Сыграй мне музыку своего сердца

Дни становились короче, а вечера – особенно вечера – ощутимо холоднее, до зябкости. Кроули пришлось вытащить из шкафа худи, фланелевые рубашки, вязаные шапки и свою обожаемую черную кожаную куртку. Теперь он мог надевать ее без мучений – больше не приходилось изнывать и плавиться под беспощадным августовским солнцем. У него имелась толстенная парка с гусиным пухом – вообще-то у него была пуховая версия почти всего, что только можно вообразить, – и при необходимости он бы вытащил ее из кладовки, но, по всем слухам, зимы в Найтингейл-Бэй были мягче, чем в Нью-Йорке. Слава, блядь, всем. Было время, когда он всерьез раздумывал о том, чтобы сшить чертов смокинг на гусином пуху – просто чтобы переживать концерты и не околевать от холода. Может, стоило бы выяснить, где у него лежит пуховое одеяло… так, на всякий случай. Ну, а если земной холод все-таки его прикончит, Кроули попадет в Ад – а уж там-то будет тепло, да? Осень наконец всерьез обосновалась в городе; в устье реки, впадающей в залив, можно было увидеть стаи ржанок, журавлей и пеликанов, отдыхавших перед долгим перелетом на юг. Клен, осина, ясень и ольха постепенно меняли зелень на красный, оранжевый и желтый – и прибрежный лес вокруг словно вспыхивал ярким цветным пламенем. У Кроули была явная слабость к таким зрелищам. Все вечно талдычили о деревьях Новой Англии, но, по мнению Кроули, здесь они были ничуть не хуже… да что там – это было чертовски великолепно. Магазины в городке были набиты украшениями к Хэллоуину и всевозможными сладостями, известными человечеству. В пабах хвастались тыквенным элем и сидрами из поздних ягод (Кроули выяснил, что ежевика марионберри в Орегоне было не просто ягодой, а чем-то вроде обязательного посвящения в местные), а оранжерея «Мэри Л.» могла похвастаться несколькими разваливающимися кучами местных тыкв и корзинами с яркими сушеными декоративными тыковками и початками кукурузы. В воздухе витало общее беспокойное, переходное ощущение перемен, пока залив словно укладывался спать; это было жуткое клише и оно всегда царапало нервы Кроули, но… в этом тоже была красота, и он наконец оказался в месте, где мог ее ценить. Например, было легко ценить то, как первые ранние солнечные лучи запутывались в льняных кудрях профессора Фелла, образовывая вокруг его головы яркий золотой ореол, пока они шли вместе по вторникам – совершенно случайно и исключительно по совпадению – от автобусной остановки Фелла к «Вставай и вкалывай » за коричными булочками; ровно так же совершенно случайно и исключительно по совпадению они делали это уже несколько недель подряд. Это как-то просто… стало привычкой после «Великого Инцидента с Айс-кофе» пять недель назад, и они не говорили о том, что это могло значить, (боже, как же Кроули хотелось поговорить о том, что это могло значить…) и он не настаивал. (Иисусе, блядь, как же ему хотелось большего… ему хотелось проводить каждый день с Азирафелем Феллом, слушать, как тот играет, слушать, как он говорит, а когда он заканчивал говорить – Кроули хотелось закрыть ему рот поцелуями, и потом целовать его пальцы – эти гениальные, завораживающие, охуительно прекрасные пальцы.) Было легко ценить искристый смех Фелла, когда тот с восторгом расписывал какой-то смешанный напиток из зеленого чая и матча, к которому, по его словам, его приучила профессор Девайс. Кроули наблюдал с нарастающим и крайне неуместным интересом, как Фелл втягивал взбитые сливки в свой розовый рот через трубочку (впервые в своей ебучей жизни Кроули позавидовал куску пластиковой трубки), и вежливо оправдывался за свои безнадежно американские манеры обращения с чаем, явно не собираясь в них раскаиваться. Фелл обычно ел с толком и удовольствием – но коричная булочка превращала процесс в чистый восторг. В этом месяце Эрик, следуя общей теме, додумался до тыквенно-пряной глазури, и это было просто нечестно – потому что в первый же день, когда он выложил их на витрину, голубые глаза Фелла умилительно расширились в предвкушении. Кроули опирался подбородком на ладонь, чуть поерзав на стуле, когда Фелл откусил первый липкий кусочек. Глаза у того закатились, веки дрогнули и закрылись, а с губ сорвался целый каскад довольных и одновременно… на редкость многозначительных звуков, которые куда уместнее были бы в куда более интимной обстановке. Кроули не мог выбросить их из головы уже несколько дней… и ночей… о, стольких ночей. – Ты уверен, что не хочешь попробовать, мой дорогой? Мой дорогой? Кроули никогда не был поклонником ласкательных обращений, но Фелл раздавал их с какой-то подлинной, теплой непринужденностью, от которой сердце Кроули начинало настойчиво колотиться о каменные стены груди. Этот человек, пожалуй, мог бы назвать его блохастым подзаборным оборванцем – и Кроули все равно бы растаял, как влюбленный идиот. – Это просто восхитительно! – Фелл сиял, довольно поводя плечами, отправляя в рот вилкой еще кусочек булочки, и Кроули едва удерживался от того, чтобы не сползти со стула на пол – черной, колючей грудой конечностей, сердец и блесток. Кроули не раз ловил себя на том, что подумывал попросить у Эрика этот чертов рецепт – куда чаще, чем был готов признать. Вторники и четверги теперь стали любимыми днями недели Кроули; днями, когда у него были занятия с Феллом… днями, которые он бы обводил в своем ежедневнике маленькими дерьмовыми сердечками и радугами (ну и, может, парой членов), если бы бумажные ежедневники все еще существовали и если бы Кроули был одним из таких странных людей. Это было одновременно захватывающе и слегка тревожно – сидеть в оркестре, когда память избавляла его от необходимости следить за партитурой. В такие моменты он благодарил кого угодно – Бога, Сатану или кого-нибудь – за то, что мог вместо этого вдоволь пялиться на выразительные, прекрасные руки профессора Фелла, скользящие по воздуху. Из-за защитного щита солнечных очков он наблюдал, как тот вытягивал нити нот из оркестра – сами по себе совершенно бессмысленные, – и тонкими взмахами запястий и плавными, округлыми движениями сильных рук сплетал их в богатый звуковой гобелен. Любовь этого человека к музыке была такой подлинной и безоглядной, что заставляла Кроули еще сильнее к нему тянуться. Он смотрел – вероятно, с глупой, умиленной ухмылкой, приклеившейся к лицу, – как Фелл оживленно подпрыгивал на подиуме, как выражение его лица плавно менялось вместе с настроением музыки: маленькая сосредоточенная складка между бровей во время «торжественно» у Дворжака, очаровательные ямочки на щеках, когда их взгляды встречались в Сен-Сансе, и солнечные лучики морщинок у глаз, когда профессор Эпплгейт переходила на пикколо для бойкого народного танца в финальной части Корильяно. Ему хотелось прижаться губами к каждому из этих милых штрихов его лица, провести поцелуями по мягкой линии горла, возможно, развязать этот нелепый галстук-бабочку зубами… (Господи… блядь, Кроули, да ты втрескался по уши.) Из этих беспардонных фантазий его регулярно выдергивали Би, наступая ему на ногу или тыкая смычком в бедро в те моменты, когда становилось очевидно, что соблазнительные, мускулистые линии предплечий Фелла внезапно оказывались важнее, чем вступление вовремя. И вот тут начиналась та самая тревожная часть. Не из-за того, что Би все знали (да, скрывать свои чувства от соседа по комнате было практически невозможно: во-первых, у Би интуиция была острее стального клинка; во-вторых, они регулярно ходили в Университет вместе; и, в-третьих, существовал предел количеству дерьмовых отговорок, которые он мог им скормить, объясняя, почему снова и снова возвращался от автобусной остановки у музыкального корпуса в кофейню, мимо которой они только что прошли, да еще и в компании одного и того же мужчины, который к тому же был их профессором – и это еще при условии, что они вообще поверили бы хоть одной из этих отговорок. Так что да… Би знали.) Но Кроули отлично понимал: все это было недопустимо, и, кроме Би, доверять он никому не мог. Проблема заключалась в том, что в редкие моменты ясности, когда Кроули удавалось отделить желания от логики, факты говорили сами за себя… и работали против него Кроули всегда был тем еще сгустком нервов: беспокойным, дерганым и немного (ладно, сильно) неуверенным в себе – за исключением сцены, – и со всем этим и в обычных-то условиях было чертовски раздражающе жить. Но за последние несколько недель – будто кто-то выкрутил конфорку на максимум – он почти закипал, бесконечно анализируя и переосмысливая каждое свое действие и каждое слово, сказанное Феллу в присутствии других людей, потому что… ну да. Кроули даже думать не хотел о том, что будет, если он что-нибудь скажет или на что-нибудь намекнет в присутствии лишних свидетелей. (Это же, блядь, исполнительская среда – здесь любой намек моментально раздувают до сплетни). Если бы профессор Фелл из-за него нарвался на проблемы с этим ханжеским мудаком Габриэлем или, того хуже, вообще потерял работу… Кроули не простил бы себе этого никогда. Так что они не обсуждали то, что происходило между ними, но сами для себя выработали негласные правила. Просто потому, что Кроули начал видеть в профессоре Фелле две разные стороны. Одна сторона – это чертовски талантливый музыкант, его профессор и наставник: рассудительный, безупречно собранный, соблюдающий правила, с улыбками и словами поддержки для всех своих студентов. Другая – все тот же чертовски талантливый музыкант, его профессор и наставник, но еще и… невыносимо притягательный человек с какой-то почти херувимской мягкостью, от которой Кроули терял голову. Тот самый мужчина, который, как Кроули готов был поклясться, нарочно задерживался в оркестровом классе после репетиций, чтобы они могли поболтать, когда все остальные расходились. Он улыбался одинаково и студентам, и коллегам, но Кроули почему-то всегда казалось, что именно для него эта улыбка становилась ярче, теплее – будто освещала все вокруг. Это был тот самый человек, который неизменно выходил следом за Кроули на заднюю террасу «Змея и Святого» через четверг, в перерывах между выступлениями; его серо-голубые глаза искрились отражениями воды, удерживая взгляд золотых глаз Кроули. Ладно, да, в первый раз Кроули подстроил тот самый драматичный «выход» со своими глазами – но оно того стоило. Они не всегда курили вместе (господи, Кроули едва инфаркт не схватил, когда увидел, как Фелл обхватывает губами то самое место, где секунду назад были его собственные), и не всегда оставались наедине (потрепанный, морщинистый рыбак, вышедший покурить, или случайный посетитель, выскочивший ответить на звонок, были вполне обычным делом. Даже Пеппер иногда выходила с ними). Но именно в эти моменты спокойная, собранная, дисциплинированная оболочка начинала смягчаться, и Кроули удавалось разглядеть человека под ней – Азирафеля Зефируса Фелла. Боже, родители этого мужчины и правда не имели права давать имена своим детям. – Так… а что тогда означает «Джей»? – спросил однажды Фелл, когда они, в перерыве, оперлись на перила задней террасы паба. – «Джей», – ответил Кроули, делая глоток виски из стакана, который принес с собой. – Да-да, я это и имею в виду – буква что-нибудь еще означает? – Не-а. Просто «Джей»… – с запозданием уточнил Кроули. Наверное, стоило сразу так и сказать, но он был слегка на взводе и рассеян. – О! Господи, конечно, прошу прощения… – Фелл тихо рассмеялся и опустил взгляд в бокал с вином; очаровательный румянец пополз по персиковому округлому изгибу его щек. Кроули подумал о том, чтобы наклониться поближе и попробовать их на вкус... – А у тебя тогда что за «З»? – вместо этого спросил он, выставив бедро под таким углом, который уже не раз давал весьма желательные результаты. И не прогадал: взгляд Фелла скользнул к его талии, а румянец стал еще гуще. – Буква редкая… Закария? Зейн? Зандер? – Это, эм… вообще-то довольно неловко… – Фелл провернул свой бокал в пальцах, бросив на Кроули быстрый взгляд и тут же отводя глаза. – О-о-о… продолжай, – вкрадчиво протянул Кроули. – Обещаю, смеяться не буду. – Ну… это… Зефирус, раз уж тебе так хочется знать. Это значит «бог западного ветра»… глуповато, конечно. Кроули фыркнул и хлопнул ладонью по рту, прежде чем резко развернуться и зашагать к противоположному краю террасы. В уголках глаз защипало от сдерживаемого смеха, и показалось, что у него сейчас треснет ребро от усилий не расхохотаться. – Я не над тобой смеюсь, – соврал он, перегибаясь через перила и хохоча вниз, – видишь, я… я просто… – Кроули задыхался, – …просто смеюсь над камнями, смотри, вон тот похож на хр… Он осекся, когда в плечо внезапно уперлось плотное тепло, и, обернувшись, увидел Фелла, стоявшего рядом с приподнятой бровью. – Я, конечно, немного подрастерял навык вызывать бури, – сказал он с лукавой улыбкой, глаза сверкнули, – но, полагаю, особых усилий не потребуется, чтобы отправить тебя через эти перила. Они оба рассмеялись. Азирафель Зефирус Фелл, рожденный и выросший в Бристоле, знаток галстуков-бабочек, гурман, поклонник антикварных книг. Необыкновенный мужчина, о котором Кроули хотелось знать все. И да – в его имени было что-то неоспоримо сексуальное, несмотря на то что оно наводило на мысль, будто Феллу было бы куда уместнее жить в храме на горе Олимп. Оно ему шло – и по мнение Кроули подходило просто идеально. Ночами, в темной тишине комнаты, имя это снова и снова срывалось с его губ, пока он трахал собственный кулак и думал о мягко-уверенных руках, сжимающих его бедра, о пальцах, скользящих по спине, и о нежных розовых губах у его горла. Но в этом он был не слишком хорош. Херовый в чтении людей и херовый в ухаживаниях. Романтика никогда не была его сильной стороной, а в последний раз, когда он пытался… что ж, достаточно сказать, что теперь он был куда осторожнее. Он вообще не понимал, как ему, блядь, удалось привлечь внимание кого-то настолько искреннего, настолько утонченного, настолько… прекрасного. Кроули знал, что сам-то он выглядел как злодейское, черное, паукообразное существо… вроде того Как-Его-Там из рождественского кошмара, который все начинают смотреть уже на Хэллоуин. Джим Скелетонс? Джек Скеллибоунс? Да какая разница… суть в том, что он был явно не тем типом, на которого западали мягкие, милые, ванильно-сахарные, сказочные персонажи вроде Фелла. И к этому странному, невозможному ощущению – что Фелл выбрал именно его – Кроули вряд ли когда-нибудь привыкнет. Поэтому Кроули брал эти мгновения – драгоценные, осторожные, тонкие, как шелковая нить, – и прижимал их к себе, не требуя большего, направляя всю свою энергию лишь на одно: просто… не проебать это – что бы это ни было. Он делал то, что умел лучше всего. Держал ритм этой странной, но одновременно знакомой мелодии, которую они играли вместе. Считывал сигналы, следовал указаниям своего маэстро. ♫♬♪ – Прости, что? Фильм – про что? Кроули поправлял растрепанный бостонский папоротник, зажатый в сгибе левого локтя, одновременно подтягивал повыше сумку с книгами на плече и изо всех сил старался не уронить стаканчик кофе, прижимая телефон другим плечом к уху. В довершение всего было достаточно прохладно и ветрено, так что волосы лезли ему в лицо, как бы он ни пытался их пригладить (ебучая влажность тоже не помогала – он выглядел как какая-то Люсиль Болл). Из телефона, прижатого к уху, донесся возмущенный голос Адама: – Я сказал: это научно-фантастический фильм про инопланетную расу, которая вроде как случайно оказывается на Земле, но выясняется, что на самом деле они уже столетиями живут в затерянном города Атлантиды… и никто об этом не знает. А потом городу начинает угрожать какой-то гигантский монстр, они отправляют группу посланников искать помощь, те выбираются на поверхность Земли, и… – Стой, стой, стой… – перебил Кроули, расхохотавшись. – Дай угадаю: гигантский кракен терроризирует это место и по одному жрет маленьких инопланетных деревенских жителей. – Вообще-то… да. – Иисусе, Янг, и ты на это подписался? Что дальше – «Акулий торнадо» номинировали на «Оскар»? – фыркнул Кроули. Он знал о мечте Адама стать кинокомпозитором, но был уверен: путь к ней не обязан проходить через подобные сомнительные проекты. – Эй, мистер «Я все еще доучиваюсь», это работа. Надо как-то заявлять о себе. Ты думаешь, Ханс Циммер сразу собирал «Оскары» своими первыми партитурами? – парировал Адам. Ладно. Тут Кроули заслужил. – Ты прав, ты прав… прошу прощения. Скажи «я же говорил», когда я буду держать тебя под руку на «Грэмми», а ты – стоять на сцене и произносить благодарственную речь о том, что без своего дорогого старого назойливого ублюдка Кроули ты бы никуда не дошел. – Господи, какой же ты мудак. – Поправка: я твой мудак. Самый любимый твой мудак, – Кроули ухмыльнулся, а на том конце линии Адам фыркнул. Кроули и правда был рад за Адама. Тот много работал, чтобы оказаться там, где оказался. После выхода его первой записи – той самой, где Кроули играл скрипичный концерт, – у Адама все действительно сдвинулось с места. Люди начали обращать внимание… узнавать имя. И это было здорово. По-настоящему здорово. – Если серьезно, поздравляю, дружище, правда… горжусь тобой. Один проект тянет за собой следующий, верно? Не успеешь оглянуться – и уже будешь работать рядом с Джаккино, Уильямсом и даже стариной Ханзи, – сказал Кроули, наконец поддев носком калитку перед домом и, спотыкаясь, поднявшись по дорожке. – Лесть тебе не поможет, Кроули. Голос Адама звучал устало, но тепло – Кроули почти слышал его улыбку. – А получить приглашение на премьеру поможет? – Кроули пришлось поставить папоротник и кофе на крыльцо, чтобы открыть входную дверь, и это оказалось очень кстати – после следующих слов Адама он точно выронил бы все из рук. – Возможно… я, кстати, упоминал, что главную роль играет Крис Хемсворт? – О, иди ты нахуй… ладно, обещаю быть паинькой. Отныне – только искренние слова поддержки и тонны благословений грядущему и безусловному успеху этого безупречного блокбастера. – Я тоже тебя люблю, говнюк, – хихикнул Адам в трубке. Кроули швырнул сумку с книгами на обеденный стол, потом снова выскочил за дверь, чтобы забрать растение и кофе. Адам демонстративно прочистил горло, и вместе с этим изменился и тон разговора. – Так. А теперь начистоту: ты уже подкатил к сексуальному преподавателю? – Иисусхнгрсклфгнгкблядь. Не-е-е… не совсем… Я же говорил, все сложно? – Кроули снова принялся за свое неуклюжее жонглирование, собирая все обратно и прошмыгивая мимо двери Би – она была закрыта, изнутри гремел какой-то нордический фолк-метал, – вверх по лестнице к своей комнате. – Что там сложного? Это первый твой интерес после сэра «Высокомерного Мудака Дэмиена» – который, кстати, теперь в разводе. Тебе пора сваливать из… «Города одиночек»?«Холостяцка»? – как там называется та жопа, где ты обосновался, – и действовать. Я посмотрел профиль Азирафеля на сайте Университета. Он несомненно милый – такой аккуратный, застегнутый на все пуговицы, слегка эдвардианский. И квалификация у него ого-го. О! Идеальный троп «противоположности притягиваются»: мягкий, утонченный, талантливый профессор фортепиано встречает колючего, язвительного, ворчливого старого скрипача – и вместе они творят прекрасную музыку. Кроули закатил глаза, сделал глоток кофе и поставил стакан на комод. Папоротник он пристроил рядом, туда, где на него будет падать рассеянный свет из окна. Кроули сегодня спас его в конце занятия по ботанике, которое он решил посещать просто ради интереса. Бедняга страдал от мучнистых червецов, а листья обгорели от того, что его держали под прямыми солнечными лучами… Кроули приведет его в порядок. – Ради всего святого, ты уверен, что тебе не в писатели надо? Потому что звучит как сюжет милейшего фанфика, – сказал Кроули, перекладывая телефон к другому уху и плюхаясь на кровать. Он потревожил задремавшую Люцифер, и та недовольно фыркнула: прррт. – Тебе ведь он нравится, да? – спросил Адам самодовольным тоном человека, который уже знал ответ. – Да, но… – И ты ему тоже нравишься? Нравился ли Азирафелю Феллу Кроули? Было ли это вообще возможно? За последние недели они определенно сблизились, легко скользнув в непринужденные дружеские отношения с отчетливым оттенком флирта. По крайней мере… Кроули был почти уверен. – Я… да… ннррффшкл…я не знаю! Я же в этом был полный ноль, помнишь? – Кроули немного запутался. Это сложно… сложно произносить вслух даже сейчас, даже несмотря на то, что Адам был единственным человеком, с кем Кроули по-настоящему делился сокровенным. И все равно каждый такой разговор заставлял его чувствовать себя неловким, смущенным подростком в теле сорокалетнего мужчины. И… да, Кроули уже довольно четко понимал, что он чувствовал к Феллу – иногда тому было достаточно просто посмотреть, и у Кроули в животе выделывался какой-то безумный цирковой кульбит, а сердце выбиралось из своей каменной тюрьмы и начинало колотиться в горле. Он никогда раньше не испытывал подобного ощущения… даже с Дэмиеном. Кроули был почти уверен и в том, что во взгляде Фелла на него было что-то, предназначенное только Кроули; что-то осторожное и мечтательное… что-то почти игривое, скрытое в тени его солнечной улыбки… в глубине его поразительных, часто меняющих цвет глаз. Между ними что-то было – Кроули был уверен, что не выдумал этого (пожалуйста, пусть он не выдумал). В напряженных мгновениях, когда бедро Фелла касалось его под стойкой бара по четвергам. В тех секундах, когда Фелл поправлял ему локти на занятиях по дирижированию – теплые пальцы задерживались слишком долго, и прикосновение будто отзывалось прямо в костях. В оркестре – в этих взглядах искоса во время прогона, в мягко розовеющих щеках, пока Кроули подмигивал ему поверх оправы очков. На задней террасе «Змея и Святого» – их локти почти соприкасались у перил, Фелл прикусывал нижнюю губу и смотрел на него на фоне залитой лунным светом гавани, стоя так близко, что Кроули нужно было всего лишь наклониться на пару дюймов, чтобы… Это было похоже на электрический разряд – жгучий, волнующий, от которого кожа Кроули покрывалась мурашками только от предвкушения. Но Кроули оставался Кроули, а это означало, что он был мастером убеждать себя, будто все это существует лишь у него в голове; будто он все выдумал, будто Фелл просто был мил, будто они всего лишь друзья, а Кроули – худой, тревожный комок нервов, вечно спотыкающийся о собственные ноги. Он не заслуживал этого солнечного, золотого, охуительно ангельского мужчины – и он не мог… не мог подойти слишком близко… он стер бы блеск, оставил бы черную копоть на красоте Фелла. – Он к тебе неровно дышит, поверь мне, – голос Адама вытащил его из мрачной, черной, колючей чащи собственных мыслей. – Я… это… вообще, блядь, не главное! – огрызнулся Кроули. Люцифер потянулась рядом с его головой, выгнув спину, затем осторожно и изящно перебралась на его грудь. – Ты помнишь ту часть, где он профессор? А я студент? Помнишь ту часть, где он может вляпаться в охуенно большие неприятности, если кто-то что-то заподозрит… – Кроули ойкнул, когда один из острых коготков Люцифер вонзился ему между ребрами. – И, как ты так любезно отметил раньше, я мистер «Еще доучиваюсь». Мистер «До ужаса хочу получить этот ебучий диплом и покончить с этим дерьмом». Мистер «Хочу закончить этот вуз и не вылететь отсюда нахуй снова»! – Кроули, кроме меня, никто даже не знал, что ты был в отношениях с Дэмиеном, пока ты, э-э… не перестал быть, – а это, между прочим, почти три года, дружище. Не то чтобы тебе нужно было вывешивать подробности своей личной жизни на рекламный щит. – И все равно… я просто… я не могу… а что, если я все проебу? – тихо сказал Кроули. Его рука скользнула туда, где Люцифер свернулась у него на груди и мягко мурлыкала прямо над сердцем; он зарылся пальцами в ее теплую, мягкую шерсть. – Я просто… – Кроули несколько раз открыл и закрыл рот, подбирая слова. Они вертелись где-то там, в глубине его мозга, оставалось только вытолкнуть их наружу. – Он мне, кажется, нравится даже больше, чем… чем… ну, ты понял. «Высокомерный Мудак». И мы все знаем, чем это закончилось. – Кроули, этот самодовольный говнюк – редкий, эксклюзивный сорт дерьма. Ты ничего не проебешь… ты же влюбился. – Однохренственно, – упрямо пробормотал Кроули. – Послушай, просто… подумай об этом. Дэмиен не стоит и той грязи, по которой ходит, но это уже в прошлом. А ты – стоишь гораздо большего. Ты заслуживаешь, чтобы рядом был кто-то, кому ты по-настоящему небезразличен, кто ценит тебя таким, какой ты есть. И… я даже не знаком с Азирафелем Феллом, но… скажем так, я уже начинаю ревновать. – Перестань, фу, ты мерзкий, – пробормотал Кроули, чувствуя, как на лицо наползает румянец, и радуясь, что Адама рядом нет и он не видит эту идиотскую улыбку. Они оба ненадолго замолчали, но Кроули знал: будь Адам здесь, это был бы тот самый момент, когда они, скорее всего, обнялись бы – неловко, эмоционально и по-дурацки. – Мне надо… мне пора идти. Нужно собираться, – наконец сказал Кроули. – Адам… спасибо. – Ага, ага… давай, иди всех срази наповал, ты, сентиментальная старая королева драмы. Кроули отключился и бросил телефон на кровать; голова у него кружилась, как и в последние дни, от мыслей о Фелле и о том, что могло бы между ними случиться. Правдой было то, что почти три года никто, кроме Адама, не имел ни малейшего понятия о том, что Кроули и Дэмиен были вместе. Возможно… просто возможно, Фелл был готов это обсудить, если бы все продолжало развиваться, но… Кроули не спешил. (Ладно, это было не совсем так – ему до одури хотелось зарыться пальцами в эти кудри, похожие на одуванчиковый пух… прижаться жгучими поцелуями к этим идеальным губам… вцепиться в мягкие бедра Фелла и развести их – так, стоп, Кроули). Как бы ни бесновались его похотливые внутренние демоны, он и в мыслях не держал подталкивать Фелла к чему-то, к чему тот был не готов. И откуда Кроули вообще взял, что Фелл хотел бы чего-то большего с ним? А если нет? В принципе, это было нормально… это было бы вполне нормально. Кроули ведь здесь только для того, чтобы получить свой диплом, верно? Верно. Тяжело вздохнув, он поднялся, отцепляя несколько когтей Люцифер от своей рубашки, пока та пыталась удержать его. – Прошу прощения, ваша милость… мне пора играть концерт. Люцифер легко спрыгнула с кровати и устроилась на полу перед его шкафом, поджав лапы под себя и обернув хвост вокруг тела, как пушистый черный комок – отчетливо раздраженный пушистый черный комок – с пронзительными зелеными глазами. Кроули встал и подошел к шкафу, доставая чехол с костюмом, в котором хранился его смокинг. За ним висел развевающийся черный плащ Жнеца, одолженный профессором Феллом у театрального факультета. Кроули ухмыльнулся. – Да уж. Убью наповал. Час спустя Кроули шел к Центру Беркли вместе с Би, которые выглядели исключительно щеголевато в своем смокинге. Их обычно взъерошенные, коротко остриженные волосы были приглажены в элегантную прическу с боковым пробором – прямо в стиле Джеймса Бонда. Кроули собрал свои волосы в полупучок (он даже воспользовался средством для укладки, пытаясь укротить влажную пушистость) и сменил свои Ray-Ban на более пафосные Valentino. Он едва не порезался, бреясь, дважды почистил зубы, трижды переделывал прическу, отговорил себя от предконцертного глотка виски, а потом еще минут пять рычал на собственное отражение в зеркале. Ты все тот же старый мудак… просто старый мудак в дорогом костюме, вот и все. В конце концов вмешались Би – закатили глаза и, бормоча, вытолкали его за дверь: – Да приди ты хоть в пушистом розовом комбинезоне – он все равно будет на тебя смотреть так, будто хочет тебя раздеть. А теперь пошли. Кроули позволил себя вывести из дома, бурча что-то невнятное и типично-кроулиевское в знак протеста. Он не нервничал из-за концерта – ну, не по-настоящему. Конечно, было это привычное дрожание, нервно-восторженное предвкушение перед выходом на сцену, которое всегда присутствовало у него внутри. Но сегодня был его первый концерт с Феллом, у него была довольно важная партия, и ему хотелось, чтобы все прошло идеально. Ему хотелось… блядь! – ему хотелось произвести впечатление. Все. Он это признал. Би в основном молчали по пути обратно к музыкальному корпусу, уткнувшись носом в телефон. Кроули подумывал о том, чтобы прервать их, вовлечь в разговор, сделать хоть что-нибудь, лишь бы отвлечь свой мозг от зацикленности на концерте, на Фелле, на… блядь, неужели Фелл и правда строит ему глазки? Дерьмо. Может, если Кроули задержится после концерта… Б-б-б-лядство… может… может, Фелл захочет выпить по стаканчику или вроде того… просто так… может быть… если получится… А скорее всего, Кроули просто окончательно поехал крышей. Пиздец. Полный. Ему пришла в голову мысль выкурить сигарету – хоть как-то унять тревогу, ползающую под кожей. Потом он вспомнил, что оставил пачку и зажигалку дома. Ну и ладно. Наверное, так даже лучше. Полтюбика зубной пасты, выдавленного раньше, не пропали даром. Дыхание у него было свежее – на… ну, на всякий случай… На какой еще нахер случай? Господи боже. Они перешли улицу на Юниверсити-драйв и направились через внутренний двор к Беркли-центру; первые осенние листья усыпали цемент под ногами. Вечер сгущался, с океана дул сырой прохладный бриз (тот самый ветерок, на который Кроули обычно ворчал и плотнее запахивал пиджак, но сейчас ему было решительно жарко), а на горизонте нависла темная корона грозовых серых туч. Самый последний лоскут солнечного света выглядывал из-под них, окрашивая здание музыкального факультета цвета песка в огненно-оранжевый оттенок. Кроули замер в дверях, глядя на взморье и мимолетно думая о том, что никогда не устанет от подобных зрелищ, прежде чем повернуться и последовать за Би внутрь. Главный концертный зал Центра Беркли был одной из крупнейших площадок Найтингейл-Бэй. Здесь базировалась Найтингейлская филармония, но в зале также проходили бесчисленные бродвейские шоу, балеты, оперы и выступления комедийных артистов. Он занимал, пожалуй, три четверти общей площади здания, и когда Кроули выглянул из-за большого акустического экрана, установленного на сцене, зал уже был почти наполовину заполнен зрителями. Кроули ощутил острый всплеск возбуждения. Он действительно любил выступать и, по правде говоря, ждал этого концерта. Театральные дополнения, которые они внесли в «Пляску смерти», возможно, были немного китчевыми, зато все обещало выйти шумно, хаотично и чертовски зрелищно, да и вообще – публика обожала подобную хрень. А если вспомнить, как у профессора Фелла загорелись глаза при этой идее, отказаться было решительно трудно – хотя нет, считай, невозможно. К тому же, Кроули сможет строить Феллу глазки из-под капюшона своего плаща, и никто ничего не заподозрит. Так что да, да здравствует театральщина. Кроули направился туда, где разыгрывались Би, Уэнслидейл и Пеппер. Фелл беседовал с парой ударников, и Кроули оставил его в покое – не хотелось выглядеть слишком уж нетерпеливым. Он повесил черный плащ, который наденет позже, на стойку для костюмов. А еще придумал, как прикрепить к спине пластиковую бутафорскую косу на липучках, чтобы та не мешала игре. – Хочешь? – спросили Би, протягивая упаковку глазированных мини-пончиков. – Не, я перед выступлениями почти не ем, – Кроули похлопал себя по животу, обозначая тревожно-нервные внутренности, которые ощущались как банка газировки, которую взболтали. – Эй, Кроули, выглядишь как сама Смерть! – хихикнул Уэнслидейл, а Пеппер бросила на него совершенно невозмутимый взгляд. – Осторожнее, ты будешь первым, за кем я приду, если продолжишь в том же духе, – протянул Кроули. Он уже смирился с тем, что в ближайшее время его ждет вал ужасных тематических шуток… – – Какой любимый напиток Мрачного Жнеца? – спросил за левым плечом Кроули мягкий, вкрадчивый голос, похожий на нежный шелк. Он улыбнулся, узнав этот голос еще до того, как обернулся – небрежно и с таким достоинством, на какое только был способен, он крут, он… …совершенно и абсолютно не был готов к виду Азирафеля Фелла в элегантном черном смокинге. Серьезно, спасибо солнечным очкам – Кроули откровенно и беззастенчиво пялился. Лицо Фелла частично скрывалось в тени тусклого закулисного света, но Кроули все равно различал тепло в изгибе его губ и тот самый блеск в глазах, который был решительно вызывающим – словно этот самодовольный мерзавец прекрасно знал, как он выглядит в своей накрахмаленной белой рубашке и щегольском черном галстуке-бабочке (поправка: бабочке в черную шотландку, это же все-таки Азирафель Фелл). Его костюм был идеально подогнан по его роскошным изгибам, и Кроули украдкой облизнул губы, уже вовсю раздевая мужчину в своих мыслях. Блядь. – Добрый вечер, Энтони, – практически пропел Фелл с той самоуверенностью, которая, как обнаружил Кроули, чертовски сильно на него действовала. Ну же, бесполезный ты мудила, вытащи голову из собственной жопы. Фелл поприветствовал остальную часть их маленького круга, и чары на мгновение рассеялись – этот пылающий взгляд мгновенно скрылся за занавесом профессорской респектабельности и выдержки. – Кто-нибудь рискнет хотя бы предположить? – Фелл приподнял бровь и слегка подпрыгнул на мысочках, как делал это, когда был особенно доволен собой. Предположить… что именно? Тут вообще были какие-то слова? Блядь, Кроули не мог вспомнить… Но от него и нельзя было ожидать, что он вспомнит собственное имя, когда фрак Фелла облегал его талию… вот так. Кроули с усилием отвел взгляд и посмотрел на своих. Брайан пожал плечами, засовывая в рот очередной пончик. Уэнслидейл и Пеппер неопределенно покачали головами. – Сдаюсь, так какой же любимый напиток у Мрачного Жнеца? – послушно повторила Пеппер. О, блядь, стоп! Кроули знал этот прикол! Что само по себе было немного неловко, но плевать. Он снова перевел взгляд на Фелла, посмотрев на него поверх очков С Тем Самым Выражением. – Смертельный чай! Переливчатый смех Фелла был похож на все любимые симфонии Кроули вместе взятые: легкий, восторженный и искренний – словно звон колокольчиков, пойманных летним бризом. Пеппер простонала, закатив глаза, но Кроули не пропустил маленькую улыбку, которая все же тронула ее губы, когда она решила, что он не смотрит. Брайан фыркнул, прикрывая рот, чтобы куски пончика не разлетелись. Уэнсли усмехнулся с одобрением, качая головой. – И как долго ты хранил эту шутку в запасе? – спросил Кроули, снова глядя на Фелла. – О, вероятно, где-то со второй недели семестра. – Профессор Фелл вскинул подбородок, одарив Кроули победоносной улыбкой, явно в восторге от самого себя. Кроули слегка… подтаял. – Вы это слышали? – драматично сказала Пеппер, прижимая ладонь к уху. Все повернулись к ней с общим комичным ощущением ожидания подвоха. Все, кроме Брайана, который вдруг выпрямился с серьезным видом, склонив голову набок прямо посреди облизывания шоколадной глазури с пальцев, чтобы прислушаться. – Это Сен-Санс, который переворачивается в гробу, стоило ему только услышать вас двоих, – закончила она с ироничной усмешкой. – И тебя, за то, что начал это. – Уэнслидейл вздрогнул, когда она ткнула его в плечо раструбом своего гобоя. Все рассмеялись, а Кроули поймал вороватый взгляд, который Фелл бросил на него из-под своих прелестных светлых ресниц. – Похоже, уже почти пора, – Фелл достал свои золотые карманные часы и распахнул крышку. Кроули хотелось бы удивиться тому, что у этого человека были карманные часы, но, если честно, он бы куда больше удивился, если бы выяснилось, что их у него нет. – Боже мой, у нас ровно пять минут. Пеппер, не будешь ли ты так любезна помочь мне собрать всех? Кроули задержался в кулисах, рассеянно перебирая струны Лилит, пока Пеппер и профессор Фелл суетились, выводя остальных музыкантов на сцену. По традиции концертмейстер выходил отдельно, настраивался, и последним следовал дирижер, поэтому Кроули выжидал у края сцены, пока оркестр рассаживался. Он выглянул в теперь уже полный зал и в последний раз провел рукой по волосам, поправил галстук-бабочку, стряхнул несуществующую пылинку с передней части пиджака беспокойными пальцами, а затем мысленно обругал себя за суетливость. Он услышал шаги Фелла, когда тот подошел и встал позади него, но он не совсем доверял себе, чтобы обернуться прямо сейчас, опасаясь, что снова потеряет голову при виде этих мягких изгибов, этой эльфийской улыбки, всех этих слоев одежды, в которые Кроули больше всего на свете хотел запустить руки. – Ты, э-э, чудесно выглядишь сегодня. Пульс Кроули участился, когда голос Фелла донесся из-за плеча, и щеки обдало жаром. В обычных обстоятельствах он и так был катастрофически плох в принятии комплиментов, а Фелл стоял достаточно близко, чтобы Кроули почти чувствовал тепло его шепота на затылке. Он медленно вдохнул, десяток возможных ответов зашипели и вспенились у него в горле. Слегка наклонив голову через плечо, он пробормотал: – Живое доказательство того, что даже переросшие палочники вполне сносно выглядят в правильном смокинге, а? Да. Энтони «Долбоеб» Кроули – который не мог просто сказать гребаное «спасибо». – Тогда это многообещающе, раз уж я питаю слабость к палочникам, – ответил Фелл, ни на секунду не запнувшись. – Удивительные создания. Хотя я сомневаюсь, что где-нибудь на свете найдется хоть один представитель этого вида, выглядящий в смокинге столь же лихо, как ты, мой дорогой. Сссшнгкблядьдачтозанах… – Будем считать, что палочник оценил комплимент, хотя, признаться, почувствовал себя несколько блекло рядом с куда более впечатляющим экземпляром, – Кроули ухмыльнулся, сдерживая желание обернуться и проследить за тем румянцем, который, он был уверен, уже поднимался из-под воротника Фелла к щекам. Кроули отчаянно хотелось провести по нему языком. – Скажи-ка, кого благодарить за этот фрак – он изумительно подчеркивает твои восхитительные… запястья? (Кроули прекрасно знал, чему именно он хотел бы адресовать свои комплименты. Он хотел бы прошептать их в роскошные бедра Фелла – поблагодарить их за то, как аппетитно они наполняли брюки.) Блядь… ему нужно взять себя в руки, он ведет себя слишком напористо… он, вероятно, все портит… и, господи, ему отчаянно хотелось обернуться, чтобы увидеть… – Ты мне льстишь, мой дорогой, – прозвучал мягкий, бархатный голос Фелла. Это была не лесть, это была правда, ангел. – Ну… палочник мог быть слегка предвзятым, – пробормотал Кроули в ответ. Смешок Фелла заставил его ноги буквально подкоситься. – Полагаю, тогда я был бы… хм… скорее переросшей бабочкой-махаоном, – задумчиво произнес Фелл. В его тоне слышалась легкая обреченность, и Кроули хотелось стереть ее поцелуями – и прошептать ему прямо в губы, какой он прекрасный. Но они находились в переполненном концертном зале, до начала выступления оставались, вероятно, считанные секунды, а Кроули уже выбрал путь – использовать завуалированные энтомологические метафоры как форму флирта, и, если уж на то пошло, он был чертовски последователен. – Не-а… не бабочкой. Они красивые, да, но… Не такие прекрасные, как ты. – Знаешь, я подумал… подумал, ты был бы больше похож на орхидейного богомола. Орхидейный богомол… орхидейный богомол? Боже милостивый, возможно, все-таки существовала причина, по которой Кроули так долго был одинок. – Узнал о них сегодня на уроке ботаники. Они так же великолепны и уникальны, как цветы, которые используют для маскировки… дух захватывает, правда. Ладно, да… наверное, лучше не оборачиваться, потому что он был уверен, что его лицо вот-вот вспыхнет. Браво, Кроули. – А ты узнал, что они используют свою уникальную внешнюю привлекательность, чтобы заманивать добычу? – просто сказал Фелл – раздражающе прямо, словно прекрасно понимал, что делал. Словно эти слова не скользили по коже Кроули, как складки шелка, вызывая резкий всплеск жара в паху, от которого перехватывало дыхание, и сука-блядь, это заставляло его хотеть… всякого. – Похоже, ровно семь тридцать, мой дорогой. Твой выход. Кроули резко вернулся в реальность, когда ладонь Фелла мягко сжала его плечо. Он чувствовал, как тепло от нее проходило сквозь ткань пиджака прямо к коже. Чувствовал, как та концентрированная одаренность, что жила в этих пальцах, оставалась на нем даже после того, как рука опустилась. Давай. Шоу начинается… приведи мысли в порядок и не облажайся. Сжав Лилит покрепче и нацепив, как он надеялся, непринужденную улыбку, Кроули вышел на сцену под аплодисменты. Все его нервы, тревоги и посторонние мысли тут же схлопнулись в приглушенный гул на задворках сознания, когда он поклонился и развернулся к солирующему гобою за нотой для настройки. Концертное ля расплылось по тишине огромного зала, заполняя его пустоты. Уши Кроули чуть дернулись – как всегда, при малейшем колебании высоты. Он закинул Лилит на плечо, присоединился к гобою, и вскоре зал почти завибрировал от общего гула настройки. Кроули сел рядом с Би, поджав ноги под стул, и еще раз проверил все струны (по крайней мере, сегодня Лилит вела себя прилично). Когда оркестр снова замолк, ритмичный топот черных лакированных оксфордов возвестил о выходе профессора Фелла на сцену. Фелл поклонился публике – его волосы сияли короной белого золота в свете софитов, – затем повернулся и пожал Кроули руку. Теплые, мягкие, ловкие, притягательные руки… Их взгляды встретились лишь на мгновение; глаза профессора Фелла вспыхнули ярче и синее, чем Кроули когда-либо видел – быстрой искрой, словно спичка, чиркнувшая о коробок, – и тут же он отвел взгляд, снова повернувшись к залу. Кроули в основном отключился на вступительных словах перед концертом. Обычно это была череда благодарностей родителям или спонсорам и небольшой экскурс в историю музыки, которую им предстояло играть. Так что да, возможно, он не слишком внимательно слушал конкретные слова Фелла, пока тот оживленно болтал о программе вечера, но стоял он к оркестру спиной и… что ж, вид был просто охуенный. – Постарайся хотя бы следующие пятьдесят минут удерживать кровоток в верхней половине тела, ладно? – процедили Би сквозь зубы рядом с ним. – Заткнись, – прошипел Кроули в ответ, отрывая взгляд от Фелла, чтобы бросить на них косой взгляд. Уголки их губ едва заметно дернулись – максимум, на что Би были способны в плане улыбки. Еще несколько минут – и третья волна аплодисментов стихла; Кроули выпрямился на стуле, снова сосредоточив взгляд на Фелле, когда тот поднялся на подиум. Он поднял руки, на губах играла предвкушающая улыбка. По сцене прокатилась волна – десятки инструментов поднялись в позицию. В зале воцарилась тишина. Кроули следил за кончиком палочки Фелла, отсчитывающим темп. Три-и-четыре-и… Начали. Берлиоз зашел как надо. Живо, энергично, но при этом мрачно и драматично – ровно так и должен начинаться концерт. Дерзко, ярко, и мощная медь валторн даже пробрала Кроули мурашками до костей. В конце Фелл жестом пригласил весь раздел подняться для поклона… (сентиментальный ангел​​​​​​​​​​​​​​​!). К моменту финала на лбу Фелла выступили капли пота, медленно скользившие вниз по шее, и Кроули хотелось лишь одного – наклониться и лизнуть их там… уловить сладко-соленый запах кожи. После окончания первого номера последовала короткая пауза; Кроули сидел спокойно вместе со всеми, пока на сцену добавляли еще несколько ударных инструментов. Би наклонились вперед и включили маленькую лампочку, закрепленную на пюпитре. Одной из особенностей «Фантазии на тему Крысолова— было то, что в начале сценический свет полностью гасили, имитируя ночную тьму. Профессор Эпплгейт начинала играть за сценой, и ее вступление означало приход рассвета – свет медленно возвращался, подражая восходящему солнцу. Кроули обожал все, что когда-либо писал Корильяно, включая его музыку к фильму «Красная скрипка». Офигенный фильм. Возможно, Кроули всегда немного воображал себя кем-то вроде Фредерика Поупа. И разве это не чудесная картина – Кроули, вытягивающий из своей скрипки насыщенные, драматичные мелодии; рыжие волны волос падают ему на плечи и обрамляют лицо. Только вместо скрипки Поупа – его драгоценной «Виктории», которую он прижимал к телу во время игры, – рядом с ним был бы кто-то другой, вдохновляющий его играть: кто-то с изысканными платиновыми кудрями и глазами цвета океана, опускающийся перед ним на колени, прижимающийся щекой к его бедру и дразняще касающийся его сквозь ткань брюк, обещая куда больше, чем позволяла фантазия. Святойебаныйпиздецблядь. Кровь к мозгу… кровь к мозгу… кровь к мозгу… И тут погас свет – слава, блядь, всему. Корильяно сорвал у публики овацию стоя – более чем заслуженно. Один только костюм Профессора Эпплгейт был потрясающим: что-то вроде придворного музыканта эпохи Ренессанса с примесью стимпанка, и это на ней работало на все сто. А в игре на флейте она была просто чародейкой. Во время антракта Кроули нырнул за кулисы, чтобы надеть плащ и косу и подстроиться. Профессор Фелл был поглощен разговором с профессором Эпплгейт – за что Кроули был ему безмерно благодарен. Ему нужно было держать голову холодной перед «Пляской Смерти», а его все еще слегка трясло после их момента перед концертом. Орхидейные богомолы богомолами, но Азирафель Фелл был чертовски притягателен, а Кроули чертовски к нему тянуло – и он был уверен, что, если Фелл сейчас хотя бы посмотрит на него, он, нахер, самовозгорится. Когда их пятнадцать минут истекли, оркестр потянулся обратно на сцену, а вскоре следом вышел и профессор Фелл. Кроули на этот раз появился последним… ради драматического эффекта. Когда аплодисменты стихли, Кроули накинул капюшон. Он позволил Лилит свободно свисать в одной руке, а смычок держал в другой, выходя под свет софитов. Он медленно, зловеще прошел вдоль фланга скрипичной группы и остановился прямо перед профессором Феллом. Кроули услышал, как Фелл сдвинулся на подиуме за его спиной, услышал, как оркестр единым движением пришел в готовность… исходная позиция. Начала арфа… двенадцать ударов… полночь. Кроули считал их, поднимая Лилит. Он резко вдохнул на взмахе и повел смычок вниз, извлекая первые, восхитительно режущие тритонные аккорды – «дьявол в музыке»: резкое, напряженное созвучие, которое в старой теории считалось опасным и запретным. Флейта подхватила, вводя первую тему. Кроули скользнул к скрипкам, когда они повторили фразу, снова подняв Лилит на плечо для своего соло. Мелодия была зловещей и одновременно нахально-щегольской, тянущейся, и он входил в нее всем телом. Струнные отозвались эхом, и Кроули играл вместе с ними, подзадоривая всех широкими, театральными взмахами завитка и резкими движениями смычка. Так и шло все выступление: Кроули рыскал по сцене, бросал темные взгляды в зал из-под капюшона и подстрекал оркестр своим неистовством. На Фелла он тоже бросил не один взгляд – свет скользил по краю лица, выхватывая едва заметную улыбку, а руки жили своей партией, рисуя музыку в воздухе. Из-под капюшона Кроули видел как в первом ряду маленький ребенок пытался повторять дирижерские жесты профессора Фелла – это было так чертовски мило, что Кроули едва не забыл, в каком месте партитуры он, нахер, находится. Он улыбнулся и наклонился, сыграв пару фраз в его сторону. Ребенок рассмеялся, родители засияли, а Кроули уже снова ускользнул прочь. Наконец пьеса подошла к концу. Кроули услышал гобой Пеппер, подражающий крику петуха – рассвет, – его сигнал готовиться сваливать обратно в Страну Смерти. Он тяжёлым шагом вернулся к подиуму Фелла, точно как они репетировали, поставил ногу на край и направил своё последнее соло к маэстро — финальный призыв, куда более интимный, чем тому вообще полагалось быть. Поймав взгляд Фелла, Кроули подмигнул и готов был поклясться, что Фелл улыбнулся, прежде чем демонстративно отмахнуться от Жнеца Кроули, прогоняя его прочь. Кроули отступил, крадучись вниз по ряду скрипок, пока не добрался до последнего пюпитра – оттуда его наконец выпроводили настойчивыми тычками смычков. Смех публики опередил аплодисменты, когда Кроули быстро развернулся за кулисами, откинул капюшон и снова вышел на сцену для поклона. Во второй раз Фелл поклонился вместе с ним, а затем они оба направились за кулисы, чтобы Кроули мог избавиться от своего сценического снаряжения. – Ты был великолепен, мой дорогой. Такое ощущение, будто я только что пережил по-настоящему смертельно опасное приключение, – бодро пошутил профессор Фелл, отстегивая косу со спины Кроули. Кроули фыркнул. Господи, этот человек вообще настоящий? Не в первый раз он подумал о том, чтобы ущипнуть себя – на всякий случай, вдруг Фелл и правда ангел, а Кроули просто застрял в каком-то изощренном сне. – Более того, кажется, под конец я видел, как перед глазами пронеслась вся моя жизнь! – засмеялся Фелл, прежде чем принять скрипку и смычок, которые Кроули вложил ему в руки. И да, это было… чем-то. Теплое, нежное чувство разлилось у Кроули внутри, когда он смотрел, как Азирафель Фелл – бережно, словно нечто драгоценное – держал Лилит. Тем временем Кроули быстро снял плащ и перекинул его через вешалку. Кроули всерьез подумывал поцеловать своего профессора прямо здесь и сейчас. – Если бы только у меня была возможность убивать твои ужасные шутки, – ухмыльнулся Кроули, приподняв бровь, прежде чем принять инструмент обратно и в последний раз выйти на сцену. Им предстояло покорить еще целый Новый Свет до конца вечера. Иисус. Это он-то критикует шутки Фелла?!