украдкой посмотрел на Кроули, который почти распластался в кресле боком. Одну ногу он оставил в сторону, другую поджал под себя, изогнул корпус, и потянулся к списку в руках Марии – словно змея, которой вдруг выдали конечности и которая еще не совсем понимает, что с ними делать. Азирафель воображал, как мог бы провести пальцами вдоль изгиба этой спины, скользя вверх по длинной линии шеи и зарываясь в невероятно мягкие на вид волосы на затылке. Сегодня рыжие волны Кроули убрал в небрежный узел, обнажая маленькую черную татуировку – свернувшуюся змею – возле правого уха. Одна ало-рыжая прядь выбилась и упала на лоб, и Азирафелю отчаянно хотелось убрать ее пальцами – бережно, нежно. Господи, это всего лишь первая неделя семестра, а он уже весь завязался в узлы. Азирафель прикинул свои шансы на выживание. Помимо физического синяка, каждый взгляд на этого человека ощущался как как удар не по телу, а по нервам и глупое сердце не могло удержаться – жадное, оно умоляло о большем… еще, еще, еще. Азирафель проглотил комок в горле, чувствуя, как под воротником поднимается жар, и дернул бабочку, когда Кроули выпрямил спину, широко раздвинув ноги, а затем и еще сильнее сполз в кресле, прежде чем уложить ладони на раздвинутые бедра – и это… очень… очень... Свет отразился от стекол его очков, кривая улыбка снова была на месте, и Азирафель мечтал увидеть его глаза… заглянуть в глубину в поисках подсказок. Он поспешно отвел взгляд. – Все сделали выбор? Отлично. Мария, не хотите начать? Вот. Он не вызвал Кроули первым. Правильное решение: перевести фокус, не привлекать внимания, держать карты при себе. Мария выбрала «Свет и Золото» Эрика Уитакера (того самого Эрика Уитакера, на колени которому Трейси на хоровой конференции едва не вскарабкалась. Тот был с ней чрезвычайно любезен и два года назад приезжал в Университет «Истерн-Гейт». Еще одно доказательство того, что улыбку Трейси следовало бы классифицировать как скрытое оружие). Повернувшись к четырем однокурсникам, Мария подняла дирижерскую палочку, готовясь начать. Азирафель отошел в угол, чтобы поставить иглу на проигрыватель, затем вернулся, наблюдая за Марией. Она справлялась вполне достойно: осанка безупречная – что никого не удивляло, вокалисты всегда выступают стоя. Иктус – точка акцента, где жест дирижера совпадает со звуком, – был немного нечетким, рисунок – чересчур широким и округлым, а вступления местами казались случайными. Все это легко исправлялось и отрабатывалось, да и вообще – это ведь чтение с листа. Азирафель уделил ей пару минут, поправил хват палочки и ширину жеста, дал задание к следующему разу. Краем глаза он ловил на себе взгляд Кроули (насколько вообще можно судить за этими очками… это уже почти не взгляд, а ощущение, если честно) и дополнительно поздравил себя с тем, что не уставился на него в ответ с идиотски мечтательным выражением. Он отпустил Марию на место и велел ей выбрать следующую «жертву». Последующие пятнадцать минут показали, что это было либо лучшим, либо худшим выражением, какое только можно было подобрать. – Прямо как наказание звучит… буквальный «Марш на эшафот», да? – прошептал Кроули краем рта, проходя мимо Азирафеля к пюпитру у передней стены и помахивая перед ним партитурой «Фантастическая симфония. Эпизод из жизни артиста» Берлиоза. Азирафелю до боли хотелось, чтобы у них было время сыграть все произведение оркестром. Четвертая часть, «Марш на эшафот», была абсолютно великолепна. Он не удержался от фырканья, доставая с письменного стола свою партитуру, после чего зашагал обратно к Кроули и, наклонившись под предлогом проверки нужной страницы, пробормотал вполголоса: – Мой лай страшнее укуса, уверяю вас, – а затем еще тише: – если, конечно, вы не отравились опиумом? Не видели во сне, как убиваете свою возлюбленную? Объект страсти? Или интрижки? Небеса, помогите ему, он флиртовал… глупо, банально, приторно – флиртовал как музыкант! Худший из возможных вариантов… Он стоял так близко, что уловил аромат Кроули: сладкий, но вместе с тем пряный, с теплой дымной ноткой – корица, гвоздика, жженый сахар. Это определенно влияло на Азирафеля, затуманивало рассудок. Да. Именно так. Он отступил, но всё же успел заметить, как брови Кроули взлетели к самой линии волос. Спасаясь, Азирафель скользнул обратно к граммофону – слава Богу… иначе он бы попросту растаял под жаром румянца, пылавшего на щеках. Всё в порядке, он ещё мог вырулить. Самое время вставить немного важного исторического контекста – если, конечно, удастся взять под контроль собственные до крайности неуместные, откровенно похотливые мысли. Дыши. Вдох через нос, выдох через рот. – Как и у многих классических произведений, у этой музыки есть история – источник вдохновения, – говорил Азирафель, выдвигая пластинку из конверта, и пульс его понемногу замедлялся. – В случае «Марша на эшафот» из «Фантастической симфонии» выбранный Берлиозом герой – блестящий и одаренный художник, измученный безответной любовью, – погружается в сон, вызванный наркотическим дурманом. Во сне ему мерещится, будто он убил возлюбленную, и за это его ведут к гильотине. Если прислушаться, ближе к концу можно даже услышать момент, когда падает лезвие. – Фу… мерзость эта ваша Французская революция. Кучка напыщенных ублюдков, которые с завидной эффективностью отрубали людям головы при помощи огромной машины, вот мое мнение, – вставил Кроули, разогреваясь, сжимая и разжимая свои прекрасные длинные пальцы и двигая плечами так, что мышцы спины перекатывались под тонкой тканью футболки. Азирафель не смотрел… он правда не смотрел. – Да, зрелище пугающее. Не говоря уже о том, какие трудности у меня тогда были бы с добычей приличных крепов или бриошей, – Азирафель отвел взгляд и с озорством подмигнул студентам, вызвав несколько добродушных смешков. Он снова взглянул на Кроули – точнее, на его затылок, – поскольку граммофон стоял в углу за пюпитром, размещенным в центре его кабинета, временно превращенного в аудиторию. Кроули расставил ноги пошире (эта аккуратная, упругая задница вообще-то должна быть запрещена законом) и развел руки в стороны. – Без палочки, значит? – Ага. Не могу удержать эту чертову штуку. – А, стиль Стоковского. Понятно, – заметил Азирафель с интересом. Студенты без дирижерской палочки ему попадались редко. В пользу обоих подходов существовали вполне серьезные художественные аргументы, и он вовсе не был против. В хоровой традиции дирижирования палочку чаще всего и вовсе не используют. – Готовы? Дождавшись кивка, Азирафель опустил иглу. С записью всегда было немного неловко поймать начало, но Кроули быстро сориентировался, вскинул голову и руки так, чтобы его намерение и рисунок стали различимы для воображаемой медной группы в дальнем углу комнаты – там, где начиналась маршевым шагом мелодия. Азирафель осторожно обошел ряд стульев, снова оказываясь лицом к Кроули. Его длинные пальцы выразительно, но без излишества, выстраивали четкий, рубленый метр, за которым легко следить. В этом и состоит главный фокус дирижирования без палочки – не позволять пальцам чрезмерно «замыливать» пульс, и Кроули справлялся с этим с непринужденной грацией, пусть его дирижерский «квадрат» и был расположен чуть низковато. Он заглядывал в партитуру лишь в моменты перелистывания страниц, и Азирафель улыбался. Очевидно, аудиографическая память Кроули служила ему и здесь – и это только к лучшему, с признательностью подумал Азирафель… если это избавляет его от необходимости все время зарываться носом в ноты. В дирижировании многое завязано на мимику – не меньше, чем на движение рук. А с выражением лица у Кроули проблем точно нет. Он хитро приподнял бровь, уголки рта заговорщически опустил вниз под зловещую вступительную тему марша; иктус собранный, точный – словно он пытается что-то скрыть. Азирафель смотрел, завороженный, как на губах Кроули появлялась сдержанная улыбка с вступлением первых скрипок… как он втягивал нижнюю губу и зажимал ее зубами, когда маленький граммофонный оркестр нарастал ко второй теме. Рисунок расширялся, округлялся в попытке вытянуть больше объема из медных, Кроули раскачивался всем телом, и ещё несколько прядей выбились из собранных в хвост волос. На вступлениях тарелок он почти ударил воздух, но при этом правой рукой удержал пульс живым и точным, без лишних движений. Теперь Кроули сиял вовсю – черты лица прорезаны дикой радостью, когда медь гремит, а литавры грохочут. Он выглядел как рок-звезда. Повернувшись к группе кларнетов, он снова сгладил выражение: брови сошлись в торжественной сосредоточенности, и последний, скорбный крик растворился в тишине, прежде чем он щелкнул запястьями в такт оркестровому эквиваленту падения гильотины. Азирафель мог только смотреть, оцепенев, забыв перевернуть уже целых три страницы, пока прекрасные руки Кроули дирижировали финальными аккордами. Остальные студенты зааплодировали, и Кроули сделал изящный поклон, прежде чем повернуться к Азирафелю. Конструктивная критика. Что ты заметил? Его руки – сильные, стройные, гибкие… они держали бы так крепко. Его ладони – твердые, но при этом мягкие и ловкие… как же приятно было бы их ощущать… Прекрати немедленно, это приказ! Улучшения. Что можно улучшить? Ничего… Господи Боже, он прекрасен… совершенен. Соберись… дирижирование… может, вернемся к дирижированию?! – Что ж! Это было просто замечательно, Энтони. Правда, очень хорошо. Энтони… Энтони… вздох… – Рисунок четкий и легко читаемый, все вступления на месте. У вас чудесная энергия – вы буквально приковываете взгляд, гипнотизируете. – Спасибо, профессор. – Кроули переступил с ноги на ногу, кончики ушей едва заметно порозовели. Что-нибудь… что-нибудь по работе… неужели ты не можешь придумать хоть что-то? – Могу я начать с небольшого предложения? – наконец выдавил Азирафель, откладывая свою партитуру и собираясь с духом. Он подошёл к Кроули и протянул руки. Касание. Мысль о нём ударила внезапно и совершенно не вовремя. «Серьёзно? – мрачно одёрнул он себя. – Вот на этом ты решил зациклиться?» – Ваш дирижерский квадрат, – спокойно сказал Азирафель, что само по себе было чудом, учитывая, как сердце колотилось о ребра и он искренне удивлялся, что те до сих пор целы. – Особенно в тихих местах он у вас немного… опускается слишком низко. Можно? Он потянулся к локтям Кроули, и этот самодовольный тип имел наглость вскинуть ту самую бровь, что совершенно не помогало решимости Азирафеля не вспыхнуть и не сгореть дотла прямо на месте. Совсем не помогало. Кроули послушно снова поднял руки в исходную позицию, и Азирафель расправил ладони, подводя их к его локтям и приподнимая центр буквально на пару дюймов. – Вот так. А теперь не двигайтесь… я, э-э… встану за вами… если вы не против? – Конечно. Да. Делайте что хотите. Пропал… он просто пропал. Азирафель опустил взгляд. Он не мог смотреть вверх. Не мог сейчас встретиться глазами с тем, кто скрывался за этими очками, – он бы этого не пережил. Он шагнул Кроули за спину – и тут же ощутил его тепло, уловил его запах. И, разумеется, допустил роковую ошибку, взглянув вниз. Да. Это была безупречная, идеально ложащаяся в ладонь задница Кроули, расположенная не более чем в трех дюймах от паха Азирафеля… Дыши. Вдох носом, выдох ртом. Ты профессионал. Ты справишься. Ты обязан. Стараясь не прикасаться и не прижиматься слишком близко (хотя шквал компрометирующих мыслей все равно обрушился на него), Азирафель заглянул через плечо Кроули в сторону ряда студентов перед ними. – Мэттью? – окликнул он, выразительно посмотрев на юношу, которого прекрасно знал как одного из своих студентов-пианистов. – Не могли бы вы поставить запись сначала? Мэттью поднялся со стула и подошел к граммофону, чтобы вернуть иглу к началу марша. Снова раздался глухой рокот литавр и приглушенный зов труб. Азирафель больше ничего не делал – лишь удерживал расправленные ладони примерно в полдюйма под локтями Кроули, пока тот дирижировал. Прошло всего несколько тактов, и, как и ожидалось, руки Кроули чуть опустились, его локти стукнулись о ладони Азирафеля, и оба рассмеялись. Плотное, электрическое напряжение, возникшее в ту же секунду, как Азирафель встал у него за спиной, заметно ослабло. Они продолжили еще несколько тактов, и когда Кроули повторил это снова, Азирафель отступил, тихо хихикая. Он был уверен, что его щеки залились краской, что на лице у него расплылась глупейшая, счастливая улыбка до ушей. Но… у Кроули была ровно такая же улыбка. Под веснушками на его щеках лежал очаровательный румянец, такой же – у выреза его возмутительно неприличной футболки, а улыбка была озорной и теплой, чуть неуверенной – словно он сам до конца знал, имеет ли право так широко улыбаться. Это было слишком приятно, слишком ослепительно, слишком много. Азирафель отчаянно ловил себя на желании, чтобы занятие уже закончилось и он смог укрыться в уединении своего кабинета и как следует во всем разобраться. Но впереди оставалось еще сорок пять нескончаемых минут этого нескончаемого занятия, а потом – все по новой в три тридцать, хотя в оркестре прямого взаимодействия с Кроули будет поменьше. По крайней мере, было бы поменьше, если бы Азирафель не додумался назначить его концертмейстером и осыпать сольными возможностями. Господи… проклятие, какой же он идиот. Проще уж послать его в столб адского пламени и покончить с этим. Все смотрели. Ему, пожалуй, стоило что-нибудь сказать. – Так. Э-э… просто держите это в уме. Иногда я даже тренируюсь перед зеркалом… дополнительная страховка. – Он заставил себя встретиться с закрытым очками взглядом Кроули и попытался убавить уровень улыбки хотя бы на пару делений. – Прекрасная работа, Энтони. Можете садиться… и выбрать следующую «жертву». Кроули ему подмигнул? Ох, черт бы побрал этих скрипачей. – И пусть это послужит хорошим напоминанием для всех, – продолжил Азирафель, – даже музыканты в задних рядах оркестра должны в любой момент видеть ваш рисунок, чтобы иметь возможность следовать за вами. Азирафель наблюдал, как Кроули прицелился ладонью, сложенной в пистолет, в сторону Мэттью, театрально «сдул» дымок с кончика указательного пальца и снова развалился на своем стуле. О да… Азирафелю определенно понадобится что-нибудь покрепче чая с пряностями, когда этот день наконец закончится.